RUN

Бог — одинокий ребёнок, Брошенный всеми в пустом магазине игрушек. Бродя среди полок, убивающий время, Понимая, что взрослым не нужен, Он собрал уже тысячи конструкторов разных, Он распечатал всех кукол. Но он всё ещё ищет детали для пазлов, Он всё ещё ходит по кругу. © «Вселенная бесконечна», Noize MC.

      Новое утро встречает Чимина гнетущей тишиной.       Мастера нет, и судя по тому, что его часть кровати не смята, он даже не возвращался. Или не заходил в комнату.       Чимин старается не думать о том, каким неприятным и тоскливым оказывается этот факт.       Желудок жалобно урчит. Парень выбирается из-под одеяла и, как есть, взъерошенный и помятый, плетётся на кухню, немного надеясь, что Мастер всё-таки вернулся и готовит завтрак.       В прохладных коридорах особняка его пробирает лёгкий озноб. Чимин уже жалеет, что не разделся перед сном. Ещё одна причина, по которой он всегда любил спать только в нижнем белье. Твои движения не скованны, ничто не давит, ты не потеешь и, как следствие, не мёрзнешь, покинув тёплое одеяло. Спать без лишней одежды гораздо более комфортно, да и подниматься утром становится немного легче.       Чимин заходит на кухню, но Мастера нет и там.       Есть только Костюм. Его старый знакомый Костюм. Сидит за столом неподвижно.       — А где Мастер?       — Там же, где и всегда.       Чимин замирает.       — И где же?       Костюм пристально смотрит на Чимина и коротко отрезает:       — Он занят.       Так же, как и всегда?       — Так он каждое утро куда-то уезжает?       Костюм игнорирует вопрос, и Чимин практически видит глухую стену, мгновенно выросшую между ними. Наверное, тот понял, что Чимин не в курсе всего, и решил не говорить лишнего.       Чимин проходит к холодильнику и достаёт оттуда бутылку кефира. Он наливает кефир в стакан с полки над раковиной. Подходит к столу. Садится на стул. Ставит стакан перед собой. Начинает рассматривать непроницаемое лицо Костюма. Они снова молчат.       Эта сцена почти такая же, что и в тот раз, когда Чимин убежал. Может, даже стакан тот же самый. Только в нём теперь кефир, вместо воды. А на столе — корзина с яблоками.       Костюм бросает короткий взгляд на корзину. Скорее всего, он тоже провёл параллель.       Чимин думает, что если этот Костюм его и ненавидит, то теперь у него хотя бы причина есть.       — Как голова?       — Нормально.       — Извини, что ударил тогда.       — Забудь.       Как всегда «многословен».       — Я ведь тебе не нравлюсь?       — Мне всё равно.       Чимин вздыхает. Крутит в руках стакан, ставший холодным из-за кефира. Он вдруг вспоминает тот день, когда Хосок открыл ему правду о себе.       — Это ты схватил меня. Когда Хоби хён признался, что он Мастер. Ты схватил меня, и я думал, ты хочешь что-то сделать со мной.       — Ты начал падать. Я подхватил. Но на тебя истерика накатила, ты забрыкался. Пришлось держать.       Вот как. Чимин разглядывает Костюма недоверчиво. Он, правда, смутно помнит те события. Он был не в себе.       — И всё же, я тебе не нравлюсь.       — Ты нравишься Мастеру. Это всё, что имеет значение.       Костюм умолкает, но умолкает уже не так категорично, как в предыдущий раз. В воздухе витает недосказанность и Чимин не спешит с новыми вопросами. Он почти уверен, что прямо в этот момент Костюм раздумывает, стоит ли говорить нечто ещё. И не ошибается.       — Пока ты здесь, Мастер доволен. А я доволен, когда доволен он.       — Пока я здесь? — ухватывается за фразу Чимин. — Всё это существует, пока я здесь. Если бы меня не было, не было бы ни тебя, ни Мастера.       Костюм бросает на Чимина нечитаемый взгляд.       — Что? Почему ты так смотришь, ты не согласен?       Молчание.       — Ты собираешься объяснить?       — Я не должен был говорить с тобой, — заявляет Костюм, вставая. — Вижу, с завтраком у тебя нет проблем, так что я могу идти. И даже не пытайся снова что-нибудь выкинуть. Не знаю, как тебе удалось выбраться в тот раз, но стена теперь охраняется по периметру.       Костюм уходит, оставляя Чимина одного. Чимин подскакивает и от злости пинает стул. Стул с грохотом падает на спинку.       Нет, он не собирался бежать. Хватило и в прошлый раз приключений. Но почему они относятся к нему как к ребёнку? И Мастер, и его Костюмы, и этот вот. Всё что-то не договаривают. Что-то скрывают. Как будто он не заслуживает знать правду, в чём бы она не заключалась. Мастер же рассказал ему об этом месте, так что ещё не так?       Чимин ставит ни в чём не повинный стул на место. Выпивает кефир, сосредоточенно моет стакан. В сад идти не хочется. Не хочется видеть эти морды. Может, побродить по особняку? Он видел только несколько комнат. А ведь особняк гораздо больше.       Вытерев руки, Чимин берёт большое красное яблоко, и направляется исследовать бесконечные коридоры. Даже если заблудится — плевать. Эти исполнительные придурки потеряться ему точно не дадут.       

