Горячая линия для тех, кто одинок

Алек устраивается в постели, но ворочается и не может улечься. Он подрывается посреди ночи с острым чувством, что безвозвратно проебал собственную жизнь и работать ему теперь разве что в каком-нибудь Сабвее Хобоконе¹ — обжаривать сомнительного качества булки для капризных клиентов. Он садится на край кровати и в попытке успокоиться растирает ладонями лицо. Вечером он забыл закрыть окно, и комнату заливает лунным светом. Сейчас, когда захватившая город буря улеглась, ночь кажется особенно тихой. В итоге Алек надевает ботинки и толстовку, ныряет в тяжелое пальто, выскальзывает из квартиры. И идёт, не имея ни малейшего понятия, куда. Сам того не замечая, он оказывается в парке, в котором бегает. Ну или, по крайней мере, всерьез собирается начать бегать, каждый раз проходя мимо, по дороге за пончиками или едой быстрого приготовления. Алек следует по извилистой дорожке, пока не останавливается возле крохотной игровой площадки. Сзади появляется Джейс и хлопает его по плечу. — Ай! — оборачивается Алек. — Как ты, блин, нашел меня? Джейс беззаботно пожимает плечами: — Шел за тобой по пятам. Это было легко. Ты под два метра ростом и топаешь, как слон. Главное было не сбиться со следа печали, вившегося по городу. — Это слежка? Джейс сует руки в карманы, шаркая носком кроссовка по гравию. — Это братское беспокойство. — Можешь идти домой. Никаких проблем, честно, — упирается Алек. — Я в порядке. Хотелось бы ему, чтобы голос не дал петуха под конец. Алек уже начинает волноваться, не свернет ли Джейс шею под весом всей лапши, которую он навешивает ему на уши. — Оно и видно, — сухо говорит Джейс, косясь во мрак сквозь слабо освещенное пространство. — Подумаешь, двое взрослых парней на детской площадке посреди ночи. Алек пытается сформулировать ответ на не такое уж и здравое заявление Джейса, когда слышит за спиной шорох гравия, снова оборачивается и не может поверить глазам: — Из? Сестра выглядит уставшей, волосы собраны в небрежный хвост, на ней пижамные штаны и потрепанные беговые кроссовки. — Джейс позвонил и сказал, у тебя что-то вроде нервного срыва. Ты бросил работу? — Формально я... — Не оператором секса по телефону, — встревает Джейс. — Погодите-ка... — тянет Иззи. — Вот спасибо! — вопит Алек, оборачиваясь к Джейсу. — Хорошо, что бросил, — произносит Иззи, — уверена, ты был ужасен. — Я бросил другую работу, — громко говорит Алек. — Я все еще оператор секса по телефону. — Давай погромче, чувак, а то вечер уж слишком томный без арестов. — С этими словами Джейс закутывается плотнее в куртку. — И, уверена, ты в этом великолепен, — торопится вставить Иззи. — Слишком поздно, блин, Из, — отрезает Алек. — Слушай, — говорит она, — это замечательно и все такое, но можем мы где-нибудь присесть? Сейчас глубокая ночь, и я замоталась. Алек оглядывается по сторонам. Ничего, кроме качелей-балансира и детской горки. А в самом центре унылой бруклинской игровой площадки располагается его заклятый враг — лазалка. И Джейс уже карабкается на самый ее верх, а Иззи заносит руку, схватиться за перекладину. Она оборачивается и обеспокоенно смотрит на Алека: тот застыл на месте, сжимая и разжимая кулаки. — До сих пор высоты боишься? — обеспокоенно спрашивает Иззи. Глупость, причем совершенно иррациональная, но разве не такой является большая часть страхов? — Нет, — лжет Алек, — просто хочу постоять. — Алек, на занятиях по анатомии мы изучали, что, когда ломается кость, впоследствии формируется мозоль. Алек награждает ее скептичным взглядом: — Какие успокаивающие слова поддержки. Полный отстой. — Нет, слушай... после перелома снаружи формируется костная