RUN

      Девять утра.       Хосок понимает, что что-то не так, когда возвращается из душа, а будильник на телефоне Чимина одиноко надрывается, полностью игнорируемый своим хозяином.       — Соня, вставай! Тебя и стадо слонов не разбудит, правда?       Растрёпанная макушка Чимина, свернувшегося под одеялом в маленький сиротливый комочек, даже не шевелится.       — Ты можешь притворяться, но это не избавит тебя от разговора, Минни, — говорит Хосок уже громче.       Чимин не отвечает.       Да что с ним такое?       Хосок подходит к другу и тормошит его за плечо.       — Чимин?.. Чимини?! Чимин!!!       Ноль реакции.       Чёрт.       Хосок приказывает себе успокоиться.       Обычно Чимин неспокойно спит и много ворочается, но он мог принять снотворное перед сном.       Хосок поворачивает парня на спину и прижимается ухом к грудной клетке, ожидая услышать спокойное сердцебиение.       В грудной клетке — тишина.       Липкие щупальца паники туго сжимают лёгкие.       Дышать.       Хосок делает глубокий вдох и медленно выдыхает.       Дышать!       Нужно зеркало.       Хосок бежит к своей сумке за карманным зеркальцем и подносит его к носу Чимина. Сначала ничего не происходит. Затем зеркальная поверхность слабо запотевает.       Хосок опускается на кровать. Он снова пытается восстановить дыхание, растерянно глядя в одну точку перед собой.       Откуда-то издалека доносится звук будильника, который так никто не выключил. Это выводит из оцепенения. Хосок тянется к телефону, отключает назойливую мелодию и набирает номер генерального директора.       — ПиДи-ним. Нет, это Хосок. Срочно приезжайте в общагу. Чимин, его дыхание, оно… Я не знаю. Я просто не могу его разбудить.       

***

      Бан Шихёк влетает в комнату через полчаса. Он приводит с собой доктора Ли, который осматривает так и не очнувшегося Чимина.       Ещё через час парня грузят в чёрный микроавтобус с наглухо тонированными окнами. И увозят в одну из лучших частных клиник Сеула.       Хосок пытается уломать директора разрешить ему поехать с ними, но тот остаётся непреклонным.       Говорит: «Это бессмысленно». И приказывает сидеть в общежитии тихо, ожидая звонка.       Хосоку приходится сдаться.       Он сидит на диване в общей гостиной, а его голова заполнена хаотичными мыслями и предположениями, в которых одно хуже другого.       — Хоби-я, ты чего какой загруженный? — возвращает его к реальности взъерошенный сонный Намджун.       Хосок вяло рассказывает о случившемся, заставляя лидера потрясённо осесть на диван рядом с ним.       Маленькая стрелка на настенных часах медленно переваливает за 12, а от Шихёка так и нет новостей.       Большой палец левой руки начинает нарывать. Опуская глаза Хосок видит, что расковырял заусеницы, и вокруг ногтя скопилась кровь.       Хосок завязал с привычкой ковырять пальцы ещё до дебюта. Хотел, чтобы его руки выглядели безупречно.       Теперь его палец разодран до мяса.       Хосок наклоняет палец. Крупная капля летит штанину.       Где-то был пластырь. Надо бы залепить.       — Мы же не можем просто сидеть тут и ждать!       Хосок отрывается от созерцания изуродованного пальца на громкий взволнованный голос Чонгука. Он даже не слышал, как тот пришёл.       — Вдруг Шихёк-ним забыл про нас? Мы должны поехать. Джин хён, ну скажи ему!       Оказывается, Сокджин тоже здесь.       Хмурый Намджун умоляюще поворачивается к Джину, но тот многозначительно складывает руки на груди, явно занимая сторону макне.       — Шихёк-ним нас прибьёт за это, — констатирует Намджун с обречённым вздохом. — Хорошо хоть Тэхен у родителей, а Шуга хён… А где хён?       — Он вчера в студии остался, — на автомате отвечает Хосок.       — Зачем? Сегодня же воскресенье.       — Да опять свой микстейп переделывает, — говорит Сокджин. — Даже на рыбалку с нами не поехал.       — Понятно…       Намджун умолкает, и Хосок не сводит взгляда с его колеблющегося лица. Он понимает, перед каким выбором стоит его друг. ПиДи-ним дал ясное, да и вполне разумное распоряжение — не высовываться. Если их заметят у больницы, начнётся шумиха, к которой никто сейчас не готов. Да и вместо того, чтобы безрассудно срываться туда, они могли бы сами позвонить Шихёку. Это всё логично и правильно, но…       Намджун вдруг поворачивается к Хосоку и смотрит прямо в глаза. Хосок не знает, что такого он там видит, но в следующее мгновение лидер произносит:       — Ладно, ваша взяла. Сокджини хён, повезёшь нас?       