***

      Он бродит из комнаты в комнату довольно долго, чтобы успеть проголодаться вновь. Снова и снова он обещает себе, что очередная комната будет последней, и он вернётся на кухню, но каждый раз не держит обещание. Ему всё больше и больше нравится эта неизведанная часть особняка. Каждая комната кардинально отличается друг от друга интерьером, будто дизайнер пробовал себя в разных стилях, пытаясь подобрать свой собственный. Классика, ретро, поп-арт, барокко, хай-тек, ар-деко. Комнаты, стилизованные под традиционную Японию, Скандинавию, Англию. Даже африканский стиль со странноватого вида деревянными идолами по углам. Чимина увлекает каждая мелочь: он листает книги с резных полок, рассматривает металлические статуэтки, трогает ткань бархатных штор, гладит мгновенно согревающуюся от тепла рук кожу диванов. Одна из комнат заполнена покрытыми белыми простынями музыкальными инструментами. В другой стоят тренажёры. Чимин не может понять, почему при всём этом многообразии Мастер продолжает тянуться к залу — к пустому, холодному залу, похожему на камеру одиночного заключения.       Конечно, там вполне уютно, когда зал наполняет музыка, и убаюкивающе мерцают свечи.       Там уютно, когда Чимин, лениво распластавшись на диване, увлекает Мастера в свои объятия и тягуче целует.       Уютно, когда они танцуют или валяются по полу в шутливой схватке, задыхаясь от смеха, пытаясь одолеть один другого…       Но Мастер сказал, что любил приходить туда и раньше.       Чимин никогда бы не пошёл в это место в одиночку. Скорее всего, он бы умер от тоски в первый же вечер.       Он отвлекается от мыслей, натыкаясь на любопытную дверь. На самом деле, она ничем не отличается от других. Только узорная бронза круглой ручки основательно потёрта, будто кто-то брался за неё много раз. Чимин ни за что бы не заметил, не будь всё остальное в особняке идеально правильным и лишённым изъянов. А эта потёртая ручка сияет своим несовершенством как фонарь в темноте.       Чимин уверенно поворачивает ручку и толкает дверь вперёд. За дверью — узкие, уводящие вверх, деревянные ступеньки.       Деревянные ступеньки — что-то новое для воплощённого из мрамора особняка.       Он находится на третьем, последнем этаже. Значит, эти ступени ведут на чердак? Чимин медленно поднимается вверх, бредя осторожно и наугад в полумраке. Ступеньки под ногами скрипят.       Наверху его встречает маленькая пустая комнатка. Ещё одна деревянная дверь расположена в стене напротив. И пара окон в боковых стенах. Чимин выглядывает в одно из них.       За окном — пологая крыша особняка, сад, стена, за стеной — Город. Уже ставший привычным серо-зелёный пейзаж. Чимин видит кусок проспекта, по которому медленно и бестолково бродят Местные. Глаз цепляется за одного из них. Мужчина в потрёпанном сером костюме стоит в телефонной будке и растерянно держит трубку в руках. Похоже, он совсем не понимает, что с ней делать. Удивительно, что он вообще додумался её взять. В конце концов, мужчина роняет трубку и плетётся куда-то прочь, сливаясь с остальной такой же безликой, смазанной массой.       Чимину по-настоящему жаль этих неприкаянных. Если они и были нормальными когда-то, теперь по какой-то причине разум покинул их, а лица оказались стёрты. Они выглядят как марионетки, потерявшие своего кукловода. Здесь, в надёжных стенах особняка, где не нужно переживать за свою безопасность, Чимин впервые задумывается, кто они такие и что с ними произошло. Ещё один вопрос, остающийся без ответа.       Он переключает внимание на сад. Вдоль стены, с пасмурными мордами, расхаживают Костюмы. Стирают пот с широких блестящих лбов. Тянут, ослабляя, удушающие галстуки. Несмотря на палящее солнце, стерегут драгоценный цветочек своего хозяина. Чимин хмыкает, закатывая глаза. Надо бы сказать хёну, чтоб разрешил бедолагам носить что-нибудь полегче. Или не говорить…       Чимин отрывается от окна, направляясь к закрытой двери. Берётся за ручку, но та не поддаётся. Чимин дёргает ещё пару раз. Закрыто. Он замечает большую замочную скважину. Встаёт на колени и заглядывает в неё.       В замочной скважине появляется глаз.       Чимин вскрикивает и шарахается назад, больно приземляясь на пол задницей и локтями.       Сердце колотится как сумасшедшее.       Парень встаёт на карачики, подползает к двери и снова опасливо заглядывает внутрь.       Он видит комнату, похожую на детскую. Большая кровать завалена мягкими подушками. Стены увешаны яркими плакатами, всевозможные игрушки и конструкторы аккуратно расставлены на полках и на полу.       Посреди комнаты на пушистом розовом ковре сидит ребёнок — мальчик, лет восьми — и внимательно смотрит на дверь. Он кажется Чимину смутно знакомым.       — Эй, — громко зовёт Чимин. — Привет?       Ребёнок не реагирует.       — Я Чимин. А тебя как зовут?       Ребёнок слегка приоткрывает рот, но больше не шевелится и молчит.       — Почему ты здесь? — Чимин старается звучать как можно мягче. — Ты можешь открыть дверь? Я не причиню тебе вреда.       — Я знаю, что не причинишь, — вдруг подаёт голос ребёнок.       — Тогда открой?       — Не могу. Ключ у него.       Чимин не знает, что и думать. Зачем Мастер скрывает от него ребёнка?       — Как тебя зовут?       Ребёнок подползает немного ближе. И где же Чимин его видел?       — Хосок. Меня зовут Чон Хосок.       Чимин теряет дар речи. Он понимает. Узнаёт. Он видел этого ребёнка на фотографиях. На детских фотографиях Хосока. Что это значит?       — Ты… ты Хосоки хён?       Жизнь Чимина всё больше начинает походить на картины сюрреалистов.        — Да… Нет. Не совсем. Но тебе лучше уйти. Мне нельзя с тобой разговаривать. Он разозлится, если узнает.       — Почему разозлится? И как он узнает, если мы с тобой ему не расскажем?       Ребёнок замирает и прислушивается.       — Он вернулся. Тебе, правда, лучше уйти.       — Хорошо, — сдаётся Чимин. — Но я приду завтра утром. Мастер каждое утро уезжает куда-то и не появляется примерно до обеда. Я приду рано, и мы поговорим с тобой, ладно?       Ребёнок колеблется.       — Только смотри, чтобы никто не пошёл за тобой.       — Конечно. До завтра?       Ребёнок не отвечает.       Чимин поднимается с коленей и совершенно взбудораженный быстро покидает чердак.       

