Пылающее Каприччио

      Обжигающе-горячие поцелуи, крепкие мозолистые ладони, сжимающие ягодицы, хриплое дыхание прямо в ухо. Селеста выгибалась, поскуливая, жмурилась от боли укусов, от резких толчков, от грубых прикосновений. В комнате слишком душно, кажется, весь свежий воздух выкачали без остатка. Тело липкое, влажное от пота, конечности тяжелые от усталости, а ведь она даже не была пьяна, и все же позволила совершить с собой подобное. Протяжный стон, освидетельствовавший окончание, казалось, был слышен даже в коридоре отеля. Выдохшись, Селеста жадно хватала ртом воздух, пытаясь утолить все не угасающую жажду. Попросить бы воды, но во рту так пересохло, что произнести что-либо разборчиво никак не выходило.       Как бы девушка ни старалась вывернуть на правильный путь, дорога все равно вела к нему, к отвратительному человеку, использующему ее тело для собственного удовлетворения. Селеста чувствовала себя продажной: сейчас, когда затуманенный табачным дымом и жаркими прикосновениями разум очистился, отвращение к самой себе нахлынуло, словно морские волны, под влиянием луны хлынувшие на берег во время прилива. Рука потянулась к стоящему на тумбе рядом с пустым бокалом и бутылкой то ли рома, то ли коньяка, наполненному водой стакану, но была перехвачена ладонью больше ее собственной ладошки вдвое, широкой и мозолистой. Тонкие, изящные пальцы с огрубевшими от постоянных занятий стрельбой подушечками переплелись с длинными и широкими, обдавая руку жаром. У Аллегри руки — всегда холодные, словно лед, она вообще была довольно мерзлявой, кутаясь в кофты с длинным рукавом даже жарким летом, у босса Варии — горячие, как языки пламени, ласкающие раскаляющуюся стальную дверь сейфа в груди Селесты, именуемого «преданностью», будто стремящиеся расплавить сталь, оставляя после себя лишь лужицу раскаленного металла на пути к чувственному сердцу, никогда не знавшему иных чувств, кроме беззаветной любви к своей госпоже. Селеста стеснялась называть это громким словом «любовь»: «Любовь» — возвышенное чувство, лишенное порока, неразрывно связанное с понятием «вечность», нерушимое и непогрешимое, чувство, которого Селеста недостойна априори. В ее сердце нет места ничему чистому, ее предназначение — проложить путь Сонате, чистой, светлой, достойной самого наилучшего. Ради этого не жаль пожертвовать всем хорошим, что в ней осталось, не жаль навсегда остаться во тьме, цветком, увядающим в солнечном свете.       Опустошение — чувство, которое появляется после каждой встречи с Занзасом. Вернее, проявляется — жизнь Селесты всегда была пустой, и всего одна вещь — безопасность и счастье Сонаты — имела в ней значимость. С исчезновением госпожи на горизонте, одиночество и душевная пустота накатывали с особой силой, Аллегри захлебывалась в них, как утопающий в соленых океанских водах, не чувствуя дна, не имея возможности выплыть. Голова пуста, думать не хочется, хочется лишь спать, но это делать на будет точно не здесь и не сейчас. Мужчина рядом, не обращая на нее никакого внимания, лежит и смотрит на миниатюрный кусочек льда на дне опустошенного бокала, в котором осталась лишь вода, полученная в процессе плавления ледяных кубиков.       — Такой пустой взгляд. — Грубый, низкий голос заставил вздрогнуть и вскинуть голову. Занзас, казалось, не смотрел на нее, а все равно видел. — Как меняется твое поведение. Стоит мне прикоснуться, твои глаза блестят, а сейчас они стеклянные, как у куклы.       — Разве Вас это волнует? — Отвечать на откровенную провокацию, кажется, не стоило, но девушка все равно это сделала. — Разве Вы не развлекаетесь? Какая разница, какие у меня глаза?       — Просто надоело лежать в тишине. — Мужчина взял стакан и выплеснул талую воду на пол, опустошая его, потом поставил на место, поднял пузатую бутылку за горлышко и наклонил, наполняя прозрачный стеклянный резервуар жидкостью цвета жидкого цветочного меда. — Расскажи что-нибудь интересное.       — Разве я похожа на клоуна, чтобы Вас развлекать? — Селеста хмыкнула и подняла глаза на потолок, белый-белый, в полумраке кажущийся красно-серым из-за приглушенного красным абажуром света настольной лампы. — Если это все, я поеду назад.       — Ты же не хочешь сейчас туда возвращаться. — От подобных слов от пальцев рук до кончиков ногтей на ногах прошибло током. Не хотела? Селеста не задумывалась, хотела она ехать в место, где остановилась со своей госпожой, или нет, она знала лишь, что должна туда вернуться не смотря ни на что, просто обязана, это был смысл ее жизни — находиться там, где сейчас Соната, и однажды пожертвовать собственной жизнью ради того, чтобы госпожа осталась в живых. Ради этого она существует, ради этого ее взяли из приюта и дали имя. Совершенно не подходящее ей имя, из-за этого имени она натерпелась немало хлопот, но все равно откликалась на него.       — Кого вообще волнует мое желание? — Резинка для волос, бесхозная, валялась на полу. Аллегри подобрала ее и завязала распущенные волосы, чтобы не раздражали: как же неудобно, когда они щекочут шею. Отрезать бы их, но руки никак не доходили, и смелости не хватало пойти сделать стрижку: все равно вскоре они отрастут, зачем тратиться зря? — Вам тоже на него плевать.       — Верно, — подтвердил Занзас не моргнув и глазом. — Мне все равно, чего хочешь ты. Я делаю то, чего хочется мне.       — Это привилегия тех, кто владеет силой. — Девушка невесело хохотнула, разыскивая тонкие кружевные трусики на ковре, покрывающем пол. — Не у всех есть право желать чего-то. Я — инструмент. У меня нет времени на эгоистичные желания.       — Самопожертвование. Как отвратительно. — Бокал в руках Занзаса опустел быстро. Селеста взглянула на наполовину опорожненную бутылку с завистью: если бы она не была за рулем, то также выпила бы. Просто попасть в аварию по причине алкогольного опьянения не хотелось. В случае столкновения мотоцикла и автомобиля зачастую погибает именно мотоциклист, не важно, какая на нем экипировка, перед смертью от сломанной шеи все равны. Аллегри должна была выжить, чтобы стать щитом для Сонаты, должна была беречь себя ради благополучия госпожи… Должна. Вся ее жизнь была погребена под словом «долг», тяжелым ярмом, висящим на ее шее Селеста любила Сонату, боготворила ее, но иногда усталость брала верх и хотелось вырваться из оков своей должности. Дома в такие моменты она уезжала в бар или в тир, напивалась до полубессознательного состояния, пропадала на всю ночь, появляясь под утро и выслушивая неизменную брань Чески: он твердил, что она не оправдывает свое имя подобным поведением.       Ладонь девушки потянулась к бутылке и обхватила ее за узкую часть, поднесла горлышко к покусанным губам и опрокинула, вливая в приоткрытый рот янтарную обжигающую приторно-сладкую жидкость. Все же это был ром. Как же она сразу это не распознала. На губах у босса Варии появилась усмешка: только что ведь эта женщина говорила о том, что не имеет никаких желаний? Какое неразумное поведение. Но кажется, теперь она была совсем не похожа на скучную, серую деревянную куклу с ничего не выражающим лицом, которой предстала перед ним на его встрече с «невестой» и которой казалась совсем недавно, пустым взглядом всматриваясь в пустоту.       — Есть ли в этом городе место, где можно пострелять ночью? — спросила девушка, вытирая влажные губы тыльной стороной ладони. Босс Варит усмехнулся: разумеется, он знал подобные места, но должен ли он раскрыть их ей, кажется, находящейся в состоянии, близком к отчаянию, раз она так резко решила перестать изображать из себя холодную и преданную хозяйке марионетку. Каждый человек, чем бы не занимался, даже если работа является для него любимой, незаменимой, единственным занятием в жизни, однажды устает, выгорает, хочет отвлечься от привычной рутины. Наверное, именно это сейчас и происходило с русоволосой, если она, еще вчера отстраненная, изо всех сил пытающаяся сбежать, вдруг спросила это у него, у своего главного врага, «жениха» своей хозяйки, которую так боготворила.       — Я покажу, но не сегодняшней ночью, — ответил мужчина, не глядя на девушку, которая подняла глаза на настенные часы, демонстрирующие нещадное, безразличное течение времени, никогда не изменяющего скорость своего бега. Верно, эта ночь скоро подойдет к концу. Рассвет снова прочертит грань, которая стирается темнотой сумерек, и заставит приступить к своим прямым обязанностям: Селеста Аллегри из девушки, тающей в его объятьях, необузданной обладательницы горячей крови и соблазнительного тела, но не имеющей ни капли привязанности, снова займет свое место подле Сонаты Анданте, девушки, на которой Занзас должен будет жениться. Если, разумеется, не прикончит ее к этому моменту — эта невинная и покорная своей судьбе жертвы овечка настолько скучна и посредственна, что, кажется, если он свернет ей ее тонкую белую изнеженную