мозоль. Кость на время становится даже крепче. Алек облизывает губы, уставившись на самый верх. Честно говоря, там не так уж и высоко. — Ладно, хорошо. Я понял. Он делает глубокий вдох и карабкается, цепляясь руками за холодные перекладины. И стоит забраться на верх, все не так уж и страшно. В детстве она казалась намного выше, почти невероятно высокой. Воспоминание о падении и последовавшей боли все эти годы прочно держало его в своих когтях. В дальнем конце парка появляется темная тень, постепенно обретающая форму. — Майя? Он смотрит на Джейса, который сдал его с потрохами. Тот снова пожимает плечами. — Я же не знал, насколько ты съедешь с катушек, — объясняет он. — Заручиться поддержкой казалось здравым. — Спасибо, что сказал, что уволился, мудила. Спишу это на то, что ты неудачник, у которого не слишком много друзей и который понятия не имеет, как дружить. — Справедливо, — говорит Алек, подвинувшись на перекладине, чтобы освободить место для Майи. Она забирается наверх и шлепает его по руке. — В следующий раз думай получше. — Буду. За их спинами появляется Рафаэль. — О, да ладно, — стонет Алек. Рафаэль мрачно ухмыляется: — Она позвала меня на случай, если тебя нужно будет держать. Я ее сосед снизу. Но раз уж ты в порядке, могу я уйти? — Ты подвозишь меня домой, — сообщает ему Майя. — Так что приземляй задницу. Алек повышает голос: — Почему вы все здесь? — Ты так много делаешь для других, — говорит Иззи. — Позволь нам сделать для тебя хотя бы это. — Да, — присоединяется Майя. — Ты не должен справляться с нервным срывом в одиночку. — Нет у меня нервного срыва! — сопротивляется Алек. — Я просто... задумался. Рафаэль громко фыркает: — Сказал парень, сидящий на детской площадке в... — он бросает взгляд на наручные часы: — ...четыре утра. Очень здравое поведение. Он присаживается на опущенное на землю сидение качелей, утыкается взглядом в свои ботинки и, похоже, пытается понять, где его жизнь свернула не туда. «Не ты один, дружище», — думает Алек. — Ладно, — Иззи тянется и открывает сумочку. — Если мы собираемся тут торчать, попробуем выжать из этого максимум. Она потрясает коричневым бумажным пакетом и вынимает из него огромную бутылку спиртного. — А побольше тары не нашлось? — спрашивает Алек в шоке. — Нет. Я пыталась, — радостно отвечает Иззи и откручивает крышку, чтобы сделать большой глоток. Без слов передает бутылку Майе, косящейся на этикетку. — Вишневый бренди? Так себе комбинация. — Она самая, — просто отвечает Иззи. — А еще тут семьдесят градусов, а значит тебе быстро станет не до ароматов. На вкус он как плохие решения и вишневый сироп от кашля. Майя делает долгий глоток и кривится: — Оно неплохо... эф, пробивает нос. А потом наклоняется передать Джейсу. Выпив, тот пялится на бутылку, словно та нанесла ему личное оскорбление, а потом протягивает Алеку, который тоже пьет. Иззи права: идет как паршивое утро, тупые решения и протухшие конфеты с вишневой помадкой, разведенные бочкой дешевого уксуса. Не особенно задумываясь зачем, он пьет еще, что, по сути, является прекрасным описанием его жизни. Напоминает о колледже, о сумбурных годах, преисполненных преодоления бессмысленных и беспощадных дедлайнов и ощущения, что все вокруг смеются над ним за глаза. Ликер во рту, как тот самый первый глоток свободы: нахождение вдалеке от семьи, осознание, что он полноценный человек вне зависимости от своей фамилии — годы, научившие его побегам от реальности, независимости и стойкости. Заеданию стресса и беспокойному сну. Взросление требует огромного мужества. Взрослеть сложно и до дрожи в коленях страшно. Но оно того стоит. Какое-то время они пьют в тишине. — А знаете