***

      На пути обратно Чимину не приходится долго плутать. Знакомый Костюм встречает его в одном из коридоров.       — Мастер здесь. Он ждёт тебя. Иди за мной.       Костюм отводит парня на кухню. Мастер стоит у раковины со стаканом воды в руке. Его лицо — уставшее и бледное, но он широко улыбается, как только замечает Чимина.       — Минни, прости. Не думал, что ты так рано поднимешься. Ты уже завтракал?       — Где ты был? — перебивает Чимин.       Улыбка Мастера слегка надтрескивается.       — Минни, я не хочу, чтобы ты…       — Чтобы я переживал? Да я и так переживаю!       Стоявший до этого в дверях Костюм деликатно скрывается в коридоре.       Чимин осознаёт, что повысил голос. Хосок никогда не повышал на него голос, и если им приходилось ругаться, он не кричал, а говорил спокойно и строго. Чимин восхищался этим — и одновременно ненавидел. Ненавидел потому, что знал — Хосок прав. Он всегда был прав. Импульсивная натура заставляла Чимина спорить по инерции, но каждый раз уже изначально он понимал, что Хосок победит. Всё потому, что тот никогда не ругался без весомой причины, а если до этого и доходило, он объяснял своё мнение подробно и обстоятельно, и это действительно работало.       Эмоции и крики никогда ни к чему не приводят.       Конструктивный разговор. Чимин берёт себя в руки.       — Если ты мне доверяешь, то должен рассказать, — говорит он спокойно. — Ты же просил всё тебе рассказывать, и я жду от тебя того же. Куда ты уезжаешь каждое утро? Чем ты так занят?       Мастер заметно колеблется.       Чимин смотрит на него со всей серьёзностью, на какую способен.       В конце концов, Мастер вздыхает и садится за стол. Он устало потирает висок.       — Ты же помнишь всех этих людей в Городе? Я пытаюсь починить их. Пытаюсь сделать прежними, но пока не выходит.       — Прежними? — воинственный настрой Чимина сменяется любопытством. Он пристраивается на полу у ног Мастера и начинает массировать его голени, вопросительно заглядывая в глаза.       — Да. Потому что Мара сломали их. Когда… когда наш остров возник, когда ты попал сюда, люди должны были быть нормальными. Этот Город должен был быть полноценным, но Мара хотели напугать тебя. Потому и сломали всех.       — Мара, — повторяет Чимин.       — Да. Так их называют. Демонов снов. Они напали на тебя, помнишь? Это единственные постоянные обитатели Подпространства. Перемещаются от острова к острову, пробираются внутрь и ломают весь сон, заставляя души бояться. Они питаются страхом, но могут и саму душу поглотить, если она будет напугана достаточно сильно и не успеет проснуться. Если бы не Мара, все сны были бы хорошими, никаких кошмаров. Но, похоже, у всего хорошего во Вселенной должна быть тёмная сторона. Для равновесия.       Чимин обдумывает сказанное и понимает, что уже не готов так безоговорочно доверять словам Мастера, как раньше.       — Хён, но, когда я только попал сюда, за мной погнались твои Костюмы, а не Мара. И ещё эти жуткие сирены. Я почти забыл о них. Они звенели повсюду в том доме, даже, как будто, в моей голове.       — Сирены включаются, когда Мара ломают сон. Это сигнал, что что-то пошло не так. И я отправил своих людей за тобой, когда понял, что Мара вторглись на остров.       — Но почему ты не рассказал мне обо всём этом сразу? — хмурится Чимин. — Почему сразу не сказал, как тут всё устроено? Думаешь, я не поверил бы тебе или что?       — Да, сначала я думал, что ты не поверишь. Ведь ты и сейчас, возможно, не до конца веришь. И это понятно, рациональному мозгу в такое поверить трудно. Да и что дают тебе эти знания? Устройство сна? Ты ничего не можешь с этим сделать, ни на что не можешь повлиять. И помочь мне тоже никак не сможешь. Только теперь, когда знаешь, будешь беспокоиться, чего мне очень не хочется. Я бы хотел, чтобы твоя жизнь здесь была счастливой и безоблачной.       — Я был бы счастлив, если бы ты ничего не скрывал от меня, Хоби хён. Ты мог хотя бы сразу признаться, что ты Мастер.       — Чимини, я хотел, правда. Но ты заговорил о моих телохранителях, что они напугали тебя. Я просто не знал, как признаться. Ты должен был попасть ко мне в особняк, но попал в один из домов на окраине. Я отправил своих людей за тобой, но всё пошло не так, как должно было. Они торопились, боясь, что Мара или Местные окажутся быстрее. А ты подумал, что они хотят тебе навредить, и сбежал. Это всё — большое недоразумение. Даже то, как я вырубил тебя, там, на кухне — поверь, я сожалею об этом каждый день. Я растерялся и решил импровизировать. Решил действовать постепенно. Хотел подготовить тебя, чтобы ты узнал меня получше. Чтобы, понял, что не должен бояться. А затем я бы признался. Но всё снова пошло не по плану. Твоё здоровье в реальности стало ухудшаться. Да ещё и Местные взбесились ни с того ни с сего, когда мы были на крыше… И мне пришлось отвести тебя в особняк. Я понял, что дальше откладывать некуда, но почему-то был уверен, что в галерее ты поймёшь всё правильно. Сейчас это не кажется таким хорошим… Не знаю, о чём я думал. Ты лишь сильнее испугался. Я только и делал, что ошибался с самого начала. По-дурацки всё получилось. Зато теперь ты знаешь всё. Никаких больше секретов, да?       Мастер ласково треплет Чимина по волосам.       Мило улыбаясь, Чимин кивает.       «Никаких», — думает он, вспоминая ребёнка на чердаке.       

