Something Different

***

Четыре дня назад

      Признаюсь, я подозревал, что именно этот человек послужит началу моего конца. Моя жизнь, мои идеалы, моя карьера, так тщательно мной построенная — всё это медленно, но верно рушилось с того момента как я стал его лечащим врачом. И я бы хотел злиться только на него, но ничего не выходит. В этом только моя вина. И даже сейчас, когда осознание накрыло меня тёмной пеленой, я не готов отказаться от бывшего пирата. Персонал считает, что он не пригоден для моей больницы. Что ему нужна шоковая терапия. Хотят подвергнуть его лоботомии. Думают, что Ваас влияет на меня больше, чем я на него. Возможно, они правы, и я совершенно безумен, но мне уже давно все равно на их мнение.       Видимо, слухи добрались уже до самого города раз уж журналисты решили сунуть свой любопытный нос в мою больницу. Поувольнять бы весь персонал. Те еще крысы эти медсестры. Но желающих работать с неуравновешенными людьми очень малое количество, поэтому приходиться довольствоваться тем, что есть. — Поверьте мне, мисс Джонсон, я как никто другой понимаю ваш интерес к этому пациенту.       Молодая журналистка двадцати двух лет с виду. Густые вороные волосы собраны в высокий конский хвост, позволяя полюбоваться тонкой шейкой и выступающими ключицами. Из-за бледной тонкой кожи можно было разглядеть фиолетовые венки на висках. По ее лицу было понятно, что девушка собрана и настроена на хороший результат своей работы. Я не вижу в ней и толики страха перед разговором с, как говорят в округе, самым буйным и безумным пациентом больницы. Она либо очень смелая, либо глупая. — Будьте готовы к грубостям, перемене настроения и неуравновешенному состоянию. Но вас должны были проинформировать об этом перед тем как отправить сюда.       Тяжело вздохнув и поправив концы вишнёвого цвета рубашки, она кивнула и криво улыбнулась. В её глазах читалось явное нетерпение. Джонсон переминалась с ноги на ногу, отчего по коридору раздавался звон каблуков. — О нём мало, что можно найти в интернете. Но люди питают огромный интерес к таким…как он. Поэтому я здесь, — проведя языком по нижней губе, она оголила белоснежные заостренные зубы в улыбке, — моё агентство обговорило с вами все условия? — Безусловно, мисс Джонсон, — кивнул я в ответ, — мы любезно побеседовали с Гаспаром. Вам повезло с таким заботливым начальником. Всё уже готово. Камеры и прослушивание палаты выключены. К сожалению, ваше время ограничено. Надеюсь, полчаса вам хватит. — Конечно, — на выдохе произнесла она.       Я заметил, как девушка начала нервничать. Теребя пальцами блокнот, она загибала и разгибала его страницы, сминая их в бумажную массу. Кусая свои кроваво-красные губы, девушка слизала алую жидкость языком, залечивая рану. Щуря свои темные изумрудные глаза, она пыталась сохранить спокойствие, но, дорогая моя, здесь я врач, и я знаю, как выглядит невроз.       Дверь, за которой находился Ваас, предстала перед нами. От вида крови на ней, брови девушки вмиг нахмурились. Что, никаких вскриков и протестов? Всё ещё хочешь заглянуть в палату к Дьяволу? Достав ключ из кармана моего уже серого халата, я вставляю его в замочную скважину и поворачиваю ровно четыре раза влево. После железной двери, предстоит открыть ещё две решётки. Когда с ними покончено, остаётся только последняя дверь из особо прочного материала.       Здесь темно, как и всегда. Нет и намёка на малейшую частичку света. Пошарив по стене, я наконец нахожу выключатель, и комнату поражает свет яркой белой лампы, отчего Монтенегро издаёт страшный рык. В жилах застывает кровь, когда он впивается в меня своими ярко-зелёными большими глазами. Мужчина сидит на полу возле кровати, облокотившись на нее. — Скучаешь, док? — хриплым недовольным голом спрашивает Ваас, — без меня и часа прожить не можешь, да? Понимаю, я же такой, блять, весь интересный.       