Пылающее Каприччио

      Учиться стрелять из пистолета не страшно. Не страшно снимать с предохранителя, заряжать, спускать курок, страшнее всего ребенку, никогда не причинявшему никому вреда, — направлять дуло пистолета на живое существо.       Первой жизнью, отнятой руками Селесты, была жизнь собаки, которую они с Сонатой растили с возраста месячного щенка. Пес жалобно скулил и вилял хвостом, желая поиграть со своей хозяйкой, но, привязанный поводком к мишени, мог только дергаться и глядеть на нее своими большими влажными глазами. Девочка заливалась слезами, которые после размазывала грязными руками по лицу, смешивая с соплями, но не выстрелить, подталкиваемая учителем, не прекращавшим повторять слова о том, какая она бесполезная, просто не смогла. У Селесты еще долго тряслись руки после того дня, стоило ей взять в руки теперь ставшую родной Беретту: все время вспоминался тот полный безоговорочной преданности и любви взгляд пса, после сменившийся пустым, стеклянным. Мертвое животное преследовало девочку в кошмарах, с которыми ей приходилось ночами воевать один на один — кому нужны детские проблемы глупой бесполезной сиротки? Девочка просыпалась в холодном поту и смотрела в беленый потолок маленькой комнатки для прислуги, куда ее поселили, бывало, часами тщетно пытаясь вновь уснуть, не расплакавшись от страшной истины — она предала доверие единственного создания, искренне любившего ее.       Таким образом, спустя месяц траура по собаке, мысль о том, что такая, как она, недостойна любви, как до этого не переставали твердить учителя Селесты, окончательно укрепилась в голове у девочки. Она ведь всего лишь мусор, пыль под ногами других, власть имущих, бесполезное пушечное мясо, которое можно бросить на врага, чтобы выиграть время для выживания людей по-настоящему важных, таких, как Соната. С тех пор стало куда легче. Следующей жертвой Селесты стала выпущенная во дворе учителем белка, попасть в которую было куда труднее, чем в привязанного за пятьдесят шагов пса, и лишь через год девочка, уже отбросившая любое понятие о жалости и гуманности, впервые убила человека.       Это был пленник, мужчина, который уже выболтал нужную информацию и жаждал умереть после всех пыток, что к нему успели применить, и все равно, увидев ребенка с пистолетом, он начал вопить что-то о чудовищах, вырываться и трястись от почти животного ужаса под холодным стальным дулом, приложенным к его лбу. Селеста не помнила цвета его глаз, их разреза и других черт лица того человека. В памяти остались лишь брызги крови и мозговой жидкости, которые пришлось смывать с лица, волос и рук, отстирывать с одежды, и запах, кисло-сладкая вонь с нотками металла, от которой кружилась голова и тянуло вырвать, но приходилось изо всех сил сдерживать рвотные позывы, чтобы вновь не выслушивать шквал не одобрений.       В дальнейшем убийство людей стало для теперь уже девушки обычной практикой, и к запаху крови она привыкла так, что почти не замечала его до тех пор, пока не увидит багровые капли на своих руках. Тогда, в приступе бешеной паники, она намывала руки, часами стоя у раковины, растирая кожу до красноты. Эти приступы заканчивались так же внезапно, как и начинались, и распространялись только на ладони, но порой Селесте казалось, что она попросту свихнулась: это, возможно, было недалеко от правды, но слишком обидно, чтобы признаться в этом самой себе.       Выстрел, громкий, оглушающий на несколько секунд просто потому, что Селеста не надела наушники, чтобы заглушить шум. Пуля пронзила фанерную фигуру человека в полный рост в паре миллиметров от красного круга по центру: она совсем немного не попала в «яблочко».       — Мажешь, — без каких либо эмоций хмыкнул босс Варии, глядя со стороны, пока Аллегри, закусив губу, сжимала ствол пистолета дрожащими руками. — Будешь держать его с такой силой, в жизни не попадёшь.       — Я не напрашивалась на уроки стрельбы, — хмыкнула девушка, отводя глаза и сосредотачиваясь на мишени. — Я попросила показать место, где можно пострелять. Премного благодарна, что пустили меня на своё стрельбище, но находиться со мной лично, пока я здесь, никто не просил.       — Правила здесь устанавливаю я. — Кажется, мужчина совсем не разозлился, хотя Селеста говорила с ним довольно грубо. Девушка посчитала это странным — глава Варии слыл гордым и вспыльчивым, и лишнее слово в его сторону грозило обернуться смертью — это знали и за пределами Сицилии, на материке, слухи доносились и до Каприччио, но, за неимением дел с Вонголой, им не уделяли особого внимания до тех пор, пока не столкнулись лицом к лицу — вот он, тот самый хладнокровный тиран, жених Сонаты, которому и дела нет до своей невесты, ненавидящей его всей душой. — А тебе не терпится сдохнуть.       — Моя жизнь ничего не стоит, и смерть ничего не даст.       Русоволосая пожала плечами, вновь прицеливаясь. Выстрелить не успела — мишень разлетелась в щепки под мощной волной пламени, выпущенной из пистолета Занзаса: кажется, он больше был настроен продолжать разговор, чем молча смотреть, как его не слишком нежная, часто апатичная, произносящая горькие истины с полуулыбкой новая любовница выпускает пулю за пулей в деревянное подобие человеческого тела.       Девушка с минуту смотрела на уничтоженную мишень, медленно опуская руку с пистолетом.       — Не имеет значения, насколько меткий твой выстрел, если он настолько мощный, что спалит всё к чертям. — Занзас самодовольно усмехался, убирая пистолет на место, даже не глядя на тлеющие угли, оставшиеся по краям опаленного выстрелом крашеного дерева. Ужасающе-разрушительная концентрация особого Пламени Посмертной воли, На последствия выстрела им Селеста глядела, словно завороженная — сколько ни старайся, по сравнению с ним она будет всего лишь слабой женщиной, тем самым ребенком, который может лишь пустить пулю в голову беззащитной зверушке или изнеможенному заключенному. Совсем не выросла.       — Я так не могу. — В голосе девушки ни нотки раздражения. Аллегри лишь тяжело вздохнула, помещая свою Беретту в нагрудную кобуру. — Я ничего не могу. Довольны? Теперь мне нужно возвращаться.       Ночь, та, которая, по замыслу Селесты, должна была стать их последней совместной, не принесла никакого облегчения, лишь усталость и раздражение, жгущее изнутри раскалённым металлом — нужно возвращаться, пока она держит себя в руках.       — Я больше не приеду. — На плечи, прикрывая оружие, легла черная кожаная свободная куртка — если застегнешь, все равно не бдет понятно, есть ли под ней что. — И босс призвал вернуться сразу после заключения Вашего с госпожой брака. Пожалуйста, не обижайте ее.       — Никому не будет дела до того, что я сделаю со своей женой, — откликнулся босс Варии, полностью проигнорировав первую часть предложения. Селеста покосилась на него с легким раздражением:       — Мне будет дело.       — Ты думаешь, мне не плевать?       — Не думаю.       Диалог циничный и бессмысленный до безобразия. Болезненный толчок в грудь, вжимающий спиной в стену, горячие, широкие ладони, сжимающие теплое — гораздо теплее ледяных рук — горло русоволосой молодой женщины, обжигающий, словно пожар, глубокий поцелуй, болезненные укусы, от которых саднила ранее разбитая губа, и нехватка воздуха — от них начинала кружиться голова. Какая же Селеста всё-таки наивная, если думала, что ей позволят уйти просто так. Если и быть любовницей подобного человека, то приходится исполнять свои обязанности до конца.       Занзас ведь не из тех, кто просто отпускает игрушку, еще не успевшую надоесть.