***

      Этой ночью Мастер просит прощения нежностью, покрывая тело Чимина мелкими поцелуями. Он начинает с кончиков пальцев рук, плавно поднимаясь по предплечью, по-детски чмокает нос, и опускается ниже вплоть до кончиков пальцев ног. Чимин хихикает и плавится от разрядов, покалывающих кожу в каждой точке, где губы Мастера касаются его. Мысли путаются, нервы оголяются, и он почти готов простить хёну его очередную ложь.              — Ты снова уедешь завтра утром? — говорит Чимин много позже, подушечками пальцев поглаживая солнечное сплетение Мастера.       — Нет, завтра я подумываю остаться с тобой.       — Хён, всё в порядке. Ты должен ехать, если так нужно. Никаких проблем, — Чимин блаженно потягивается. — К тому же, мы подружились с тем Костюмом, которого я чуть не убил.       — Подружились? — скептически уточняет Мастер.       — Да, уже почти что лучшие друзья.       — Интересно… Должен ли я ревновать?       — Возможно, — Чимин поднимается на локтях и ехидно смотрит Мастеру в лицо. — Если будешь пропадать слишком долго.       — Тогда, может, я сам его убью.       Отвечая, Мастер смеётся, но глаза его совершенно серьёзны.       

***

      Когда Мастер засыпает, Чимин ещё долго не может сомкнуть глаз.       В комнате темно. Ветер за окном монотонно и зловеще раскачивает крону фиалкового дерева.       Чимин натягивает одеяло на плечо и прижимается к хёну плотнее.       Сотни вопросов крутятся в голове.       Почему Мастер так и не сказал о ребёнке?       Почему демоны сломали всех, но не тронули ни Мастера, ни Костюмов?       Как вообще могли Мара так быстро наткнуться на только-только появившийся остров?       И как Мастер понял, в какой именно дом угодил Чимин, чтобы так быстро отправить Костюмов туда?       Вопросы нарастают как снежный ком. И чем больше Чимин задумывается, тем больше находит несостыковок.       

***

      Под утро, за несколько мгновений до полного пробуждения, где-то на самом краю сознания ему мерещится, что он лежит в больничной палате.       Он не может видеть, но будто чувствует запах лекарств, будто слышит приглушённое попискивание электроники. И голос Хосока. Чимину кажется, будто тот зовёт его откуда-то из темноты.       Чимин открывает глаза. Какая странная галлюцинация.       Мастера снова нет, но на этот раз так и должно быть.       Чимин одевается и идёт на кухню. Заваривает чай, делает два больших бутерброда. Всё под надзором того же Костюма, разумеется.       — Знаешь, как-то нехорошо, что мы с тобой так и не познакомились. Я даже твоего имени не знаю, — Чимин достаёт из шкафчика два бокала и разливает по ним чай. — Ты, наверное, думаешь, что я только и мечтаю обмануть тебя и улизнуть отсюда, но поверь, мне это надоело. Мастер рассказал мне всё. И о Мара, и о Местных. Так что у меня, правда, нет никакого желания. Поэтому вот.        Чимин ставит перед Костюмом бокал, тарелку с одним бутербродом, и протягивает руку.       — Ты, конечно, уже знаешь, но я — Чимин.       Костюм сверлит его тяжёлым подозрительным взглядом.       — У меня нет имени, — наконец, произносит он.       — Что, совсем? У главного верзилы Мастера нет имени?       — Я не главный.       — Он оставляет тебя приглядывать за мной. Так что, думаю, ты главный. Или, по крайней мере, он доверяет тебе.       Костюм не отвечает.       — Могу я называть тебя Тони? Так зовут одного моего давнего знакомого из Штатов… Ты немного похож на него. Такой же огромный.       Костюм продолжает игру в угрожающие гляделки. Наверное, надеется, что Чимин испугается и отстанет. Но Чимин слишком часто соревновался в этом с Чонгуком, чтобы так просто отступить.       И не напрасно. Костюм не выдерживает.       — Ладно.       Он всё-таки жмёт Чимину руку.       — Что ж, Тони, рад знакомству! А теперь давай перекусим, и потом я хочу побродить по особняку. Я вчера нашёл комнату с инструментами. Там даже есть аккордеон. Я бы попробовал поиграть. Ты что-нибудь умеешь? Мог бы составить мне компанию.       — Не мог бы. Я должен идти в сад к остальным.       — Ооо… — тянет Чимин разочарованно. — Ну, если передумаешь, ты знаешь, где я.       Костюм кивает и откусывает бутерброд.       Поверил.       Чимин с улыбкой принимается за свой завтрак.       