Он поднимается на ноги, тихо хрипя. Прогибает спину, отчего та издает неприятный для моих ушей хруст. После разминает шею и садится на свою койку, скрипя ей. Если бы не журналистка, то сейчас проходила бы наша беседа. По всей видимости, он в хорошем настроении, что бывает довольно редко. Вот ведь ей повезло. — — К тебе гость, Ваас, — прочистив горло, произношу я с едва заметным недовольством, — о тебе хотят написать статью в научном журнале. Прошу тебя будь вежливым.       После моих слов он издаёт горький смешок и хмурит брови. — Я всегда вежлив, док, разве нет? — язвит тот в ответ. — Мисс Джонсон, оставляю вас наедине.       Стук каблуков и скрип кровати смешиваются в общий шум в моей старой голове. Когда девушка входит в палату, Ваас вмиг впивается в её лицо своими пронзительно-устрашающими глазами. Она даже не взглянула на него, смотрит на меня и ждёт, когда я покину помещение. — Если что-то пойдет не так, стучите в дверь, — предупреждаю её я, стоя на пороге, — можете присесть в кресло. И…помните о своей безопасности, мисс Джонсон. — Безусловно, доктор Лиддел, — спокойно кивает она. — Хорошо, — выдыхаю я и выходу из палаты, закрывая за собой каждую дверь и решетку.       Эмили переминалась с ноги на ногу. Ей было жутко неудобно и неуютно в этой обтягивающей одежде, да ещё и на каблуках. Она робко поглядывала на Вааса, будто впервые встретилась с пиратом, ныне самым буйным пациентом психбольницы. За месяц заключения в этом месте, он изменился. Внешне. Было непривычно видеть темно-фиолетовые синяки от явного недосыпа и колючую щетину. Однако глаза его горели прежним огнём, что не могло не радовать девушку. Собравшись с духом, она двинулась к Монтенегро. — Док! — закричал Ваас, отчего Эмили вздрогнула и застыла на месте, — что за таблетки ты в меня пихаешь? — его глаза покраснели от злости, — меня заебали эти галлюцинации…хватит с меня, — добавил он тихо. — Ваас, — хриплым голосом произнесла девушка.       В один прыжок он спрыгнул со своей койки, будто на нём и не было сковывающей движения смирительной рубашки. Даже не смотря на Эмили, Ваас прошёл в свой излюбленный угол и уселся там. Отравляющие разум мысли кишели в его голове. Он крепко зажмурил глаза зашептал что-то на родном языке, а открыв их, взглянул туда, где всё ещё стояла Эмили. — Ну, что на этот раз? — зло спросил Ваас, нахмурившись, — скажешь, что я не должен был подвешивать тебя под потолок? А? Что я уёбок, который нахуй всё разрушил? М? Что же ты, блять, молчишь? — вскрикнул мужчина, — обычно из твоего рта выливается столько дерьма. В прошлый раз ты мне такую истерику закатила! Я чуть не придушил тебя. Но как можно задушить галлюцинацию? — Эмили молча смотрела на него, что еще больше раздражало его, — что же теперь, а? Где же твои нотации, доктор Джонсон?       На еле гнущихся ногах Эмили наконец подошла к взбешённому пирату. Опустившись на колени, чтобы их глаза были на одном уровне, девушка протянула руку к его лицу. Ваас недоумённо уставился на девушку, всё ещё веря, что она часть его воображения. Когда же она дотронулась до его горячей, колючей щеки, Ваас нахмурил густые брови. Её руки были холодные, как и всегда. Это помогло отрезвить его. На какое-то время. Его глаза бегали по её лицу, они искали какой-то подвох. — Ваас, — сказала Эмили, улыбнувшись, — тебе надо побриться. — Док подсунул мне ахуенную дурь.       