шейку, мир этого попросту не заметит, мало ли что после свадьбы он, босс Варии, делает со своей «женой», которой расплатились ради благосклонности Вонголы к мелкому клану. А он вернется к обязанностям руководителя лучших во всей Италии наемных убийц, у которого попросту нет времени для того, чтобы забивать голову романтическими бреднями и мыслями о навязанной ему женитьбе. Днем обязанности выше собственных желаний. Власть имущие, такие, как Занзас, разумеется, могут пренебрегать ими и использовать свои привилегии сильных мира сего в собственных интересах до тех пор, пока нет сковывающих обстоятельств. Власть — высшее благо, дарующее необычайные возможности. Занзасу нравилось чувствовать власть, именно поэтому он стремился к абсолютному господству, если не над всей Вонголой, то по крайней мере Вонголы над всеми остальными, и именно поэтому днем следовало работать, а не развлекаться.       День — время деятельности. Ночь же — часы, когда оковы социального неравенства спадают, стираются запреты, исчезает все лишнее, остается лишь сама личность, не обремененная моралью, принципами и обстоятельствами, обнаженная душа и обнаженные тела, слившиеся воедино просто потому, что им так хочется. Без определенных обстоятельств, без повода, с целью удовлетворить собственное желание, а не какую-либо высокую цель. Но ночи в теплых близких к экватору странах коротки, и рассвет наступает раньше, чем хотелось бы тем, кто раскрывается, подобно цветущим лишь в темноте цветам, лишь под сиянием лунного света.       Бордовые пятна на обнаженной коже Селесты вновь скрылись под тканью обтягивающей черной одежды. Звезды да окном начали бледнеть, горизонт приобрел оттенок тот оттенок голубизны, который бывает у толстого слоя льда в середине зимы в холодных странах. Скоро взойдет солнце, и все то, что превращается в хаос, стоит опуститься ночному пологу, встанет на свои места, восстанавливаемое рассветными лучами. Селеста испустила тяжелый вздох, застегивая высокие сапоги. На мотоцикл садиться нельзя, в подвыпившем состоянии она не была уверена, что сможет удержать руль. Пусть алкоголь никак не действовал на всегда остающийся чистым разум, это не относилось к обмякшему от отравления этиловым спиртом телу. Наверное, придется оставить своего верного железного коня здесь, и вернуться на такси, чтобы потом, когда остатки алкоголя выветрятся из организма, оставив после себя лишь перебиваемый приторными духами с ароматом каких-то цветов ареол противного запаха перегара, от которого Ческа брезгливо морщил нос, а Соната печально вздыхала: ей не нравилось, что ее компаньонка и телохранитель пьет алкоголь, курит и ведет себя распущенно, так, как по ее мнению не должна вести себя женщина. «Женщина», «телохранитель», «сирота без имени и статуса» — штампы, которые на нее поставили один еще до рождения, другие — в процессе жизни, совершенно бесполезные, но накладывающие определенную социальную роль, которой днем она старательно придерживалась, а ночью отбрасывала куда подальше.       — Тогда завтра… — Она начала говорить, но была перебита:       — Завтрашней ночью найдешь меня там же, где и сегодняшней. — Босс Варии лениво потянулся: ему тоже пора было собираться и возвращаться к своим обязанностям. — Если все еще хочешь пострелять.       — Я запомню. — Ее лицо, все еще безразличное, не было тронуто и тенью улыбки. Господь, в которого Селеста не верила, наверное, был в ужасе от того, насколько она, не имеющая ничего, кроме своей гордости, пала в своих низменных желаниях, но сидя в душном салоне автомобиля такси, девушка приняла решение молчать о том, с кем убивает время по ночам, похоронить эту тайну глубоко в себе и никому не открывать, даже Сонате, от которой у нее никогда не было секретов. Низко, подло, бесчестно, наверное, скрывать подобное, в конце концов, он ненавистный жених ее госпожи, и все тайны, Аллегри знала это, всегда становятся явными, но была ведь ей позволительна отсрочка? Короткая, незначительная, глоток свежего воздуха, клочок свободы слова и действия. Находиться пусть и с неприятным, но человеком, обладающим властью делать, что захочется, сродни открытию двери в мир без ограничений и запретов.       Еще совсем немного, пусть же ей будет позволено еще несколько ночей чувствовать себя человеком, а не живым оружием.       В отеле, где остановились представители клана Каприччио, ее, однако, встретили звонкой пощечиной.