***

      Они расстаются на первом этаже.       Сперва Чимин действительно идёт в комнату с инструментами, на случай, если Костюм всё-таки решит его проверить.       Он играется с аккордеоном.       Наигрывает единственную известную ему мелодию на пианино, стянув на пол огромную укрывающую его простыню.       Костюм не приходит.       Чимин решает, что времени прошло достаточно. Он возвращает простыню на место и спешит на заветный чердак, где сразу же припадает к замочной скважине.       Ребёнок сидит на полу и собирает модель небоскрёба из 3D пазлов. Достаёт детали из картонной коробки и кропотливо присоединяет в нужные места.       — Привет, — окликает Чимин.       Ребёнок бросает взгляд на дверь и снова тянется в коробку.       — Нравится? Это он принёс. Сегодня утром. Я почти закончил. Осталась только крыша и сигнальные фонарики. Для вертолётов, понимаешь? Чтобы они не врезались в небоскрёб в темноте, потому что он очень высокий. Хотя, здесь всё равно вертолётов нет.       Ребёнок прикрепляет последний фонарик, удовлетворённо оглядывает получившееся сооружение со всех сторон и осторожно передвигает его в угол к остальным конструкторам, помещая небоскрёб в центре.       Чимин приглядывается. Все конструкторы — многоэтажные домики разных размеров. Получившийся вид, во главе с небоскребом, очень похож на сам Город. А если быть точным, это он и есть. Его копия. Макет.       — Макет макета.       — А?       Чимин понимает, что сказал это вслух.       — Ты сделал макет Города.       — Ага. Похоже?       — Очень. Но ведь и сам Город — тоже макет.       Ребёнок мрачнеет. Идёт к кровати и берёт подушку. Подумав, откидывает её и берёт другую, побольше. А затем направляется к двери. Он садится перед дверью по-турецки и прижимает подушку к себе, создавая между ним и Чимином дополнительный барьер.       — Хосоки, я ведь могу так к тебе обращаться? Ты можешь мне доверять. Мастер правда ни о чём не догадался. Зато рассказал о Мара. Ты тоже видел их, да?       — И что он тебе рассказал? — игнорирует вопрос ребёнок.       — Что они сломали мой сон, и что поэтому тут всё так. Но про тебя он всё равно не сказал ни слова.       — Ааа… — тянет ребёнок.       Он мнёт подушку руками, чешет щёку, неспокойными пальцами ворошит волосы. Чимин удивляется, как сильно привычки ребёнка похожи на привычки хорошо знакомого ему взрослого Хосока.       — Я вообще-то, ждал, что ты придёшь. Сначала сомневался, конечно, но решил, что всё-таки должен рассказать. Иначе всё станет только хуже.       — Хуже? — настораживается Чимин. — Что рассказать?       — Одну историю. Но ты должен очень внимательно слушать и не перебивать. Началось всё с того, что однажды, давно, мне приснился город. В том городе было очень хорошо. Он был наполнен людьми, и жизнь в нём кипела. Как в Лос-Анджелесе, когда мы приехали туда в первый раз, помнишь? Все занимались своими делами, и всем было плевать на меня. Никто меня не узнавал. Я чувствовал себя так легко и свободно… Ведь я мог быть, кем захочу и делать, что захочу. Мог не притворяться. Мог, наконец-то, отдохнуть. Отдохнуть от людей, работы, популярности. И, в особенности, от собственных мыслей. Знаешь, я часто спорил сам с собой по многим вопросам.       Он останавливается и очень тяжело вздыхает, задумчиво глядя куда-то в сторону.       — Это выматывало. Я не мог найти решения, не мог прийти к согласию. Иногда все эти мысли и противоречия мучили меня так сильно, что я не мог спать… Ты всегда уверял, что ложишься не позднее часа ночи, — ребёнок ностальгически хмыкает. — Конечно, ведь иначе я бы начал ругать тебя. Но я-то знаю, что иногда ты ложился и в три утра, знаю, потому что тоже не спал. Хотя, может, теперь всё по-другому…       Чимин слушает, и чувство тревоги всё больше расползается в его груди. Разве может восьмилетний ребёнок рассказывать так? Ещё не до конца оформившаяся, невозможная догадка, больше смутное предчувствие даже, сковывает его тело постепенно и неотвратимо, как первые морозы, покрывающие лесное озеро льдом.       Оттуда, из-за двери, ребёнок не может этого видеть. Он продолжает спокойно, как будто тысячу раз проговорил сам с собой эту речь.       — Мне тогда приснилось, что я живу в маленькой квартирке… На втором этаже в одной из тех серых неприметных многоэтажек, недалеко от центра. А на первом этаже, прямо подо мной, был крутой антикварный магазин. Пожилой аджосси торговал там разными забавными вещичками. Было жаль, что нельзя купить что-нибудь и забрать с собой… Я тогда много гулял по городу. Разговаривал с прохожими. Даже танцевал в парке с какими-то уличными танцорами. Этот сон был таким замечательным, что на самом деле запал мне в душу. Потом я часто возвращался туда в мыслях, когда наступали сложные времена. Я цеплялся за воспоминания о городе как за что-то беззаботное и успокаивающее. Я не мог делиться всем с близкими мне людьми, даже с тобой. Особенно с тобой. А потом кое-что случилось. Это было давно, может быть года три назад, сейчас точно и не скажешь, время здесь слилось в одно, и я перестал следить. Кое-что… Я помню очень хорошо, как засыпал и думал только о городе. О том, как здорово было бы сбежать. И вдруг снова оказался здесь! В это сложно поверить, но я действительно снова увидел свой город во сне. Я тогда подумал, что это тот же самый, а потом оказалось, что это точная копия, которая просто заново возникла… Но это неважно. Важно то, что я захотел остаться. Что-то подсказывало мне, что я смогу остаться, если захочу по-настоящему. Ведь я хотел в этот город — и на самом деле