Положив вторую руку на щеку Монтенегро, Эмили накрыла его губы своими. Их дыхание вмиг участилось, а из горла Вааса послышался животный рык. Он злился от того, что не мог углубить поцелуй, дотронуться до девушки из-за ненавистной рубашки. А, когда она хотела отстраниться от него, чтобы перевести сбившееся дыхание, Ваас схватил её нижнюю губу зубами, немного раскровив. Девушка вздрогнула, но после довольно улыбнулась. Ваас наконец понял. Перед ним была настоящая Эмили. — Если бы не рубашка, ты бы очень пожалела об этой выходке, — недовольно проговорил пират, глядя на улыбающуюся девушку. — Не сомневаюсь, — ответила та, ухмыльнувшись, — если бы не смирительная рубашка, половины персонала больницы не было бы в живых.       Эмили вмиг поменялась в лице. — Жаль, что на острове тебя нельзя заключить в эту рубашку, — грустно улыбнулась та, медленно поглаживая Вааса по плечу, — тогда я бы без страха рассказала тебе обо всём. — Ты чего, блять, несёшь? — раздражённо спросил пират, одёрнув её руку.       Эмили прекрасно знала, что сентиментальность не его конёк. В мире жестокости и насилия Ваас не мог позволить себе этого. И даже сейчас, когда вроде бы можно было наконец расслабиться, он ни на секунду не позволял пробиться через свою броню. Для Эмили не было никаких исключений. А та единственная ночь, проведённая вместе, не давала ей привилегий, не сделала её Первой Леди острова Рук. — Ваас, — выдохнув, произнесла она, — не убивай Джейсона. Прошу тебя. — Ты ни капли не изменилась, tonta. Всё ещё думаешь, что я должен тебя слушать.       Ваас резко поднялся на ноги, отчего Эмили чуть не упала на пятую точку. Он прошёл к своей койке и, не разворачиваясь к ней, уселся. — Вали из моей головы, — прорычал тот. — Выслушай меня, — повысив голос, сказала девушка. — Проваливай, Эмили! — Нет, Ваас, послушай, — она подошла к нему и, присев рядом, заставила взглянуть на себя, — убив его, пострадаю я. — И меня это должно остановить по-твоему? — Ваас залился диким хохотом, — ты серьёзно думаешь, что мне не плевать на это? А?       До них донёсся скрип открывающейся двери. В помещение вошёл доктор Лиддел в сопровождении двух санитаров. Эмили тут же встала с койки Вааса. Сам же Монтенегро, не обращая внимания на людей, продолжал смеяться. — Доктор Лиддел, — проглотив ком в горле, подала голос Эмили, — благодарю вас за шанс поговорить с этим…пациентом. — Мне это лишь в радость, мисс Джонсон, — доктор смотрел на девушку с любопытством, пытаясь догадаться, что же происходило в этой комнате в его отсутствие, — надеюсь, вы всё успели понять. — Да, доктор, я всё поняла, — кивнула та, — не думала, что на Земле существуют такие бесчувственные люди. — Ричард и Лукас проводят вас. — Спасибо, — прочистив горло, сказала она, и, даже не посмотрев в сторону Вааса, скрылась за дверьми комнаты, — до свидания, доктор. — До свидания, мисс Джонсон, — кивнул он в ответ.       Доктор улыбнулся тому, что у них с Ваасом осталось ещё немного времени. Но улыбка его померкла, когда он посмотрел на своего пациента. На Ваасе не было лица. Будто, когда ушла журналистка, она забрала часть его самого с собой. Он мог бы побежать за ней и потребовать вернуть то, что принадлежало Монтенегро, но вместо этого, он сел на свой излюбленный стул. Они просидели в молчании какое-то время. Доктор наблюдал, а Ваас не обращал на него никакого внимания. — — Как ты себя чувствуешь, Ваас? — доктор, не выдержав, нарушил гнетущую тишину.       Ваас долго не отвечал. Он смотрел на запертую дверь, будто доктора Лиддела вовсе не было. — Журналисты бывают слишком навязчивы со своими вопросами, — продолжил тот, — хотя мисс Джонсон не очень то похожа на журналистку, — он усмехнулся.       Ваас всё не отвечал. — Ты, видимо, устал после интервью, — расстроенно произнёс доктор, смотря на отрешённого мужчину, — или девушка что-то не так сказала?       