Двойник

      — Кто ты? — первое, что я увидела, очнувшись, была белая полумаска, — Отвечай, иначе, клянусь, живой ты отсюда не выйдешь!       Разъяренный Призрак возвышался надо мной и многозначительно потрясал лассо. Что ему ответить? Что хотела попредставлять его, многострадального, корчащегося на полу от жалости и ненависти к себе, а я бы обзывала его «маньячиной», но все равно в глубине души жалела? Что я хотела посетить катакомбы, дабы гадать, где же подземное озеро, а оказалась в девятнадцатом веке у этого самого озера? Ведь даже не соврешь, что я — Эвелина Бурже, балерина. Судя по всему, это она валяется сейчас рядом со мной. Стоп… Она мертва? Я присмотрелась к цвету лица девушки: конечно, свет свечи немного желтил кожу, но, вроде бы, девушка жива, да и трупных пятен нет. Что ж, вероятно, Призрак маньячит до смерти только мужиков… И меня, если сейчас же не придумаю, что ему ответить. Хотя где гарантия, что после правды он меня не порешит, подумав, что я ведьма и ворую жизни? Кто ж знает, какие у них суеверия в девятнадцатом веке? А этот — тот еще шизик, когда дело касается его Кристины! Господи, он же меня убьет здесь! Я никогда отсюда не выберусь! Мои кости будут лежать здесь, пока не станут частью тех жутких катакомб! Ну, зачем я уговаривала маму? Зачем?!       — ОТВЕЧАЙ! — гаркнул Призрак, вжимая взглядом меня в стул.       — Я… Меня зовут Арина Соколова, я из России, живу в двадцать первом веке — из будущего. Приехала в Париж посмотреть Опера Гарнье, но каким-то образом попала в прошлое. Я не знаю кто она, и почему она выглядит как я. Я не знаю почему попала в прошлое. Мне страшно, и я хочу домой! Я не собираюсь Вам вредить. Отпустите меня и, клянусь, я больше никогда не потревожу Вас! Только скажите, и я никогда не появлюсь в Опере! Никто о Вас не узнает, обещаю! Прошу, не убивайте меня!       — Ты врешь… — ответил Призрак, но по нему было видно, что он сомневается.       — Клянусь чем хотите, о Вас никто не узнает, и я буду слушаться. Всё, что Вы скажите — я выполню!       — Замолчи! — тут же покорно закрыла рот. — Как ты можешь быть из будущего?       — Я не знаю… — слезы мешали говорить, но мне удалось выдавить из себя шепот.       — Слушай меня очень внимательно, если не хочешь умереть здесь. Сейчас ты вернешься в комнату для учениц и будешь молчать обо всем, что здесь видела. Скажешь хоть слово… — он взвесил в руках веревку. — Всё ясно?       — Д-да… Да, месье.       Призрак подошел и ловкими движениями развязал сначала руки, потом ноги. Я потерла затекшие конечности, попутно рассматривая полосы от веревок. Он сейчас открыт, его можно ударить и сбежать! «Но чего ты тогда добьешься? — снова вклинился внутренний голос. — Он умеет фехтовать, имеет собственную камеру пыток, слышит чуть ли не всем телом, — как ты его вырубишь? А даже если и вырубишь — как обратно-то доберешься? Сколько времени ты будешь плутать по его бесконечным коридорам? Успеешь ли ты прийти в безопасное место? Есть ли такое вообще?». Согласна. Дурацкая идея. Что, неужели остается лишь подчиняться? Может, потом сбежать? «Куда? Ты в незнакомом городе, в другом столетии без денег и жилья. Тут ты хотя бы под личиной другого человека сможешь пожить какое-то время, пока не найдешь выход отсюда». Твою мать! ТВОЮ Ж МАТЬ!       — М-мсье П-п-призрак…       — Что? — раздраженно отозвался он.       — Простите, но мне… мне неизвестно, где находится комната для учениц… Извините, — напоследок пискнула я.       — Хорошо…       И под пристальным взором маньяка мы двинулись в темные коридоры. POV Эрик.       Проводив самозванку, я вернулся к себе. Балерина всё ещё лежала без сознания, но сейчас это не так важно. Теперь можно зажечь свечи и ждать, расслабившись в кресле. Не знаю, кто эта девчонка, но она как раз на руку. Говорит — из будущего, из Российской Империи. Без понятия как это возможно! Но с этим разобраться стоит в последнюю очередь. Не думаю, что эта самозванка что-то скрывает — страх в ее глазах был искренний, — она и правда не понимает как оказалась здесь; но лучше за ней приглядеть.       