оказался в нём. В голове засела эта мысль: «А что, если я действительно останусь?» Хоть и понимал, что не могу. Я очень не хотел просыпаться, и в то же время понимал, что не могу не проснуться, ведь я отвечаю не только за себя, правда? Ты не можешь так просто распоряжаться самим собой, пока кто-то любит тебя. Пока есть те, кто любит тебя, твоя жизнь принадлежит им. Но, знаешь, не все готовы любить тебя таким, какой ты есть. Иногда они просто… просто создают твой образ в своей голове и любят его, и ты должен его поддерживать, если не хочешь лишиться их или расстроить. А я очень не люблю, когда кто-то расстраивается, Чимини, и я очень не хотел лишаться… Так что я встал перед выбором. Вернуться ради тех, кому я дорог и кто дорог мне, продолжить притворяться, как делал до этого. Или пойти навстречу своему желанию и остаться в городе. Я всё никак не мог решить. На одной чаше весов лежала ответственность и страх потерять даже то, что у меня было, а на другой — просто я, кто не мог больше выносить… некоторые вещи. Не мог и всё. Это было похоже на войну, в которой есть две стороны — они кричат, бросают друг в друга бомбы, и каждая сторона уверена в своей правоте, и ни один не хочет слушать другого. Я не знал, как остановить эту войну внутри себя. В какой-то момент крики стали так сильны, что я закрыл уши руками, и закричал, что было сил. А потом наступила тишина, и кто-то крепко прижал меня к себе. Я опустил руки и посмотрел на свои ладони. Они оказались маленькими, как у ребёнка. Тогда я посмотрел на держащего меня человека, и увидел в нём себя, взрослого. А напротив был ещё один, такой же — он растворялся в воздухе. Когда он исчез полностью, оставшийся взрослый Я сказал: «Пусть проваливает». И сказал, что не доверит меня ему. Позже, он придумал себе другое имя. Ему это показалось забавным. Он сказал: «Ведь это я сотворил этот Город? Значит, я создатель. Я — Мастер».       Ребёнок умолкает.       Чимин смотрит на него в замочную скважину, но видит мимо него.       Кажется, он даже забыл, как дышать.       Он медленно переваривает услышанное. Смысл каждого слова долетает с опозданием.       Смысл предложений, складывающихся из этих слов, долетает ещё позже.       Чимин делает над собой усилие, чтобы задать миллион вопросов.       Они покидают его рот, обернувшись одним единственным словом.       — Хосок?        Губы ребёнка слегка дёргаются в грустной полуулыбке:       — Его часть, скорее? — он обнимает подушку сильнее.       Холод проникает глубже, сквозь водную толщу, парализуя жизнь маленьких рыбок на озёрном дне, время для них замирает, останавливается, так же, как и для Чимина, осознающего постепенно его новую реальность.       Хосок…       Оцепенение сменяется паникой. Он вскакивает с пола и бежит прочь с чердака, чуть не навернувшись в темноте со ступенек.       Так вот, что это за Город?       Ноги приводят его в «музыкальную» комнату. Чимин бежит к пианино и прячется под простынёй, усевшись на пол и прислонившись спиной к лакированному дереву инструмента. Он притягивает колени к груди. Перед его глазами только белоснежная ткань, как чистый лист, на который можно нанести свои мысли и попытаться их упорядочить.       Чимин смотрит в простыню и никак не может принять, не может осознать в полной мере открывшуюся ему наконец-то правду.       Этот сон, этот остров, всё это — сон Хосока?       Мастер — это Хосок? И ребёнок — тоже?       Части его души?       Дрожь пробирает всё тело.       Чимин и не допускает мысли о том, что ребёнок мог солгать.       Он рассказывал так уверенно. Слишком сложно для такого небольшого возраста.       «Иначе всё станет только хуже», так он сказал.       Чимин не шевелится.       «Мастер — это Хосок», — на повторе пульсирует в голове.       Как такое возможно?       Разве возможно душе человека разделиться на части? Разве возможно остаться во сне, остаться не на ночь, а на несколько лет?       Чимин смотрит на колени.       Но он же остался. Значит, и Хосок мог.       Услышанный на чердаке рассказ мелькает перед глазами.       Хосок. Уснувший Хосок. Оказавшийся в Городе Хосок. Разделившийся на части Хосок. Застрявший в Городе, частично. Вернувшийся в реальность, частично.       Чимин хорошо знает того, из реальности. Тот Хосок — весёлый, утешающий и несущий надежду. Солнечный Джей Хоуп. Точно такой, каким он хочет, чтоб его видели окружающие люди.       Здесь, в Городе, Чимин узнал и другого. Того, кого первый никогда не показывал. Тихого, мрачного, жёсткого… Тёмного? Ненавидящего свою светлую часть.       Чимин так хотел проникнуть глубже и прикоснуться к потаённым уголкам души хёна, но не думал, что сможет сделать это в буквальном смысле.       И ребёнок. Кто он? Какая это часть?       Чимин беспомощно трёт лицо ладонями. У него нет ответа.       Как вообще это принять?       Его хён разделился на части и добровольно на долгие годы остался во сне.       Что настолько ужасного могло произойти, чтобы решиться на подобный шаг?       Отрывшаяся правда настолько оглушила Чимина, что он даже не подумал задать этот очевидный вопрос… Нужно вернуться. Нужно немедленно вернуться на чердак.       Чимин выбирается из-под простыни и видит Тони в дверях. Тот стоит, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди.       — Мастер здесь.       — И ждёт меня? — уточняет парень, придавая голосу беззаботный тон.       Тони внимательно смотрит ему в глаза.       Беззаботно не получилось.       — Ждёт, — подтверждает Костюм сухо.       Чимин уверен, что теперь следить за ним будут более тщательно.       