***

      Бан ПиДи встречает их в коридоре больницы осуждающим, но не особенно удивлённым взглядом.       — В этом нет никакого смысла. Доктор Юн взял анализы, но ещё ничего неизвестно.       Хосок не знает, кто этот доктор Юн.       — А когда будет известно? — быстро спрашивает он.       — Я знаю столько же, сколько и вы, — Шихёк устало трёт переносицу. — Неужели вы думаете, я бы не позвонил вам, как только…       Шихёк прерывается, глядя куда-то поверх Хосокова плеча. Хосок поворачивается и видит идущих к ним доктора Ли и ещё одного незнакомого человека в белом халате. Незнакомец держит серую папку в руках. Когда они подходят ближе, Хосок различает имя и общие данные о Чимине на обложке: дата рождения, пол, адрес общежития.       Тот самый доктор Юн?       — Шихёк-а, зайди-ка с нами в кабинет, — говорит доктор.       Парни тоже порываются зайти, но доктор Ли останавливает их:       — Только мы, ребята.       Когда через некоторое время мужчины выходят из кабинета, лицо Шихёка серое и безжизненное. Доктор Юн сказал, что все анализы Чимина в относительном порядке. Он здоров, за одним исключением: все процессы в его организме замедлились до минимума. Он будто погрузился анабиоз. Это первый подобный случай в практике доктора Юна и он понятия не имеет, что с этим делать. В понедельник будет собран консилиум врачей для изучения вопроса.       Ничего конкретного сейчас сказать невозможно.       Ни сроков. Ни прогнозов. Ни вероятностей. Вообще ничего.       Шокированным парням приходится отправиться домой ни с чем.       

***

      Не смотря на то, что Чимин находится в больнице, жизнь Bangtan Sonyeondan не замедлилась. Парни продолжают усердно тренироваться к камбэку и выступлениям в рамках расписания, хотя настроение у всех ниже плинтуса.       Кроме того они готовят запасной вариант. Они используют его, если Чимин не успеет проснуться.       Конечно, никто не говорит об этом так прямо. Парни называют это «на всякий случай».       Чимина они не навещали с того самого дня, не считая Чонгука и Тэхена, заглянувших к нему ненадолго в следующие выходные.       Шихёк лично обговорил ситуацию с семьёй Пак, мемберами и основными лицами компании. Единогласно приняли решение удерживать происходящее втайне от общественности настолько долго, насколько это будет возможным. Все надеялись, что врачам удастся вернуть Чимина в сознание или он, возможно, очнётся сам, так же неожиданно, как и заснул.       А это значило сокращение всех визитов до минимума. Только чудо помогло парням не попасться никому на глаза в первый раз. Второй раз им так повезти не могло.       Чимина разрешили навещать максимум раз в неделю, но только по двое-трое и рано утром, когда на территории больницы практически безлюдно и риск быть узнанными относительно невелик.       