что, бытность взрослым переоценивают, — говорит Алек. — Я-то думал, к нынешнему моменту уж как-то разберусь в себе и устроюсь в жизни. Алек приходит к неутешительному выводу, что момента, когда наконец становишься взрослым, финишной черты, которую нужно пересечь — не существует. Каждый по сути остаётся с этим жестоким миром один на один, и мир этот суров ровно насколько, насколько человеку хватает воображения представить и сил вынести. Никто не выдаст тебе самосознания или места в мире. Этим ты должен заняться сам. — По-моему, для того и нужен третий десяток, — говорит Майя. — Тебе предстоит принимать тупые решения и лажать. Как ещё подготовиться к четвертому? — Ага, — присоединяется Джейс, — и к тридцати мы однозначно в себе разберемся. Это ж старость, — нервно смеётся он. Алек очень подозревает, что это не так. Закрадывается даже мысль, что к тому моменту его жизнь окажется ещё большим хаосом. Но почему не потешить себя неплохой иллюзией какое-то время? — Однажды я уронила стаканчик с мороженым, споткнувшись о свою собаку, — делится Майя, — стаканчик треснул, но я аккуратненько выскребла мороженое и все равно съела. — А это опасно, — шепчет Иззи. — Не суди меня, было поздно, я была слишком пьяна, чтобы выйти ещё раз, и это было Роки-Роуд³. — Я однажды съела кальцоне, пролежавшие в холодильнике не меньше месяца, — грустно говорит Иззи. — На них были черные точки. Сделала вид, что это орегано. Но я-то знала. — Боже, Иззи, — Алек пинает ее ногой. Она шлёпает его в ответ по бедру. — Было поздно, и я очень устала. — Почему мы вечно такие уставшие? — спрашивает Майя. — Потому что жизнь — сложная штука, — отвечает Алек. — Но фишка в том, что пролетает она слишком быстро. Мы не успеем заметить, как прекратим быть двадцатилетними. Я и сейчас-то не верю, что колледж закончил. Я как будто только вчера въезжал в комнату в общаге, а мама увещевала меня не засиживаться допоздна. У Иззи вырывается смешок: — И не отвлекаться на парней. У них ведь только одно на уме. Джейс улыбается: — И ты покраснел, как помидор, умоляя маму говорить потише. — Кучка придурков, — щеки опаляет от воспоминания. Ему было так неловко. Хотелось, чтобы первый год поскорее закончился, лишь бы перестать ощущать себя настолько не в своей тарелке. А вот в этом фишка лучших дней жизни — не узнаешь их до тех пор, пока не пройдут. — Так, — говорит Джейс, — раз уж мы делимся глупостями и отвратительными поступками. Иногда, если забываю постирать, я выворачиваю белье наизнанку и ношу третий день. — Постой-ка, — вмешивается Майя, — ты носишь белье два дня подряд? — А ты нет? — смущённо спрашивает Джейс. — Понятия не имею, как накануне экзамена оказалась здесь, выслушивая мерзкие представления Джейса о чистоплотности, — возмущается Иззи. — Ты что здесь делаешь? — ужасается Алек. — Вали домой и поспи! А лучше поучись. — Не выучила до сих пор, значит не выучу. Зубрежка не спасает. К тому же это всего лишь дырки в задницах. Ну или анатомия и физиология ректального и пищеварительного тракта. Я занималась, но такое дело. Все будет отлично. Просто отлично. — Уверена? — спрашивает Алек. — Потому что звучишь ты слегка невменяемо. — Не совру, если скажу, Алек, учеба оказалась намного сложнее, чем я думала, — она нервно прикладывается к бутылке. — Но я не могу вылететь, мама лопнет от самодовольства. Она говорила, что двойная специализация — это ошибка. — Ты все ещё можешь от одной отказаться. То, что ты однажды приняла решение, не значит, что ты должна просто тянуть это на себе до конца. Твои слова. — Да знаю я, — стонет Иззи. — Решать чужие проблемы всегда проще. — Она качает головой: — Не понимаю. Я была таким одаренным