***

      Встречая Мастера, Чимин обнимает его гораздо крепче, чем обычно.       Они вместе обедают и выходят в сад на свежий воздух.       Мастер рассказывает, как прошло его утро, но о ребёнке, конечно же, не упоминает.       Чимин слушает, и то и дело украдкой посматривает на него, свыкаясь с мыслью, что всё это время за именем «Мастер» скрывался настоящий Хосок.       Почему он не признался? Должна быть какая-то причина.       Причина, по которой тот умалчивает, кто он есть, и скрывает ребёнка на чердаке.       Причина, по которой он продолжает уверять, что этот сон принадлежит Чимину.       И, вероятно, причина, по которой он так яростно ненавидит вернувшегося в реальность Хосока и злится каждый раз, стоит упомянуть имя «Джей Хоуп».       Должно быть, это очень весомая причина. Такая, о которой он не может рассказать.       — … так что все мои попытки улетают в никуда. Мара хорошо постарались, когда ломали Местных. Чимин, ты слушаешь? — Мастер трогает его за плечо.       — Да, хён. Однажды обязательно получится.       — Мне показалось, ты думал о чём-то другом.       — Нет, я слушал. Ты сказал, что Мара основательно сломали их. Когда я попал в Город…       Чимин останавливается. А когда Мара на самом деле сломали всех? Как долго Мастер прожил среди этих изуродованных людей?       Он поворачивается к хёну, но понимает, что не может спросить, не выдав себя.       Пауза затягивается. Мастер смотрит на него вопросительно.       Чимин в панике перебирает варианты. Что же сказать?       Мара сломали всех… Его озаряет. Одну деталь он всё-таки может прояснить.       — Я кое-что вспомнил, хён. Когда Мара преследовали меня, я очень жёстко упал на асфальт. Я не говорил, но на утро, в реальности, мои колени оказались разбитыми.       — Я подозревал, что и такое может быть, — мрачно отвечает Мастер. — Думаю, ты провёл здесь слишком много времени. Твоя связь с этим миром стала теснее, и твой организм среагировал, потому что это… аномалия.       — Аномалия, что я видел Город каждую ночь, а потом и вовсе остался здесь?       — Да. Ни один сон не может жить дольше одного раза. Всё должно было исчезнуть, а теперь… Я думаю, всё стало сложнее.       — Мне кажется, для такого нужна очень сильная душа, хён, знаешь. Чтобы поддерживать Город так долго. Ты же говорил, всё держится за счёт энергии души. Я бы не удивился, если бы это произошло с настоящим тобой, например. Ты гораздо сильнее меня в этом плане. Было бы логичнее, если бы это произошло с тобой. Но всё-таки, это мой сон. И, правда, аномалия.       — И правда, — повторяет Мастер и прячет взгляд.       Прячет, потому что приходится лгать — теперь-то Чимин это понимает.       Он понимает, также, кое-что ещё.       В реальности с Хосоком всё в порядке, потому что одна его часть всё-таки вернулась в тело.       А вот Чимин… Его собственная душа не разделялась. Город по какой-то причине затягивал его полностью, снова и снова. Границы начали сливаться, а его тело и разум — изнашиваться из-за существования на два мира. И в итоге Город победил. Чимин не протянул бы так долго, проживая две жизни одновременно. Он просто сошёл бы с ума. Или умер…       — А если я умру здесь, что тогда?       — Чимин, не говори так. Ты не умрёшь.       — Но если что-то случится?       — Тогда в реальности ты не очнёшься. Твоё тело останется в коме. Насовсем. Поэтому я так испугался, когда ты столкнулся с Мара. Но с тобой ничего не случится, понятно? Если ты не будешь убегать, если не выйдешь один за пределы особняка, ничего не случится, Чимин. Так что, пожалуйста, слушайся меня.       — Но я и так всегда тебя слушаюсь! — возражает Чимин.       — Нет, не всегда, — Мастер заключает его лицо в свои ладони. — Минни, если с тобой что-то случится, я этого не переживу.       

***

      «Я этого не переживу»       Ещё один вопрос, не дающий Чимину покоя.       Весь оставшийся день он хочет задать его, но никак не может решиться.       Он хочет услышать ответ — и не хочет одновременно. Он знает наперёд, что ответит ему Мастер. Он знает наперёд, что уже вряд ли сможет поверить.       Чимин задаёт этот вопрос самому себе.       Перебирает в голове все слова, сказанные ему Мастером.       Все слова, сказанные о Хосоке.       Перематывает кадры воспоминаний из каждого дня в реальности и из каждого дня в Городе, начиная с самого первого сна.       И не находит внятного ответа.       Он рассеян и невнимателен, и Мастеру часто приходится звать его дважды, чтобы привлечь внимание.       