***

      22:15.       С приближением ночи Сеул превращается в живое море, пульсирующее разноцветными огоньками. Ярко светят фары непрерывно проносящихся по автострадам автомобилей. Загораются уличные фонари. Мигают неоновые вывески на фасадах. Одно за другим вспыхивают окна многоэтажек. Этот многоликий искусственный свет настолько режуще-яркий, что задери голову к звёздам — не увидишь ни одной.       И тишины не обретёшь здесь тоже: рёв моторов, музыка ночных клубов и забегаловок, разрывающие воздух сирены скорой помощи — всё сливается в монотонный шум, не давая возможности слышать даже собственные мысли.       Хосок встаёт и плотно закрывает окно, обрывая все раздражающие внешние звуки.       В палате царит полумрак. Тихо попискивают приборы, тускло мерцая маленькими жёлтыми лампочками. Замедленно пульсирует линия биения сердца Чимина на мониторе.       Чимин продолжает спать.       Хосок приходит сюда каждый вечер, наплевав на общую договорённость о посещениях. Остальные уверены, что он помогает сестре в магазине* с подготовкой новой коллекции.       Две дежурные медсестры, работающие здесь посменно, любезно согласились пускать его после отбоя и дали честное слово никому не рассказывать. Возможно, за эту услугу ему пришлось пообещать пару билетов на концерт. В любом случае, эта цена не так уж и велика.       Рискует ли Хосок, доверяясь медсёстрам и пробираясь в больницу украдкой, как ночной воришка, спрятав лицо в тени большого чёрного капюшона?       Конечно, рискует.       Может ли он заставить себя остановиться?       Пожалуй, на это он не хочет отвечать.       Так что сейчас, как и каждый предыдущий вечер, Хосок сидит у койки Чимина. Он держит маленькую ладошку в руке, бездумно поглаживая её большим пальцем. Всматривается в расслабленное лицо, освещённое огнями города через приподнятые жалюзи.       Кажется, ещё немного — и Чимин проснётся.       Но он не просыпается.       Обычно, Хосок рассказывает ему, как прошёл день.       Рассказывает о мемберах, о репетициях, о работе над музыкой. Рассказывает, кого видел, что нового узнал.       Болтает всякую чушь. Всё, что приходит в голову.       Он старается держать позитивный тон, в надежде, что Чимин слышит, и это каким-то образом поможет ему очнуться.       Ведь были же все эти фильмы, где главный герой шёл на знакомый голос в темноте, и в итоге приходил в сознание?       Вот Хосок и болтает.       И пусть у него нет никаких оснований, кроме дурацких фантастических фильмов, он всё же надеется, что это может сработать.       Но сегодня всё немного иначе.       Сегодня слова не складываются.       Вот уже больше часа он просто сидит и молчит.       Прошла неделя, а доктор Юн и его коллеги только разводят руками, продолжая придумывать новые и новые схемы лечения.       Хосок подозревает, что они тычут пальцем в небо.       Прошла уже целая неделя, но никаких результатов она не принесла.       Целая неделя дала им целое ничего.       Хосок вздыхает.       — Чимини, я, правда, не хотел говорить об этом. Но нам очень тяжело. Мы с Джин хёном стараемся разрядить атмосферу, как-то подбадривать, но это слабо помогает. Все очень тоскуют по тебе, и, что самое ужасное, никто не понимает, что делать. Это чувство бессилия, оно… Это невыносимо. Мы не были готовы к такому, никто из нас. Мы даже представить не могли. У нас и раньше бывали трудные времена, но мы со всем справлялись. Мы были вместе, и у нас всегда был план, а сейчас, сейчас это не то, что от нас зависит. И после каждого провала врачей, всё становится только хуже. Надеяться на лучшее становится всё сложнее. Я вижу это в глазах парней, я вижу, как надежда тает, совсем понемногу, но это происходит, я чувствую это во всём. На Чонгуки совсем смотреть жалко. Остальные ещё хоть как-то держатся, а он… Сам его знаешь. Я каждый день ему обещаю, что всё будет хорошо, что ты точно поправишься. Так что ты уж давай, не подводи меня, Чимини.       Хосок заставляет себя улыбнуться, но мышцы лица не слушаются и уголки губ упрямо опускаются вниз. Похоже, его внутренняя батарейка начинает разряжаться.       — Я бы поменялся с тобой местами, если бы мог, — шепчет Хосок скороговоркой, едва слышно, будто делится страшным секретом. — Ты нужен им больше сейчас. Они так растеряны и напуганы, а ты бы утешил их. Утешил так, как я не умею. Ты бы окружил их мягкостью и заботой, ты бы подобрал верные слова, понимаешь? Ты в этом действительно хорош, а я не такой, я в этом бесполезен. Минни, лучше бы я здесь лежал, а не ты.       Лицо Чимина всё так же беспристрастно. Пульс бьётся однообразно. Даже ресницы не дрожат.       Бессмысленно продолжать убеждать себя, будто Чимин что-то слышит. Не слышит он. Ни слова не слышит, всё это время не слышал, пока Хосок, как дурак, всё говорил и говорил в пустоту.       Хосок обнимает себя руками, и, наклонившись, утыкается лицом в Чиминов живот, укрытый пропахшим больницей одеялом.       — Мне тебя не хватает, Минни, — плечи Хосока начинают судорожно подрагивать. — Мне тебя так не хватает.       

