Глава 5.
3 июля 2020 г., 15:03
27 февраля. Девять утра. Подъем. Завтрак, прием лекарств, а после прогулка на свежем воздухе. Личное время составляет большую часть дня больных, до четырех часов. Рисование, игра в шашки или чтение книг. Больше здесь делать нечего. Далее по расписанию таблетки и разговор с лечащим врачом.
«Доктор психологических наук высшей категории» — так гласит глянцевая бумажка в стеклянной рамке на стене моего кабинета. А огромное количество благодарственных писем и сертификатов подтверждали высокий уровень моего профессионализма. За все тридцать лет практики я много чего повидал, начиная от легкой депрессии до тяжелой шизофрении.
Среди этого потока больных людей, я и не заметил, как мне стукнуло шестьдесят три года. Как я остался один, без жены и детей. Как моими самыми близкими людьми стали персонал моей больницы и психически нездоровые. Я знаю историю каждого человека, находящегося в этих стерильных стенах. Почему он попал сюда, что послужило причиной его расстройства, что он делал до того, как в его мозге что-то решило измениться. Но об этом испанце мне было почти ничего не известно.
Его доставили сюда относительно недавно. Месяц назад. Полиция столь любезно преподнесла мне новый интересный для изучения экземпляр. Органы власти сообщили мне, что мой больной родился и жил на небольшом острове посреди Атлантического океана. Как оказалось, там, на острове Рук, происходила продажа людьми и наркотиками, а испанец работал на Хойта, человека, которого расстреляли за его преступления. Монтенегро же признали невменяемым, а остальных людей, находящихся под его руководством, засудили.
Наркотическая зависимость зачастую осложняет психологические болезни. Теряется контроль над своими эмоциями. Все чувства обостряются, доводя человека до неузнаваемого состояния. Кто-то получает от этого дикое удовольствие, забывая о том, что такое чистый разум. Кто-то даже не старается изменить свою жизнь, намеренно истребляя ее. А кто-то не выдерживает огромного количества мыслей и картинок в своей голове, что приходят к идее о самоубийстве.
Ваас Монтенегро. Самый загадочный и интересный для меня убийца-наркоман. Его поведение, его слова, его движения — все это заставляет меня почувствовать тот экстаз, который бушевал во мне, когда я был молодым врачом. Когда мир психически нездоровых людей был для меня жизненно необходимой пилюлей. Тот ярый интерес, что пылал во мне ярким пламенем, уже не тот. Годы взяли свое.
До сих пор помню своих первых пациентов в моей только что обустроенной всем необходимым оборудованием больнице. В их голове было столько всего интересного, от чего хотелось вскрыть их череп и узнать, что же творилось у них в мозгах. Но с течением долгих лет, люди перестали быть для меня загадками, которые всем своим видом требовали бы ответа. Все стали для меня словно одинаковыми, однообразными, неинтересными.
А Ваас. Что ж, стоит признать, что именно он вернул интерес к моей работе.
Кинув взгляд на циферблат наручных часов с кожаным ремешком, я довольно улыбнулся. Время беседы с пациентом. Дописав последнее слово в дневнике, я вышел из большого деревянного стола и, взяв пластиковый планшет с парой листков и ручкой, вышел из кабинета.
Моя больница отличается от других тем, что в ней не просто белые стены и решетки на палатах вместо двери. Здесь нет ярких, режущих глаза люминесцентных ламп или же ползущих отовсюду тараканов и крыс.
В моей больнице коридоры — это целая галерея, состоящая из прекрасных работ пациентов. Палаты самих пациентов хоть и небольшие, но уютные и комфортные. Общая гостиная рассчитана для всех видов деятельности, будь то просмотр телевизора или же игра в шашки.
Многие мне говорят, что это неправильно. Что таких психов нужно держать в клетках, как бешеных зверей. У меня же другой подход. Важно создать больному нормальные условия. В конце концов, все мы психи, только почему-то не все мы живем в клетках.
Но, к моему сожалению, Вааса пришлось запереть в особом месте. За первые несколько дней он умудрился всадить пластиковую ложку в ухо одному из санитаров, при этом довольно посмеиваясь и улыбаясь во весь рот. После этого его перевели на более высокий уровень охраны. Но и это его не остановило. Каким-то образом он сумел сбежать из палаты, убив при этом троих сотрудников моей больницы. К счастью, его удалось поймать. Из-за его зависимости от тяжелых наркотиков, успокоительные мало помогали, чтобы его утихомирить. А его буйное и весьма нелогичное поведение заставило меня пойти на крайние меры.