***

      Когда поздно вечером они отдыхают в зале, Чимин не выдерживает.       — Хён, ты, правда, любишь меня?       — Что?       — Ты говорил, что любишь меня. Почему ты так говорил?       Мастер настораживается.       — Чимин, что ты имеешь в виду?       — То и имею. За что ты меня любишь?       — За многое… Просто люблю, и всё. Что за странные вопросы? — Мастер обнимает его. — Всё-таки не стоит оставлять тебя одного. Ты начинаешь много думать и додумываешься до всякого.       Ложь.       Чимин отворачивается, оставаясь в объятьях, и упирается взглядом в тумбу с проигрывателем.       Дорожка играющей до этого пластинки заканчивается.       В зале повисает гробовая тишина.       И Чимин находит ответ.       Три года.       Целых три года Мастер провёл в этом Городе.       Он просто истосковался по любви.       У Хосока было много самых разных жизненных историй, но он никогда не говорил о своих интрижках. Чимин радостно делился с ним каждой победой, а тот в ответ лишь сдержанно улыбался или хвалил. И никогда не рассказывал о себе. Но ведь это не значит, что ничего не было?       Сейчас, в реальности, у него есть Тэхен.       А здесь никого нет.       Костюмы не считаются, остальные — сломаны, неизвестно, насколько давно.       Здесь никого нет, кроме одного.       Кроме случайно попавшего сюда маленького щеночка Чимини.       Мастер называет его прекрасным и продолжает уверять в своей любви.       Снова лжёт? Конечно. Конечно, лжёт.       Хосок его не любит. Значит и Мастер тоже. Не может быть такого, чтобы одна часть души любила, а другая — нет.       Вот он, ответ.       Здесь у него просто нет выбора. Когда нет выбора, что угодно сойдёт.       И это очень на руку маленькому щеночку Чимини.       Безнадёжно влюблённому щеночку Чимини.       Разве он не был к такому готов? Разве он не хотел предложить то же самое в реальности? Быть с Хосоком на любых условиях.       Сменились только декорации, не больше.       И Мастер оказался настоящим Хосоком.       «Это Хосок, не Мастер», — снова проговаривает про себя Чимин.       Настоящий Хосок, готовый терпеть его рядом с собой.       Чимин клянётся, что не разочарует.              Он тянется к хёну за поцелуем и просовывает руку в его карман.       — Что, ты хочешь здесь? — удивляется тот.       — Почему нет?       Чимин вытаскивает флакон со смазкой. Хосок… Хосок всегда носит его с собой, потому что их интимная жизнь бывает весьма… непредсказуемой.       Они стягивают друг с друга всю одежду.       В зале прохладно. Но Чимин в огне. Или агонии, кто разберёт.       — Расслабься, — говорит он, мягко укладывая Хосока на спину и нависая над его лицом. — Ты сегодня устал.       Хосок не возражает.       Чимин с упоением вылизывает его рот и растворяется в ощущениях. Вкусовые рецепторы скользящих друг о друга языков сходят с ума. Он отрывается от любимых губ и спускается к шее, не больно кусая нежную кожу.       — Хоби хён, я люблю тебя, — шепчет он в полубреду, прикусывая возбуждённые соски, лаская то губами, то языком и грудь, и живот, и упругие бёдра. Член Хосока напряжённо приподнят и Чимин точно знает, что делает, когда готовит его для себя. Он делал это уже много раз, и теперь Хосок жалобно скулит, с силой впиваясь ногтями в обивку дивана.       Чимин не даёт ему кончить. Он отстраняется, когда тот почти на пределе, и открывает флакон.       Хосок не жалуется. Возможно оттого, что говорить не в состоянии. Тяжело дыша, он тянет руку к бедру Чимина и благодарно гладит его.       «Да, да, я хороший мальчик» — улыбается про себя Чимин.       Обильно смазав полностью отвердевший член, он уверенно его седлает, нисколько не беспокоясь о себе — его задница вполне растянута ещё с прошлой ночи.       Они не в первый раз пробуют эту позу, но теперь, когда Чимин, знает, кто перед ним на самом деле, происходящее между ними воспринимается иначе.       С физической точки зрения ничего не поменялось: Чимину всегда было хорошо с Мастером, он любил любить его и любил то, как Мастер отвечал взаимностью. Они научились понимать друг друга в постели точно так же, как понимали во всех других вопросах реальной повседневной жизни с Хосоком.       С психологической же точки зрения до этого дня Чимин никогда не забывал, что Мастер не имеет никакого значимого отношения к настоящему Хосоку, и эта неприятная оговорка мешала самозабвенно наслаждаться моментом, как камешек, застрявший в ботинке.        Чимин не мог забыть, что всё — иллюзия, макет. Не мог забыть, что и Мастер — макет тоже, и жизнь в этом месте не может считаться полноценной, как бы хён не уверял его в обратном.       Но имеет ли это значение теперь, когда стало известно, что в этом ненастоящем относительно реальности мире они оба — настоящие?       Чимин упирается рукой в напряжённый живот Хосока, запрещая тому двигаться. Намеренно медленно опускаясь и поднимаясь, он заново даёт себе прочувствовать каждый сантиметр.       — Ты моя лошадка, хён.       Хосок прыскает.       — Это отвратительно.       В ответ Чимин нарочно ускоряется и шлёпает чужое бедро.       — Хоп, быстрее, быстрее!       — Боже, прекрати, — просит Хосок, задыхаясь от смеха и возбуждения.       Он подхватывает Чимина под ягодицы и легко подминает под себя, прижимая парня к дивану.       — Ты сегодня весь день какой-то странный, — говорит он, задавая куда более умеренный и бережный темп.       В таком положении, зажатый между мягким бархатом дивана и разгорячённым телом Хосока, Чимин открыт и уязвим на максимум, но он чувствует себя в безопасности.       Хосок единственный человек, ради которого Чимин мог бы решиться на то, что он собирается сделать.       — Я просто очень соскучился по тебе, — выдыхает Чимин.       Он цепляется за плечи Хосока слабеющими руками и заворожено смотрит в полузакрытые, помутневшие от желания каре-зелёные глаза, сверкающие, манящие безграничной бездной.       «Настоящий»       Его желание быть с Хосоком осуществляется прямо сейчас. Чимин и не догадывался, что на самом деле это желание осуществилось ещё тогда, когда он только попал в этот Город. Он выиграл лотерею, сорвал джекпот, получил главный приз. И пусть этот приз не весь Хосок, а только его часть, эта часть — не какой-то макет, не подделка, и принадлежит ему, ему одному и никому больше. В реальном мире Хосок может хотеть и быть с кем угодно, но здесь, в Городе, они заперты вдвоём, и неважно, какие у него мотивы, здесь он принадлежит Чимину. Всё это — принадлежит ему. Возможность видеть возбуждённого Хосока, жаждущего Хосока, умирающего от наслаждения Хосока, Хосока с искажённым в первобытных эмоциях лицом, свободного, раскрасневшегося, открытого, отпустившего себя — и быть этому причиной. Чимин никогда от этого не откажется, он не готов с этим расстаться и не готов это отдать. Он никогда не делится своим. Он не хочет делиться и не будет делиться ни с кем, без исключений. Он оставит это себе, только себе.       Настоящий.       Чимин обхватывает шею хёна руками, а ногами крепко обвивает бёдра, его член оказывается плотно зажатым между животами, и он сжимается вокруг Хосока, содрогаясь в оргазме.       «Мой»       Движения Хосока становятся рваными. Он забывает про бережность, овладевая Чимином с животной необузданностью, и, достигнув апогея, с низким бархатным стоном заполняет его изнутри.       Прерывисто дыша, Чимин зарывается пальцами в мокрые волосы обессилено распластавшегося на нём хёна. Он оттягивает его голову и снова заглядывает в родные глаза.       Чимин практически слышит, с каким оглушительным треском взрываются в этих глазах многочисленные сверхновые.       Удовлетворённо выдыхая, он расслабляется и позволяет Хосоку выскользнуть.       Он собирается остаться здесь.       И будь, что будет.       «Только мой»       

Отведи меня в церковь, Я буду поклоняться, как собака, алтарю твоей лжи, Я поведаю о своих грехах, а ты сможешь наточить нож

И даровать мне бессмертную смерть. Боже, позволь отдать тебе мою жизнь. © «Take Me to Church», Hozier.