Эта девчонка может быть полезной — я так и не смог узнать, что же делает Кристина вне Оперы. Она изменилась… Даже наши уроки стали другими. Где я допустил ошибку? Всё выстроено гладко: голос, антураж, манера речи, слова! Ошибки быть не может; она должна считать меня своим Ангелом Музыки. Но что-то в ней не так… Возможно ли, что Кристина меня подозревает? От этой мысли захотелось ударить самого себя. Как можно планировать сделать ее своей, если даже поддержать простую легенду не способен!       Ничего… Теперь у меня есть девчонка. И пусть только попробует сказать мне «нет». Благо, ее опр…       — А-А-А-А-А-А-А-А-А-А! — пронзительный визг отдавался эхом по всему подвалу. Наконец-то!       Мигом слетев с кресла, я бросился к очнувшейся балерине и зажал ей рот рукой. Девушка продолжала верещать, пыталась даже кусаться, но ее это не спасало. Наконец, когда воздух закончился, а голос охрип, девчонка замолчала, но продолжала бросать на меня взгляды полные ярости, ненависти и отвращения.       — Отпусти меня! Ты, c’est un fils de pute! Bâtard! Merde de chien! Putain de pédé! Freak! Je te déteste! Die chienne!       Ругательства полились рекой из этого женственного рта, портя весь антураж милой балерины. И так уже в третий раз. Каждый раз, когда отключалась самозванка — вторая просыпалась. Это любопытно и может быть полезно, если правильно использовать. Вероятно, девчонка уснула… или снова отключилась. Значит ли это, что мне предстоит всю ночь находиться с… этим? Если она не заткнется, я ее вырублю!.. Но тогда проснется вторая, а она мне нужна завтра в хорошем состоянии. DAMN! Как же надоела эта орущая курица!       — Если ты меня не отпустишь, bâtard inachevé, я сама выберусь! Ты знаешь какие у меня покровители? Они тебя с потрохами сожрут! Ты сдохнешь здесь, rat peste! Понял меня?! Я найду тебя-А-А-А-А-А-А!       Стул, к которому была привязана девушка, одним легким движением руки полетел прямо вниз, в озеро, и остановился буквально в миллиметре от воды. За секунду с девчонкой произошли разительные перемены: ругань прекратилась, а взгляд моментально потеплел и стал умоляющим.       — Еще хоть одно слово, и я отпускаю стул, — кивок девушки.       Вскоре всё вернулось на места. Балерина замолчала. На протяжении часа было спокойно. Я даже задумался: «а не поработать ли мне над «Дон Жуаном», когда подземелье наполнил препротивнейший звук из голодного живота, снова и снова повторяемый эхом. «Девчонка-то ничего не ела! — промелькнуло в голове. — Если она умрет, умрет ли вторая?». Нет, такого поворота событий никак нельзя допустить. Звук повторился снова.       — Э-э-э… Извините… — подала голос мадемуазель. — Не знаю как вас называть… Не могли бы вы дать мне поесть? Я второй день ничего не ем… Из-за вас… — последние слова она прошептала.       Кивнув, я отправился на кухню. Та-а-к… Что она может есть со связанными руками? Развязывать ее — слишком рискованно, а кормить с ложки, словно малое дитя, я не собираюсь. Что ж, пусть ест хлеб. «Хлеб хороший, сам пек — грех жаловаться» — попытался оправдаться. Выудив из полки самую свежую булку, стал резать ее большими кусками, аккуратно выкладывая.       Когда последний кусок покоился на тарелке, в соседней комнате что-то треснуло, загрохотало и послышалось приглушенное «ай». Merde! Бросив все, я молнией вылетел из кухни. Там, где стоял стул и сидела балерина, валялись одни щепки — девушки нигде не было. Первым делом метнул взгляд туда, где лежала удавка — слава Богу, на месте. Тихими шагами пробираясь до нее, я оглядывал комнату: если девчонка здесь, то пусть думает, будто ее выходка осталась незамеченной. Наконец, преодолев расстояние в несколько шагов, я стоял рядом с лассо и наклонился его поднять, на мгновение потеряв комнату из виду. А когда поднялся, прямо передо мной стояла балерина и тычила в горло острым обломком стула…