Его заперли в палате на нижнем этаже. Моя самая ненавистная палата. Терпеть не могу, когда приходится сажать туда людей, пусть и психов, но все же людей. Больной заключен в четырех голых стенах в полной темноте за несколькими дверьми и решетками. Сбежать оттуда возможно только вперед ногами, но этого пока не случалось. Того, кто попадал сюда, я отпускал максимум через неделю. Больные осознавали свою ошибку и возвращались в прежние палаты. Ваас здесь уже третью неделю. Упрямый в своих убеждениях, он не хочет осознавать того, что натворил. Это и злит, и будоражит одновременно.
— Добрый день, доктор Лидделл.
Слышу я в свой адрес от каждого, будь то санитар или же больной. Все с улыбкой заглядывают мне в глаза, давая понять, что рады видеть меня. Месяц назад я бы, не спеша прогуливаясь по коридору, поприветствовал бы человека широкой улыбкой и коротким кивком. Сейчас же я стремительным шагом мчусь на нижний этаж.
Я знаю, что по больнице уже ходят эти противные слухи обо мне. Что доктор Лидделл потерял голову от нового психа. Что он уже не имеет того интереса к остальным больным, как это было раньше. Но, дорогие мои, мне уже шестьдесят три года и мне некогда обращать внимание на такого рода гадости. Хотя мог бы и вспылить. Но разве мне это надо?
— Здравствуйте, доктор Лидделл, — приветствуют меня трое санитаров.
Том, Ричард и Лукас охраняют палату, в которой находится испанец. Ребята, по всей видимости, не воспринимают свою работу всерьез. Иначе они бы не пытались бы отдышаться от долгого смеха, перед тем как я пришел.
— Развлекаетесь, да? — чуть приподняв уголки рта, спрашиваю я.
— Что вы, доктор Лидделл, мы работаем, — прокашлявшись, отвечает Ричард.
Первая дверь, ведущая в палату, передо мной. Несколько секунд погремев связкой ключей в руке, я наконец нахожу нужный. Три поворота влево и железная дверь открыта. Следующая на очереди решетка из сплава железа и меди. После нее еще одна дверь, наглухо перекрывающая связь с внешним миром. Оглянувшись назад, чтобы убедиться, что Лукас все за мной закрыл, я, повернув ключом четыре раза вправо, вхожу в палату.
Тьма и тишина сразу начинают резко давить на мозг. Ощущение, будто что-то липкое обволакивает все твое тело. Невольно вспоминается момент из детства, когда мама задувала свечу, и ты оставался наедине со своими страхами. Но, когда я как следует напряг слух, до меня доходит звук тяжелого дыхания. А включив свет, по палате раздается невольное гортанное рычание.
— Добрый день, Ваас.
Судя по тому, что Монтенегро лежал на кровати, я прервал его сон. Знаю, что так делать — себе дороже, но настало время нашей беседы. Таковы правила. С момента его прибытия в мою больницу, Ваас ничуть не изменился. Ни внешне, ни внутренне. Разве что под глазами залегли черные тени, а его настроение менялось все чаще.
Перед сном ему вкалывали определенную дозу снотворного, и только тогда разрешалось снимать с него смирительную рубашку. Все остальное время он был вынужден находиться в ней, что меня тоже совершенно не радовало.
На протяжении этих тридцати дней, что он находился в клинике, я старался наладить с ним контакт. Иногда проглядывался относительный прогресс, но на следующий день все приходилось повторять заново. Сейчас наши отношения можно назвать стабильными. Он ведет себя спокойно, а я стараюсь продержать такое его состояние как можно дольше.
— Здарова, — зевнув, ответил он хриплым сонным голосом.
Ваас, прокашлявшись, сел на кровать и уставился в пол.
— Что-нибудь снилось?
Я поставил свое кресло напротив своего собеседника и уселся в него. Я часто видел его таким. Казалось, что он находился далеко за пределами этого места. Я был уверен, что мысленно он снова на своем острове. Убивает всех, кого захочет, и употребляет местные наркотики.
Ваас медленно поднял голову и заглянул мне в глаза. Суженные зрачки говорят о том, что ты неприятен собеседнику. Но я отмахиваюсь от этого, ссылаясь на воздействие яркого освещения. Смотря в его ярко-зеленые глаза, я стараюсь понять, что же в них скрывается.