ребенком, что со мной стало? Я тупею? Он-то думал, что ей легко дается все и всегда. А по факту, сковырни внешний лоск респектабельности, и у каждого найдется собственная степень сумасбродства. — Так ты чисто из вредности собираешься стать врачом? — уточняет Алек. — А существуют причины получше? — Помогать людям, например, — говорит Майя. Рафаэль подает голос: — Сделать мир лучше. — Ладно, хорошо, — отмахивается Иззи. — Все это, конечно, тоже. Но в первую очередь из вредности. — И всего этого ты собираешься достичь, напиваясь в четыре утра? — спрашивает Алек. — Прислушайся, уж Алек тебя научит, — поддерживает Джейс. У него порозовели от алкоголя щеки — дурной знак, чаще всего предвещающий отстойные жизненные решения. — Он знаток задниц. Даже ценитель, если хочешь. Кто-то смакует изысканные вина, а Алек — изысканные... Алек, похоже, надрался, раз уж из-за попытки врезать Джейсу теряет равновесие и вынужден цепляться за перекладины, чтобы удержаться в вертикальном положении. И он буквально чувствует сам момент, когда промахивается, а земля стремительно несется навстречу. С приглушенным стуком он приземляется и пялится на звезды. — Ты в норме, дружище? — мягко окликает его Джейс. И с полным удивлением Алек обнаруживает, что вообще-то в норме. Лететь не так уж высоко — всего пара метров. А штука в том, что страх падения оказался куда хуже самого падения. — Полный порядок, — говорит Алек, садясь и отряхивая джинсы. Он встает на ноги. — Ну, тогда залазь обратно, — машет ему Джейс, — и постарайся опять не шлепнуться на задницу. Алек медленно забирается наверх. Рафаэль внимательно за ним наблюдает и негромко хлопает в подобии аплодисментов, когда тот усаживается между своим братом и Майей. Джейс выглядит уставшим и даже не особенно дразнит по поводу падения с детской лазалки. Алек отвешивает ему тумака по руке: — Все хорошо? Джейс вынимает из кармана куртки мятый конверт и протягивает Алеку письмо: — Я не прошел. Походу, ты оказался прав. Это была ошибка. Алек опускает взгляд на пухлое письмо, не собираясь читать: — Большинство абитуриентов готовились годами, а ты только начал. — Знаю я. И тем не менее, я на что-то надеялся. Все убеждали меня, какой же я талантливый. — А ты такой и есть, просто этот колледж тебе не подошел, — с внезапной убежденностью говорит Алек. Может, падение или отказ от работы мечты сделали Алека таким борзым, а может, просто бадья алкоголя со вкусом вишни, но он полностью убежден, что все у Джейса будет отлично. Более чем отлично. Уж он-то откроет собственное шоу на кулинарном канале и в прямом эфире ввяжется в драку с Марио Батали (4). И пусть Алек понятия не имеет, каким образом это произойдет, но совершенно уверен: так и будет. Все у Джейса будет отлично. У каждого из них. Майя может о себе позаботиться. Строго говоря, она и заботу об Алеке взяла на себя. Иззи совсем взрослая и бессовестно притащила крепкий алкоголь. У них все зашибись. Может статься, вот это вот все — лучшее, на что можно было надеяться. Страх неизвестного — очень силен, но в неизвестности есть и своя красота: в отсутствии предопределенности жизни, в безграничности возможностей. — Ну, что ж, — потирает руки Алек, — победа в соревновании по мудозвонству за мной. Я занимался сексом по телефону с человеком, как выяснилось, оказавшимся моим боссом. Потом я с ним переспал. Потом он предложил мне работу, дал шанс, какой бывает раз в жизни. А потом я бросил и его, и работу. Алек удивлен, что так легко может рассказывать эту историю. Но та и ощущается почти нереально, словно произошла не с ним. — Так и знал, что ты хастлер! — восклицает Рафаэль. — Не хастлер, — говорит Алек, — но