***

      Хосок выходит из палаты полчаса спустя и натыкается на Намджуна.       — Я так и знал, что ты каждый вечер сюда мотаешься, — говорит лидер. — Хотя про сестру ты это ловко приду…       Он запинается, пристально глядя Хосоку в лицо.       — Так, Хоби-я, давай-ка поговорим.       Намджун заталкивает друга обратно в палату и закрывает дверь.       — Хоб-а. Я беспокоюсь за тебя. Ты переживаешь всё в себе, а так не должно быть. Да, нам всем плохо, но это не значит, что ты должен молчать и плакать украдкой ради нас. Ты не должен быть сильным ради нас, не теперь. Я не хочу, чтобы с тобой стало то же, что и с Чимином.       Намджун устало опускается на стул.       Пойманный с поличным Хосок молчит. Бессмысленно отпираться. Покрасневшие глаза выдали его с головой.       Лидер рассеянно косится на Чимина.       — Хоби, он ведь плакал тогда. Накануне того, как всё это случилось. Потому я его на великах и позвал.       — Разве? — тут же оживляется Хосок, хватаясь за возможность соскочить с неудобной темы, обсуждать которую он не готов ни с кем. — Но Чимин сказал, что вы договорились покататься. Он же ходил предупредить нас с Тэхени, когда мы практиковались.       — Эм… Как? Не может быть. Нет, он не мог. Я тогда шёл в студию, когда он на меня налетел. Ты же знаешь, мне нравится приходить в субботу, я хотел спокойно поработать кое над чем… А Чимин бежал откуда-то и так сильно рыдал. Он был полностью разбит, выглядел ужасно. Я никогда не видел, чтоб он так плакал. И что случилось — не захотел говорить. Вот я и решил вытащить его, проветриться, хоть он и сказал, что вы собирались заниматься. Но он точно не ходил предупреждать вас, я же всё время был с ним. Потому и sms тебе скинул, чтоб ты его не искал.       — Вообще-то, это он уже вечером сказал…       Хосок не знает, почему, но рассказ Намджуна сильно задевает его. Может быть потому, что Чимину действительно было так плохо, но он умолчал об этом? Чимин всегда ему всё рассказывал. У него никогда не было проблем с тем, чтобы прямо выражать свои чувства, и это та вещь, которой Хосок старался у него научиться. И только в последнюю неделю всё пошло под откос. Только в последнюю неделю всё стало… другим.       — Намджун, он сказал, что не стал отвлекать нас, потому что мы танцевали. Сам я его в офисе не видел. Значит, он ходил к нам до тебя или соврал, что ходил? Тогда откуда он знал, что мы были с Тэхеном? Не понимаю.       — Мы не узнаем, пока он сам нам не скажет.       — Если скажет…       — Хоби, даже не смей. Конечно, скажет. Он очнётся, вот увидишь. Нам остаётся только ждать, это всё, что мы можем сейчас.       Хосок поджимает губы. Говорить или нет? Он никогда никому не выговаривался, кроме Чимина. Как бы Хосок не уважал и не дружил с мемберами, откровенничать с Чимином всегда было как-то легче. А сейчас он вне зоны доступа. Хосок остался наедине со своими демонами, пожирающими его изо дня в день. Ещё немного — и дожрут полностью.       Он решается.       — Знаешь, Джун… Это я во всём виноват. Ты говоришь, мы не можем ничего сделать сейчас, но я мог сделать раньше. Чимин говорил мне, что не может выспаться. Да я и сам видел, что ему всё хуже. Отправил его к доктору Ли, тот выписал таблетки. Ну, и всё. Я больше ничего не сделал, понимаешь? Даже не особо следил, принимает ли он их. А может, этого вообще было недостаточно? Потому что я думаю, что мучился он не только из-за недосыпа. Было кое-что ещё, о чём я должен был поговорить с ним. Я был обязан поговорить с ним об этом, но сознательно не стал. Не стал, потому что… Потому что я…       Хосок умолкает, вспоминая то самое утро. Он проснулся от странных звуков. Сначала ничего не понял, а потом дошло. Это был Чимин. Он метался по кровати и стонал.       