— Ага, — ухмыляется он.
— Расскажешь мне? — я чуть наклоняюсь вперед.
Монтенегро забирается на кровать с ногами и прислоняет спину к стене. Он чуть хмурит брови. Сомневается, стоит ли мне рассказывать. Все же сны — это отражение наших желаний, то есть отражение нас самих. Не с каждым ими хочется делиться.
— Тебе снился остров?
Осторожно начинаю я. После этого вопроса, Вааса охватывает приступ громкого, ненормального смеха. Он бурлящий совершенно психованный. Но я к нему уже давно привык, поэтому никак не реагирую, а просто продолжаю наблюдать за ним. Тут он резко останавливается и снова впивается в меня изучающим взглядом.
— Ты сегодня неразговорчив, — замечаю я, усмехнувшись.
— А ты пиздец любопытен, как и всегда, — скалится он в ответ
— Это верно, — кивнул я, сцепив руки в замок, — ладно, — тяжело выдохнув, проговорил я, — не буду доставать тебя этим вопросом.
— Заебись, — бросил он мне в ответ, вскакивая с кровати.
Ваас стал медленно расхаживать по палате.
— Какие сны тебе снятся, док? — с какой-то желчью в голосе, спросил испанец.
Он резко остановился в углу комнаты и сел на пол, оперившись о стену. Ваас не прекращал смотреть мне прямо в глаза, как будто это он здесь психотерапевт, а не я. Будто это он меня изучает. Это мне и нравилось. Мы были словно на равных. И я даже позволю ему узнать меня.
— Мне часто снится то, чего я никогда не имел, — чуть нахмурив брови и грустно улыбнувшись, ответил я.
— Секс? — усмехнулся Монтенегро, изогнув бровь.
— Семья, Ваас, семья, — чуть резко проговариваю я, смотря ему в глаза.
Тут он неожиданно встает на ноги, опираясь на стену, и снова начинает нарезать круги по палате. Хмыкнув, Ваас останавливается напротив двери и долго смотрит на нее. Он тяжело дышит, отчего его грудь вздымается.
— И как же ты ее представляешь, м? Свою семью? — спрашивает он, все еще смотря на дверь, — красавица жена, мелкие спиногрызы, да? Только в чем блядь смысл иметь семью, док? — его голос начинает повышаться, — чтобы тебя любили, чтобы о тебе заботились, а? — он поворачивает голову в мою сторону и начинает дико посмеиваться, как гиена, — а в чем смысл? — Ваас наконец отходит от двери и медленно шагает к кровати, — ведь в конце концов семья тебя и предаст в первую очередь. Сначала заставит тебя довериться, полюбить. Заставит пойти на что угодно, а потом сама вонзит нож в спину, как последняя тварь. Пиздец, — прошептал мужчина, — ну ты и подонок, док, — усмехнулся тот.
— Почему? — недоуменно спросил я.
— Разговорить меня сегодня настроился, — Ваас переминает руки, — блядь, как меня эта хрень достала, — рычит он сквозь зубы, пытаясь вырваться из рубашки, в которую его заключили за несколько часов до моего прихода.
— Без этой хрени ты всех попросту убьешь, — развожу я руками, будто извиняясь.
— Охотно, hermano, — скалится он, все же немного успокоившись.
— Кажется, наш разговор зашел не туда, — прокашлявшись, проговариваю я.
— Сколько времени уже прошло с тех пор как я здесь? — неожиданно спрашивает Ваас, сев на койку.
— Ровно тридцать дней.
— Блядь, — громко рычит он, — ну пиздец, amigo, целый месяц не курил. Док, дай сигарету, — хриплым голосом просит он.
Я редко курю, но пачка сигарет всегда при мне на всякий случай. Достав ее из кармана своего белого халата, я просунул одну Ваасу. Тот довольно прикусил ее за фильтр и начал немного пожевывать. Чиркнув зажигалкой, я дал ему прикурить. Сделав большую тяжку, он выпустил дым через нос, при этом довольно простонав.
— Тридцать дней, — пробубнил Ваас, — что же ты смог узнать обо мне за эти дни, м? –прислонив затылок к ледяной стене, спрашивает тот, — каков мой психологический портрет?