***

      Холодная сталь наручников на запястьях и противно попахивающий резиной круглый кляп во рту. Кажется, до этого их ночи были максимально щадящими, раз сегодня мужчина извлек из металлического саквояжа свой арсенал особых игрушек — Селеста не удивилась, что у босса Варии есть подобные вещички, но на себе их пробовала впервые не только с ним, но и за всю свою жизнь — не было такого ранее, чтобы она позволяла партнеру доминировать над собой. Выходит, партнеры попадались скучные, не те. Металлические прищепки сжимали чувствительные розовые соски сначала до боли, потом — когда получилось привыкнуть — до жара, но едва боль отступала, словно по команде, мужчина дергал за тонкую, соединяющую зажимы цепочку, заставляя девушку сдавленно, из-за кляпа, скулить и жмуриться. Больно…       По внутренней стороне бедра потекла струйка полупрозрачной жидкости. Занзас довольно усмехнулся, проводя пальцами по промежности девушки, истекающей соками, заставляя русоволосую вздрогнуть всем телом, подаваясь назад, падая на спину в мягкие пуховые подушки и сводя колени. Горячее влажное прикосновение языком к сжатому зажимами соску немного ослабляет давящую боль — Селеста приглушенно ахнула, немного расслабляясь.       Проникновение глубокое и резкое, до крика, а поцелуи, покрывающие кожу шеи — жадные, горячие, словно с нею в постели не человек, а хищный зверь, готовый заглотить девушку целиком, до последнего кусочка. Толчки хаотичные — Занзас явно заботился лишь о собственном удовлетворении, а потому брал все, что мог, не спрашивая разрешения, у этой сумасшедшей ночи. Девушка стонала рвано, покусывая кляп во рту, сжимала кулаки до вмятин на ладонях в форме полумесяца от впившихся ногтей и вздрагивая всем телом от каждого движения мужчины. Подстроиться бы под ритм и также задвигаться, да не выходит — скорость постоянно изменяется, словно нарочно он не хочет, чтобы девушка отвечала ему. Мужчина сделал всё, чтобы Аллегри оказалась в его власти без права самоволия: обездвижил руки, заткнул рот, манипулирует, как хочет, ее телом, разогретым настолько, что согрелись даже всегда холодные, словно лёд, кисти рук и ступни. Наверное, стоило просто расслабиться — не успела она так подумать, как бедро обожгло размашистым ударом ладони, оставившей на нежной коже отчетливый розовый след. Еще один удар — по упругим ягодицам — выбивающий хриплый стон. Из комнаты будто выкачали весь воздух — дышать носом так интенсивно, чтобы кислорода хватало, не получалось, а ртом — мешал кляп, который босс Варии даже и не думал с неё снимать. Кончил мужчина ей на грудь — липкая вязкая жидкость потекла по выпирающим холмикам, брызги попали на плечи, на шею, так грязно, но русоволосая не сказала и слова против, только отметила, что после стоит принять душ.       Сколько продолжалась эта пытка, девушка не знала — с десяток минут, или более часа, но когда ее освободили, Селеста чувствовала себя настолько изнеможенной, что не чувствовала ни жара, ни холода, лишь наполняющий легкие свежий воздух из распахнутого настежь окна и сладостную негу, которую омрачала лишь легкая боль внизу живота — подобное для нее было слишком. Разгоряченные соски, с которых наконец сняли зажимы, щекотал холодный ветер, затекшие руки слегка покалывали, на запястьях остались красноречивые розовые следы от наручников, на которых пришлось лежать, спина побаливала от неудобной позы, в которой пришлось находиться, но пока Аллегри слишком устала, чтобы обращать на это существенное внимание.       — Так значит, уезжаешь. — Не вопрос, констатация, но Селеста все равно кивнула головой, подтверждая. — Станешь подстилкой старика на двадцатник с лишним старше.       — Еще неизвестно, зачем он призывает меня назад. — Русоволосая шумно вздохнула, потирая запястья. — Но Вы почему-то уверены, что чтобы положить в постель?       — Женщины в мафии — бесполезный мусор. — От подобного ответа в груди что-то кольнуло. Наверное, он задел ее «гордость». Хотя какая может быть гордость у инструмента, который действительно, Занзас был прав, постоянно называют бесполезным? — Он глава клана с кучей мужиков, зачем ему косо стреляющая девчонка, если не чтобы развлекаться?       — Обидно, но объективно. — Аллегри кивнула головой, заплетая распущенные русые волосы. Если подумать, Ческа тоже намекал не раз, что босс не просто так назвал девочку именем своей покойной жены. — Так или иначе, я не могу противиться его приказам. Он мой босс, и он волен отдавать любые приказы.       — Кто-то говорил, что верна не «человеку», или «клану», — подкололи ее безбожно, заставляя сжать зубы. Верно, это ее собственные слова, от которых она не отказывается. Селеста не верна «клану Каприччио», лишь только данной ее собственными устами клятве, которую принесла Сонате и повторила, поцеловав перстень, как ее учили, боссу. Если от этой клятвы отступиться, у девушки не останется совсем ничего святого.       Но что лучше — исполнять любые капризы выжившего из ума полувекового мужика, или отказаться ото всех обязательств? Селеста слишком слаба, чтобы делать подобный выбор. Выбирать — право, дарованное сильным мира сего, а не жалким пешкам.       — Я поклялась не предавать босса до тех пор, пока он жив. — Если раньше ночной ветерок из раскрытого окна освежал, то теперь становилось прохладно. Девушка привстала и прижалась грудью к широкой спине сидящего на краю кровати босса Варии. Брюнет даже не повернулся. Селеста лишь почувствовала вибрацию, идущую от его тела, и низкий, хриплый, похожий на утробное рычание, голос:       — Тогда его нужно просто прикончить.