Сначала Хосок подумал, что тому снова снится кошмар, и хотел разбудить. Но как только он протянул руку, Чимин вдруг сладко выдохнул его имя.       «Джей Хоуп».       Хосок так и замер с протянутой рукой. А Чимин продолжал. Он не выглядел так, будто происходит что-то неприятное. Он стонал так, будто…       Взгляд Хосока метнулся к паху друга. Одеяло сползло к ногам, а тонкие пижамные штаны не скрывали того факта, что видел Чимин далеко не кошмар.                     — Хён, хён, — снова доносится из Чиминова рта.       Хосок ошарашено опускается на свою кровать и сглатывает, не сводя с Чимина глаз.       Чимини видит влажный сон. И выстанывает его, Хосока, имя.       Он не может поверить, что это происходит.       Чимин снова вскрикивает «Джей Хоуп», содрогается всем телом и затихает.       Твою мать.       Телефон на тумбочке Чимина начинает назойливо пиликать.       Хосок не шевелится. Он просто ждёт, не знает чего.       Что он должен делать? Как реагировать?       — Что?       До Хосока не сразу доходит, что Чимин проснулся. Он не успел придумать, что говорить.       — Я… Ты… Мне показалось, что ты… что ты звал меня во сне. «Джей Хоуп». Ты говорил: «Джей Хоуп».       На лице Чимина секундное замешательство, прежде чем его щёки и шея покрываются красными пятнами.       — М-мне, н-наверное, кошмар снился. И я звал тебя, ну, на помощь.       Соврал. Хосок не может его винить. Он и сам кое о чём не договаривает.       — Да, наверное. Я первый в душ, ладно?       — Ага.       Хосок позорно сбегает в ванную комнату.       Так быстро и отчаянно он ещё никогда не дрочил.       Да, он не договаривает.       Не договаривает о том, что уже несколько лет подряд представляет одного и того же человека, лаская себя в уединении.       Объект его вожделения находится на расстоянии вытянутой руки — и на расстоянии многих тысяч световых лет одновременно.       Чимини.       Хосок хорошо запомнил тот день, когда поехал забирать его с вокзала.       Стояла середина мая. Было не очень жарко и не очень холодно, в общем-то, так, как он и любит.       Намджун и Юнги снова скандалили из-за какого-то пустяка. Хосоку иногда казалось, что, в конце концов, эти двое либо убьют друг друга, либо поженятся. Он был рад, что ему поручили встретить новичка. Это дало ему возможность свалить из общаги в самый разгар войны, оставив враждующие стороны под присмотром Сокджин хёна — тот наблюдал за боевыми действиями, меланхолично подперев голову рукой и потягивая апельсиновый сок через трубочку.       У Хосока не было никакого предвкушения или предчувствия, что предстоящая встреча будет особенной или нечто особенное ему принесёт, ничего такого. Но когда он впервые увидел Чимина, его первой мыслью было «ему точно 16?», а второй «какой же он миленький».       Хосок был абсолютно очарован.       Очарован и детской робостью, и пухлыми щёчками, и мягким голосом. Очарован по-щенячьи доверчивыми глазами — с дьявольски-озорными искорками, пляшущими где-то в их тёмной глубине.       Хосок слышал, что Чимин серьёзно занимался танцами, так что найти общую тему для разговора не составило труда. В итоге, они проболтали всю дорогу до дома, а к концу дня ему уже казалось, что он знает Чимина всю жизнь.       