За всё это время в больнице Ваас успел выучить некоторые приёмы доктора, которые он применял на нём. Если Ваас злился, он начинал говорить на отвлечённые темы. Если Ваас был в хорошем расположении духа, то он мог поговорить с ним о жизни на острове. Если же пират не был настроен на разговор, как сейчас например, то доктор начинал давить. Он задевал Вааса любыми способами, лишь бы от него последовала хоть какая-нибудь реакция. Монтенегро мог бы прийти в ярость после этого вопроса, тем самым удовлетворив доктора. Однако Ваас не собирался следовать его уловкам. Только не сейчас.       Ваас улёгся на койку и закрыл глаза, представляя другого человека на стуле. — Это её ты убил, да? И своего ребёнка тоже? — Что за хрень ты несёшь?       Ваас зарычал, как зверь, который пытался отбиться от врага. — Неплохо, очень даже неплохо, — доктор хмыкнул, — но сейчас тебе предстоит убить другого. Ты сам это знаешь, Ваас. Просыпайся. — Заткнись ты уже, твою то мать! — закричал мужчина. — — Проснись, Ваас! — прокричал тот в ответ.       Ваас открыл глаза в ту же секунду, резко сев на кровати. Он быстро проморгался, вытерев их тыльной стороной ладони. Солнечные лучи тщетно пытались пробиться сквозь замазанные чёрной краской окна, отчего создавалось ощущение, будто за пределами комнаты всё ещё была глубокая ночь. Однако, когда Ваас вышел наружу, он громко ругнулся по-испански, чуть не ослепнув от ненормально яркого света солнца.       Сны под фиолетовой таблеткой были такими реальными, что он буквально чувствовал на себя закованным в стерильно чистую смирительную рубашку. А то, что творилось в его голове ночью, отнюдь не приносило кайф. Он начал задумываться о том, чтобы бросить употреблять её перед сном. Перейти на пурпурную. И да, между фиолетовой и пурпурной была немалая разница. Под пурпурной всегда снилось что-то менее эмоциональное. А сейчас он путал сон с реальностью. Ему начало казаться, будто он действительно убил Эмили, а доктор Лиддел охотно напоминал ему об этом чуть ли каждую ночь. Вот до чего довела его маленькая фиолетовая таблетка. И это ему совершенно не нравилось.

***

      Твоя мать отдала свою жизнь за тебя. Это то, что я слышала практически каждый день все своё детство до того, как попала в детдом. Она была бы жива, если бы не ты. Девид вбивал в меня эти слова, вымещая всю ярость и отчаяние за потерю своей любимой. Всю свою жизнь я волочу за собой чувство вины за то, в чём я, по сути, и не была виновна. Что ж, Девид, ты прекрасно постарался. А ведь я могла стать совершенно другим человеком, будь мама жива. Девид как-то сказал, что я её точная копия: изумрудные большие глаза, чёрные, угольного цвета волосы и еле заметные веснушки. Видимо, наша с ней схожесть выводила его из себя, не давала покоя. Видимо, поэтому он периодически бил меня по лицу, чтобы оно деформировалось. Тогда я перестала бы быть постоянным напоминанием о счастливом прошлом, в котором она ещё дышала. Но как бы он ни старался, он не мог наносить мне сильные повреждения. Я обходилась лишь небольшими фингалами и синяками.       После обряда Цитры мне стало как-то легче. Будто бы у меня никогда и не было тяжелого детства. Я даже благодарна за это в какой-то степени.       Придя в себя, я не решалась открывать глаза. Тогда пришлось бы вернуться в реальность после долгого нахождения в небытие. Я чувствовала присутствие людей, с которыми я ещё не была готова встретиться. Мне хотелось хоть немного расслабиться, привести в порядок тот хаос, что творился в голове. Ребёнок, предназначение, татау на левом предплечье, которое так удачно перекрывало моё ещё совсем недавние, как мне казалось, падение с кровати. У меня было немного времени, чтобы свыкнуться со всеми этими событиями. Чёрт. Мы просто не туда свернули в тот день, просто потерялись среди океана. Всё же могло пойти по-другому. Теперь же, я должна родить идеального Воина для какой-то безумной гадины, которая мечтает вернуть власть на острове. Почему Броди не повернул в другую сторону?       «Пока ты носишь дитя, Цапля будет оберегать тебя.»       Спокойный голос Цитры всё ещё окутывал мою голову, врывался в мои мысли. Мне было страшно. После слов этой ненормальной жрицы, как её называют, о том, что в моей утробе ребёнок, мне стало действительно страшно. Не за себя. За ребёнка. Что же ему придётся перенести, будучи ещё совсем малышом? На этом острове, где процветает работорговля, а наркотики идут вместо завтрака, обеда и ужина. Мне было страшно от того, кто является его отцом. Человек, разум которого охвачен безумием и манией убийства. Мне хотелось верить, что этот человек, который когда-то повесил меня под потолок своей пыточной, не смог бы решиться на детоубийство. Ведь он был способен не только на жестокость.       В одном я была точно уверена. Этой сумасшедшей твари своего ребёнка я не отдам.       Когда я распахнула глаза, яркий свет лампы отразился в затылке резкой пульсацией, отчего я поморщилась. Немного привыкнув к раздражителю, я наконец смогла рассмотреть место, где находилась. А, узнав кабинет Озарио, в котором провела немало времени, расслабилась. За окном была уже глубокая ночь. Прекрасно. У меня было в запасе ещё несколько часов до прихода палящего солнца. Повернув голову в сторону, я увидела мирно спящего на моём любимом стуле Гаспара. Его лицо было немного напряжено, отчего на его лбу появилось несколько морщинок. Самого Озарио в кабинете не было. Видимо, делал обход больных. Мне жутко хотелось пить, в горле пересохло так, что я не смогла сказать и слова. А, попытавшись приподняться, я тут же свалилась обратно на койку, зашипев от боли во всём теле. Что ж, по крайней мере, я добилась желаемого. Гаспар, вздрогнув, проснулся. — Эмили! — радостно произнёс он, широко улыбнувшись, — давно за мной наблюдаешь? — ухмыльнулся тот.       Я, улыбнувшись ему в ответ, лишь покачала головой. — Воды? — встревоженно спросил Гаспар, встав со стула.       Я кивнула. Мужчина выглядел очень уставшим. Сколько же он тут пробыл? А я?       Взяв бутылку с водой, Гаспар поднес её к моим губам. Я довольно промычала, сделав первый глоток, почувствовав, как ко мне возвращается голос и силы. Выпив больше половины бутылки, Гаспар поставил её на тумбочку рядом с койкой. — Так лучше? — спросил Гаспар, присев около меня. — Намного, — чуть хриплым голосом ответила я, — спасибо. — М-да, напугала же ты нас, Эмили, — грустно произнёс мужчина, но не переставая тепло улыбаться. — Сколько я здесь пролежала? — спросила я с некой опаской. — Где-то три дня, — ответил он после небольшой паузы, — или четыре. — Четыре дня? — воскликнула я, округлив глаза.       Я попыталась приподняться на локтях, но в живот тут же запротестовал, отчего у меня перехватило дыхание. Гаспар тут же спохватился. Резко встав со стула, он приобнял меня за плечи и аккуратно уложил на спину. — Не спеши, ладно? — обеспокоенно сказал он, — сейчас позову дока. Ты только не вставай, — произнес Гаспар, спускаясь по лестнице.       Я смогла лишь кивнуть. Положив руки на нижнюю часть живота, я начала медленно поглаживать его. Глупо было надеется, что от поглаживаний нестерпимая боль, от которой тяжело дышать, сразу пройдёт. Однако спустя несколько секунд мне стало действительно легче. Вытащив левую руку из-под сероватой простыни, я начала разглядывать её. При других обстоятельствах мне бы даже понравилась эта цапля. Сейчас же мне было жутко. Оставалось надеется, что никто не начнёт расспрашивать про неё. Услышав быстрые шаги на лестнице, я быстро убрала руку под, очень нужную в такую жару, простыню. — Эмили, — встревоженно воскликнул Озарио, подбегая ко мне, — как ты? — Все хорошо, док, — произнесла я, улыбнувшись, — мне уже лучше. — Но… — начал было Гаспар. — Все хорошо, — уверенно отчеканила я, — правда. — И всё же позволь тебя осмотреть, — спокойно произнес док, взяв край белой простыни.       