спасибо, случайный парень, которого я едва знаю. — Нет? — Рафаэль смотрит на Майю, и та качает головой. — Кто-то в офисе сорвал куш? — Нет, — не без нежности говорит Майя. — Лайтвуд всех удивил. Привычка у него такая. Катарина была права: Алек полон сюрпризов. Он слегка улыбается. — Думаю, ты правильно сделал, что отказался от работы, — говорит Майя. — Ты не был там счастлив. И никогда бы не стал. Приятно знать, что был прав, но и немного больно. Особый раж того, чтобы сойти с пути, и неожиданно обнаружить вариант получше. В жизни нет никаких гарантий, но кое-что стоит риска. Неудачи неизбежны. Провалы случаются чаще побед. Но именно то, как ты с этим справляешься, определяет твою жизнь. А единственный способ избежать неудач — вообще не пытаться. — А Магнус? Майя смеется. — Ну здравствуйте, — слабо тянет Алек. — Прости, — выговаривает Майя, хватая воздух, и совсем не выглядит виноватой. — Все это время ты занимался сексом по телефону с Бейном, и работал всего в двух этажах под ним. Не могу, вот просто не могу с вас. Джейс передает Алеку подозрительно легкую бутылку. — Мне кажется, что это тоже был правильный выбор. Эти отношения были обречены на провал с самого начала. Лучше начать с чистого листа. Разве начать с чистого листа вообще возможно? Все это, конечно, чудесно — отказаться от карьеры, которая никогда толком не интересовала, но есть вещи, которые не проходят бесследно. Закрывая глаза, Алек видит молнии, чувствует отголоски прикосновений губ к губам. Слышит звон колец о стекло. Ощущает руки Магнуса, зарывающиеся ему в волосы, убедительную тяжесть его тела, слышит мягкий смех у самого уха и слова: «Ты же не думал, что я с тобой закончил?» Алек гадает долго ли не затянется эта конкретная рана. Они молча передают бутылку по кругу и смотрят, как поднимается из-за горизонта солнце. Повзрослеть не хорошо и не плохо. Быть взрослым — просто иначе. Им остается только делать все, что могут, и будь что будет. Течение не повернуть вспять. — Бог ты мой. Мы взрослые, — говорит Иззи. Джейс поддакивает. — Выпью-ка я за это, — поднимает Майя бутылку к губам. Алек стягивает пальто, удивляясь тому, как потеплело. Времена года сменяются. Детство официально закончилось. Они повзрослели. Они готовы перекраивать мир под себя. И они в стельку. — Ну, кто вызывает Убер? — спрашивает Алек. — Кому-то однозначно придется, — отвечает Майя.

***

С легкой ненавистью к собственной жизни Алек ворочается в постели. Он в конце концов вызвал Убер, но всю дорогу водитель облизывал губы и не прекращал спрашивать, какого он роста. Когда они с Джейсом все-таки добрались до квартиры, тот распахнул перед Алеком дверь с поклоном, обращаясь к нему «сексуальный небоскреб». Алек чешет живот и осматривается, пытаясь понять, что же вырвало его из пьяной отключки. Телефон на тумбочке светится уведомлением о пропущенном звонке. И раз уж все, кто мог бы позвонить Алеку, сейчас в аналогичном состоянии, у него замирает сердце. Вдруг это Магнус? Он удивляется и не расстраивается, обнаружив голосовое сообщение из ведомства государственных защитников. Он отправил заявление под конец стажировки, не особенно рассчитывая на ответ. Это почти вылетело у него из головы. Алек поднимается, начинает делать кофе и готовиться к новому дню, запускает голосовое сообщение, пока забрасывает два кусочка хлеба в тостер. И едва не роняет телефон, услышав, что они рассмотрели его заявление и очень заинтересованы. Высоко на чистом синем небе за окном сияет солнце. Кофе-машина с шипением оживает. Как-то незаметно закончилась зима. Он включает радио, но не особо вслушивается в прогноз погоды. День обещает быть прекрасным.