Он довольно быстро понял, что этот малыш куда сильнее, чем кажется на первый взгляд, и что за ангельским лицом и преувеличенной стеснительностью скрывается огромная внутренняя сила, неутолимая жажда жизни и желание заявить о себе миру. А безумная страсть и неоспоримый талант к танцам и вовсе не оставили Хосоку никакого шанса устоять.       Хосок никогда не мог понять слепой ненависти Чимина к самому себе, не имевшей под собой никаких оснований.       Он не мог им налюбоваться.       Он его просто обожал.       Несмотря на прекрасные отношения с сестрой, она всё же относилась к Хосоку как к ребёнку, так что он всегда мечтал о младшем брате.       И вот у него появился Чимин. Его маленький Чимин.       Хосок даже не заметил, в какой момент начал считать Чимина «своим». Но в этом не было ничего странного — так он себя убеждал. Они были друзьями, очень близкими друзьями, и Чимин доверял ему, а Хосок чувствовал свою ответственность и наслаждался тем, как взрослеет и расцветает его малыш у него на глазах.       Чимин вдохновлял. Чимин заряжал энергией. Чимин заставлял его сердце радостно биться, а улыбку саму наползать на лицо.       Это были невероятные чувства.       Руки Хосока так и тянулись к нему.       Чимин часто выговаривал ему за излишнюю тактильность.       «Я не могу быть мужественным из-за тебя!» — ворчал он полушутливо, полусерьёзно, покрываясь самыми очаровательными красными пятнами, какие Хосок когда-либо видел, тем самым побуждая тискать и комфортить ещё сильнее.       Хосок отвечал, что не может иначе с таким малышом, в очередной раз хватая детские щёчки, называя миленьким и целуя в макушку.       Утверждая это, он ничуть не лгал и не лукавил.       Хосок всегда знал о своих предпочтениях, но никогда не думал о Чимине в этом смысле. Чимин был ребёнком. Чимини был его маленьким малышом, и единственное, чего хотел Хосок, чтобы тот был максимально счастлив и здоров.       Он холил и лелеял своего Чимини, как самый нежный и хрупкий цветочек, только-только набирающийся сил. Он знал, что Чимин способен добиться многого. Он верил в него и хотел поддерживать во всём. Он ухаживал за ним, согревая солнечным смехом, бережно укутывая вниманием и обильно удобряя всей любовью, на которую был способен.       Иногда он задумывался, что в его одержимости было что-то ненормальное.       Иногда эта одержимость пугала его, ведь он не мог подобрать ей точного объяснения.       А потом всё перевернулось.       Или всего лишь встало на свои места.       В любом случае, Хосок знал, когда это произошло.       Они готовились к туру WINGS.       Чимин начал репетиции хореографии к своему соло, и Хосок, как это часто бывало, заглянул оценить его успехи. Он встал в дверях тренировочной комнаты, наблюдая тихо, чтобы не мешать.       Играла музыка.       Чимин танцевал.       На нём была старая невзрачная футболка и свободные спортивные штаны. Это абсолютно не подходило сексуальной энергии танца а, наоборот, смазывало впечатление. Но в повседневной жизни Чимин никогда особенно не гнался за модой, отдавая предпочтение удобству. На самом деле, в тот день он был всё тем же Чимином, что и обычно. Да и репетиция с этим танцем была не первой, которую застал Хосок.       Но всё же, что-то в нём неуловимо изменилось.       Хосоку показалось, что он видит Чимина впервые.       А тот вдруг заметил его взгляд и лучезарно улыбнулся, не прекращая движения.       Хосок на автомате отзеркалил улыбку в ответ, подбадривающе кивая.       — Секси! — с восхищением присвистнул непонятно откуда появившийся Намджун. — А я и не заметил, как наш Чимини повзрослел.       — Да, повзрослел, — только и смог тогда выдавить из себя Хосок.       Но если бы кто-то посмотрел в тот момент на его душу, он бы увидел, как стремительно и без оглядки несётся она в преисподнюю.       Так всё и началось.       К чувствам обожания и заботы примешалось сладко-горькое желание.       Чимин продолжал по-детски наивно доверять ему, пока Хосок задыхался от далеко не детских фантазий.              Хосок всегда знал о своих предпочтениях.              И не было ничего удивительного в том, что научился виртуозно это скрывать.              Скрывать подобные вещи довольно просто, когда твои желания расплывчаты и направлены на привлекательные силуэты из толпы — на мгновение мелькнувшие и тут же вылетающие из головы.       Когда у желания появляется конкретное лицо — жизнь становится похожей на непрекращающийся кошмар.       Хосок пытался всё исправить: пытался остудить голову, пытался сдерживать свои фантазии, пытался снова увидеть в Чимине прежнего малыша — или хотя бы вернуть себе восприятие Чимина как малыша.       Но это не работало, да и работать не могло.       Всё было предельно просто.       Чимин перестал быть ребёнком. Он действительно повзрослел.       За бесконечной суетой и усталостью их загруженных будней, Хосок не заметил, что его драгоценный цветок полностью распустился.       И Хосок уже переступил черту, возврата из-за которой не было предусмотрено.       Он понял, что Чимин не просто подходит ему как друг, брат или сосед по комнате.       Чимин подходит ему целиком и полностью, во всех возможных смыслах и определениях.       Такой манящий и чарующий. Нежный — и в то же время обжигающий.       Податливый — и дразняще-неприступный.       Именно такой, какой Хосоку нужен.       Такой, какого Хосок хочет.       Идеальный.       Хосок оказался запертым в ловушке.       Он хотел обладать Чимином так сильно, что иногда его сердце, казалось, вот-вот — и взорвётся. Иногда это чувство становилось настолько невыносимым, что хотелось выть. Выть от безысходности.       Чимини оказался самым желанным запретным цветком, как та роза под стеклянным колпаком в дальней комнате мрачного замка**.       Смотреть можно.       Трогать нельзя.       Чимини сводил Хосока с ума.       На сто процентов гетеросексуальный и совершенно не заинтересованный в Хосоке Чимини…              Хосока трясёт. Он прижимается лбом к стеклу душевой кабинки. Стекло разогрето горячим паром и нисколько не остужает голову.       А он-то думал, что смог с собой справиться…       Но почему Чимин видел этот сон? Что это значит? Значит ли это хоть что-нибудь?       Хосок смывает улики своей слабости и наспех вытирается, обматывая полотенце вокруг бёдер.       С трудом нацепив на лицо беззаботную улыбку, он возвращается в комнату.       Чимин сидит на кровати, глядя прямо перед собой. Вид у него не очень. Хосок обдумывает, должен ли он что-то сказать. Может быть, Чимин догадывается, что Хосок увидел лишнего. Может быть, он не хочет это обсуждать. А может он хочет, только не знает, как начать. Хосок старается вести себя как обычно и даже напевает первый пришедший в голову мотив, чтобы показать, что он в любом случае спокоен.       Он решает не заговаривать первым. Такая маленькая сделка с совестью — оставить решение проблемы на усмотрение Чимина. Если тот посчитает нужным, он сам рано или поздно расскажет. Тогда Хосок обязательно выслушает. И к этому моменту уже придумает, что сказать.       Чимин не шевелится. У него такое растерянное лицо.       