Усмехнувшись и заглянув ему в глаза, я тоже закурил сигарету. Тяжелый дым добрался до моих легких, отчего я почувствовал приятную дрожь в теле. Положив одну ногу на другую, я облокотился на кресло и выдохнул.
— Скажу правду, нарвусь на твой гнев, — проговариваю я, делая глубокую затяжку, — солгу, ты сразу меня раскусишь, и я снова буду обречен на поражение, — заканчиваю я, чуть усмехнувшись.
Ваас на это ничего не отвечает, лишь выпускает густой серый дым из легких, который тут же растворяется в воздухе. Казалось, он снова блуждает где-то в своих мыслях. Перебирает воспоминания одно за другим. Но, поймав на себе мой изучающий взгляд, тут же хмурит брови и чуть наклоняется вперед.
— Боишься моего гнева, да? — как-то разочарованно произносит он, а после кривит губы в довольной ухмылке, — хреновый тогда из тебя психиатр, док, — Монтенегро сплевывает мутную слюну вместе с сигаретой на пол, — думаешь, что лечишь меня своими бессмысленными беседами, думаешь, что стоит со мной только поговорить, и я сразу спокойным и покладистым, а, док? — его крик врезается в мои уши, пробираясь до мозгов неприятным лязгом.
Вааса поглощают эмоции. Пора бы уже привыкнуть к этому, но каждый раз, когда его голос переходит с еле слышного шепота до разрывающего перепонки ора, я инстинктивно вжимаюсь в кресло, но изо всех сил стараюсь не показывать свой страх.
Монтенегро — олицетворение противоречивости. Я никогда не мог предугадать каким будет его настроение в следующую секунду. Он может смеяться над моими рассказами из мира вне этой палаты, а потом проклинать всех, то и дело переходя на родной испанский язык.
Я собираю все свое самообладание и смелость в кулак и заглядываю в его глаза. Они переливаются зеленым сиянием в свете люминесцентной лампы. Его черные брови нахмурены, а на губах застыл звериный оскал. Одним только взглядом этот человек способен подавлять, сравнивая тебя с дерьмом.
— Ты очень сильная личность, Ваас, — начинаю я, сделав последнюю тяжку и потушив ее об пол, — людям очень трудно найти с тобой общий язык, — на это замечание Ваас хмыкнул, но ничего не стал говорить, — а если им это не удается, ты их убиваешь. В тебе много энергии. К сожалению, плохая подавляет хорошую.
— Вот только эту хуйню мне тут затирать не надо, — огрызается он, направляя свое взгляд на дверь.
— Этот остров, на котором ты жил и работал, был твоим домом, — я уже начал и не могу остановиться, — он давал тебе силы и возможность делать то, что тебе нравиться. И это нормально скучать по своему дому, Ваас.
— Заткнись, — рычит он сквозь зубы, смотря на меня.
Я не могу. Ты сам виноват, что зажег во мне сжигающее все на своем пути любопытство.
— Ты каждый раз смотришь на дверь, когда я прихожу сюда, — продолжаю я, чуть наклонившись вперед и проведя рукой по волосам, — но ты не из тех людей, которые стали бы так сильно скучать по какому-то куску земли на карте.
— Пасть свою блядь закрой.
Он снова переходит на крик, брызжа слюной на пол и всеми силами пытаясь выбраться из этой рубашки. Мне бы заткнуться, но разве я могу удержаться от такого проявления эмоций.
— На острове ведь была девушка, — потирая рукой подборок, проговариваю я спокойно, — единственная девушка, которая была частью твоей команды, — я откидываюсь на спинку кресла, скрестив ноги, — почему ты вдруг сделал исключение?
У него глаза сощурены так, что по телу мигом начинают бегать мурашки, а по спине катится холодный и липкий пот. Никакая смирительная рубашка не остановит его от попытки убить меня. Но он медлит. Смотрит на меня, будто пробирается мне под кожу, чтобы испепелить меня изнутри.
— Неужели она была важна для тебя, Ваас? — вскидываю я бровь.
Он отводит взгляд в сторону.
— Тогда почему ты ее убил?
Примечания:
Здравствуй, дорогой читатель!
Я хочу сказать тебе огромное спасибо за то, что ты читаешь "меня" и все еще ждешь продолжение сего "творения"!
Началась учеба, N курс универа, поэтому времени на писательство категорически мало.
Но! Я все еще работаю над продолжением и не собираюсь бросать писать.
Спасибо Вам всем!
Люблю цалую обнимаю!