Я запаниковала. Если сейчас все увидят мою новоприобретённую татау, начнется самый настоящий допрос, чего мне совсем не хотелось. Поэтому я, как маленький ребёнок, сжала простыню в кулак. — Эмили, что ты делаешь? — нахмурился Озарио, скрестив руки на груди, — ты сама прекрасно знаешь, что больного необходимо осмотреть. — Со мной всё хорошо, — твёрдо произнесла я, всё ещё не отпуская простыню. — Эмили, прекращай этот цирк, — подал голос Гаспар, — это же обычный осмотр. Я могу выйти, если ты стесняешься. — Нет, — не отступала я. — Как маленькая, честное слово! — раздражился Озарио, снова приняв попытку скинуть с меня одеяло.        Как же это глупо. Мне было так стыдно, но я была совершенно не готова раскрыть им правду. Что бы я им сказала? Вы знаете, во сне меня похитила Цитра и сказала, что в моей утробе растёт Великий Воин, который должен убить вашего главаря. О, а ещё у меня татау в виде цапли на запястье, и она может меня исцелять. Здорово, правда? Бред какой-то. Мне нужно было подумать. Побыть одной. Восстановиться после такой прекрасной новости. Но Озарио все не прекращал свои попытки стянуть с меня простыню. Долго я так не продержусь. — Что за хуйня тут происходит, м? — вдруг раздался спокойный голос Вааса, отчего Озарио вздрогнул, а я замерла.        Озарио тут же отскочил от меня, отчего Гаспар закатил глаза. Ваас стоял в проходе, облокотившись на стену. Интересно, давно он там стоит. Он казался расслабленным. В последний раз я его видела таким, когда мы были у Эрнхарда. Ваас рассматривал Озарио и Гаспара, спокойно ожидая ответа на свой вопрос. Озарио убрал руки за спину. — Мне нужно осмотреть её, — хрипло начал док, — чтобы удостовериться, что нет никаких осложнений, а она упрямиться. — Это не новость, — хмыкнул Ваас, — блять, — произнес он на выдохе, потирая переносицу, — двое здоровых мужиков не могут справиться с…женщиной. Пиздец. — Ваас, но, — произнёс Гаспар. — Заткнись, — Ваас махнул на него рукой и начал подходить к моей койке, — мне кажется, ты уже достаточно отдохнула. Поднимайся.       Несмотря на его относительное спокойствие, что-то мне подсказывало, что сейчас с ним было лучше не спорить. Приподнявшись, я спустила ноги на пол. Как не странно, но никакой боли не было, что не могло не радовать. Укутавшись в простыню, я встала на ноги, даже не шелохнувшись. — А простыня тебе на кой чёрт? — Мне немного холодно, — вроде убедительно прозвучало. — Вот видишь Ваас, это ненормально, что ей холодно в такую жару, — сказал Озарио, подходя ко мне и протягивая руку к моему лбу.       Ваас успел перехватить его руку буквально в паре сантиметров от меня и скрутил её на его спине. Озарио тут же скорчился от боли и начал стонать. — Совсем тебе себя не жалко, док, да? — прорычал Ваас ему на ухо, — осмотришь её, когда она сама того попросит, усёк?       Озарио что-то просипел. — Ваас, прошу, не надо, — вступилась я, положив руку на плечо Монтенегро.       Мне было ужасно жалко Озарио. И мне было стыдно. — Я усёк, — жалобно прокричал док.       Ваас тут же отпустил его. Сейчас я была ему благодарна. Он послушал меня, что случилось, наверное, впервые. Ваас повернулся ко мне и оглядел меня, и в этот момент я поняла — он не был расслаблен, он был в ярости. Его что-то тревожило. — Пошли.