Хосок берёт телефон с тумбочки.       Нет, так нельзя. Надо сказать хотя бы что-нибудь.       Хосок присаживается рядом с Чимином.       — Чимини, слушай…                     — Кое-что случилось незадолго до… Не знаю, связано ли это с состоянием Чимина, — Хосок отводит глаза, избегая смотреть на лидера. — Ему кое-что снилось, и я это увидел. Я попытался разговорить его, но он закрылся. А я знал, что должен был разобраться с этим. Должен был, но не стал, потому что боялся. А после этого сна, на следующий день всё стало только хуже. Но я так и не смог пересилить себя. Ты, наверное, ничего не понял, но просто поверь, я мог что-то сделать, но испугался. Я на самом деле больший трус, чем ты думаешь, Намджун.       Хосок со злостью ударяет кулаком о стену. Висящая на стене дешёвая картина с простым пейзажем падает на пол.       — Хосок-а.       Намджун встаёт и поднимает упавшую картину.       — Ты хорошо умеешь скрывать чувства, — продолжает он, аккуратно вешая её обратно на гвоздь и внимательно рассматривая пейзаж. — Но я, возможно, знаю, что у тебя к нему на самом деле. Я, может, и рассеянный, но не слепой.       Хосок испуганно замирает, а Намджун продолжает:       — Не бойся, я никому не говорил. И я могу только догадываться, что между вами двумя происходило. Но послушай меня. Ты сделал, что мог, правда. Ты же его знаешь, если он чего-то не хочет, его заставить невозможно. Если он не хотел обсуждать тот сон, ты бы из него и клещами не вытянул. Так что твоей вины здесь нет. Давай вернёмся в общагу, пожалуйста. Чимин бы разозлился, если бы узнал, что ты изводишь своё здоровье из-за него. И нам тут нечего делать.       Хосок кивает, соглашаясь. Но что-то в глубине души подсказывает, что Намджун ошибается, говоря о его невиновности.       Прав лидер только в одном — сейчас они действительно абсолютно беспомощны и бесполезны.       

***

      Домой парни уезжают вместе на машине Хосока, так как в больницу Намджун приехал на такси. Всю дорогу никто из них не роняет и слова, каждый погруженный в свои мысли.       Только в коридоре общежития Хосок всё-таки решается спросить.       — Намджун-а. Когда ты понял? Ну, обо мне. Что Чимин… Что я…       — Что ты любишь его?       Хосок вздрагивает от того, как легко и просто Намджун это озвучивает. Из уст другого человека эта несомненная правда звучит как приговор.       — Хён. Я уже и не помню. Давно? Да, пожалуй, давно. Я иногда думал, что может вы уже вместе. Вы же, порой, так ведёте себя… И Шуга хён даже как-то спрашивал, не знаю я ли чего о вас.       Внутри у Хосока всё опускается. Неужели всё настолько очевидно? Неужели он настолько очевиден? Значит, и Чимин мог догадаться?       — Нет, мы не вместе, Намджун. И Чимин… я надеюсь, он не знает, — Хосок вздыхает. — Пока он доверяет мне, но если узнает, ты сам знаешь, всё станет иначе. Всё станет неловким, даже если он постарается вида не подать, а он постарается. А я не хочу его терять, я согласен быть хотя бы другом. Быть кем-то большим для него мне всё равно не светит. Так что я никогда ему не признаюсь. Это безнадёжно… Осуждаешь меня?       — За что?       — За то, что я такой. Неправильный.       — Осуждать за любовь к кому-то… Я думал ты лучшего обо мне мнения. И ещё, хён. Я бы не был так уверен насчёт нашего Чимини. Ты умный парень, но так увяз в своих страхах, что многого не замечаешь.       — О чём ты говоришь?       — Подумай сам.       Намджун похлопывает Хосока по плечу, и удаляется, оставляя друга растерянно смотреть ему вслед.