***

Алек приходит на собеседование на позорных двадцать минут раньше. Снаружи здание выглядит прилично, даже солидно, но внутри все обшарпанное и держится на честном слове. В приемной множество детей и взрослых, и стульев на всех не хватает. Изможденного вида женщина за усеянным стикерами столом окидывает его недовольным взглядом. — Я Алек Лайтвуд. На собеседование. — Ага, да, посиди где-нибудь, — говорит она, отвечая на звонок, и отмахивается от него. Он бродит туда-сюда, поправляет галстук. И выбирает стул возле маленькой темноглазой девочки. Женщина рядом с ней встает и куда-то уходит. Алек оглядывается по сторонам, в поисках родителей, но все вокруг увлечены телефонами. Девочка выжидающе смотрит на него. — Эм, привет, — неловко говорит Алек. Ему нравятся дети, но у него почти нет опыта общения с ними, за исключением родни. Она снова моргает. Закусив губу, Алек наклоняется к ней: — ¿Hola? ¿Hablas Español? Девочка открыто улыбается ему, и становится заметно, что у нее не хватает двух передних зубов. Ладно, она очень милая. Оказывается, разговор с ребенком ничем не отличается от разговора с любым другим человеком, разве что с очень маленьким. Она поворачивается на стуле боком, обнимая руками подлокотник. — Bonita bufanda, — говорит он, касаясь кончика ее яркого шарфика. Кто-то связал его для нее, заботливо надел на шею, заплел темные волосы в колосок, закрепив розовой резинкой. «Кто-то любит ее», — с налетом зависти думает Алек. — Gracias, — застенчиво отвечает девочка. — ¿Dónde está tu madre? (5) — Александр Лайтвуд? — спрашивает женщина у него из-за спины. Она закладывает волосы за ухо, вчитываясь в информацию на планшете. Алек слегка вздрагивает: — Да, это я. Она протягивает руку, которую он принимает, поднимаясь на ноги. — Я Дот. Я буду проводить собеседование. — Эта девочка... — У нее все в порядке, Дженни за ней присматривает. Ее опекун временно отлучился, но скоро мы ее департируем. — Совсем одну? — Мы работаем здесь с большим количеством детей. Им не всегда назначают адвоката на время процесса о депортации. — Слушания? Они же дети. — Мы делаем все, что можем, в меру своих сил. У нас нескончаемый поток некоммерческих организаций и частных лиц. Сумасшедший дом, знаю, — Дот оглядывается на девочку, пристально следящую за Алеком. — Похоже, ты ей понравился. — Она листает документы. Его резюме: две страницы, над которыми ему итак пришлось постараться, чтобы заполнить. — Так, стажировка в «Фелл и Бейн»? Довольно престижно. Не сказала бы, что таких, как ты, у нас много. Вы, ребята, обычно идете на хедж-фонды или в инвестиционные компании. Так скажи мне, с чего ты заинтересован в работе здесь? Алек и сам не знает, почему подал заявление. Он хочет работать, а у них всегда есть вакансии, но что за полуночное безумие подтолкнуло его попробовать попасть именно сюда? Им не хватает людей. Он бьется о заклад, что платят мизер, а пахать приходится. Это и близко не то, чего хотел для него отец или что представлял сам Алек. Он оглядывается на девочку, представляет, как та отправляется на слушание о депортации в одиночку: маленькая, едва ли способная видеть выше стола, и в тысячах миль от того, кто с любовью связал ей шарф. Никто не должен проходить сквозь такое в одиночестве, и в силах Алека изменить это, пусть всего для нескольких человек. Он думает о пересечениях судеб, о возможностях, о счастливых стечениях обстоятельств. За последний год он узнал, как помочь самому себе, но что если, научившись этому, он сможет помогать и другим? В конце концов, в жизни нет другого смысла, кроме того, каким ты ее наделяешь. И всеми фибрами души он вдруг хочет эту работу. Впервые за долгое время оказывается на верном пути. Самый настоящий клоповник, который вполне может стать домом. Алек поправляет галстук, делает глубокий вдох, следуя за Дот в ее крохотный кабинет. На стенах детские рисунки, благодарственные письма на множестве языков. — Это, — говорит он, — довольно долгая история. Понимаете, я стал юристом, потому что мой отец так хотел...