Мистер Декабрь

      «Ещё один оксюморон из захватывающей жизни Уильяма Ноэля Грэма», — признался себе Уилл, замерев с кофейной чашкой у окна в кухне своего доктора. Оксюморон поселился в теле: в одно и то же время пустом и переполненном. В чашке был кофе, уже остывший. А по ту сторону стекла раннее утро.       Всё, на что оказался способен Уилл после поверхностного наркотического сна, в который опустился, словно под толщу тёмных озёрных вод, слыша и отмечая ночь вокруг краем сознания, это по пробуждении (ну пускай называется так) натянуть пижамные штаны из ящика комода и спуститься вниз. Медленно, расхаживаясь через силу, он сварил кофе и теперь бесцельно пялился на проезжую часть улицы за стеклом.       Ганнибал, с ещё влажными после душа волосами, подошёл со спины и обнял. Уилл приподнял локти, пропуская под них руки, и склонил голову к плечу, дав Ганнибалу возможность повторять прикасающимися утренними поцелуями бесстыжие следы от поцелуев ночных.       — Ты пахнешь… — Ганнибал вдохнул запах с тёмных волос.       — Я знаю, ещё не был в душе.       — Нет, — улыбнулся Ганнибал, — ты пахнешь моей любовью.       — Ганнибал, твоя любовь не оставила от меня камня на камне.       — От твоих фортов. Но, даже будучи камнепадом, ты звучал прекрасно.       Уилл глупо улыбнулся, понимая, что точечно счастлив. Прямо вот здесь и сейчас.       — О чём ты думал, пока пил кофе в одиночестве?       — Эм… не уверен, что эти мысли соответствуют…       — Просто скажи.       — О том, что он прекратил убивать.       — Кто именно?       — Чесапикский Потрошитель. Помнишь, последним его «смотрите, я неуловимый и претенциозный» была…       — …Марисса Шур на ветвистых рогах в охотничьем домике Хоббсов.       — Да. Так почему он перестал убивать?       — Почему перестали убивать Девятое Февраля или Алфавитный Убийца? Почему люди прекращают что-то делать?       — Находят более интересные способы проводить время?       — Или умирают, может быть. Или заводят семью. Или продолжают, только их жертв больше не обнаруживают.       Уилл развернулся, чтобы видеть лицо Ганнибала не в отражении стекла, а вживую.       — Чесапикский потрошитель влюбился, завёл семью и теперь, возможно, кормит кашкой своего малютку? Так может быть?       — Почему ты выбрал именно этот вариант?       — И в самом деле, — Уилл сделал глазами «с чего это я».       — Всех «может быть» может быть очень много, — одними губами улыбнулся Ганнибал.

***

      Конечно Уилл сказал по этому поводу всё, что должен был. И «я следователь на государственном окладе» (с негодованием), и «я читаю лекции в растянутом кардигане» (с ностальгией), и «после такого многие подумают, что я удачливая содержанка» (шипящим шёпотом), и «руку даю, что ты убил прорву времени, чтобы найти этот цвет у «Дрейка», но он, по крайней мере, не похож на перо павлина» (с кривой улыбкой). Ганнибал тоже сказал по этому поводу всё, что должен был. И «это достойно зависти» (с неясным сарказмом), и «никогда такого больше не будет» (безапелляционно), и «а что с этим не так?» (чистосердечно и искренне), и «ты прав, цвет самый унылый из богатейшей палитры галстуков от Дрейка, а павлиньи перья красивые» (с удовольствием).       А потом Уилл стоял в аудитории спиною к студентам, разворачивая презентацию на экране через проектор, и почти физически чувствовал, как его рассматривают больше, чем слайды с мест сбора частей тел проституток, которые Лонг-Айлендский Убийца раскидывал по улицам. Оно и не удивительно. Пиджак от Харрис Твид Уиллу чертовски шёл, как и шоколадного отлива галстук. Но и дурак понимал, что одежда дорогая. Даже демократичные «мартенсы», несмотря на всю позиционируемую к простым работягам близость, были новыми. И да, не теми, что по стоимости работягам доступны.       «Стильно, небрежно и дорого», — вот что ещё сказал Ганнибал, прежде чем выпустить Уилла за дверь.       Уилл боялся, что свалится и уснёт где-то в середине второй лекции. Бессонные ночи всегда трудно ему давались, донимая головными болями и заторможенностью. Но когда он сообразил, что рабочее время истекло и близится час по полудни, а он стоит на ногах, в аудиторию зашёл итальянец и убийца, как обычно неся штативы и шнуры перебросок.       — Привет, мистер Деограсиас, — сказал Уилл.       — Карло.       — Карло, так Карло, — Уилл пожал плечом.       — Наш императорский Мистер Декабрь, — Шультц, приближаясь, прикуривал новую сигарету от предыдущей, — выглядите…       Уилл приготовился. Он знал, что его многочасовая нездоровая возня в койке с Ганнибалом (фигурально и в прямом смысле) — налицо.       — Риба, чёрное золотко моё, — позвал Шультц через плечо и за спину, но смотреть продолжал на Уилла, — пожалуйста, сделай дарованную матерью природой красоту Мистера Декабрь не такой вызывающей зависть.       — Я здесь только за этим, — Риба Макклейн подошла ближе.       И пока итальянец и убийца Карло монтировал свет, а Шультц проверял противопожарные датчики на чувствительность, Риба накладывала на лицо Уилла косметику, пряча и голубые тени у глаз, и красивые такие засосы на шее, что выглядывали по-над воротником сорочки. Пару раз он, поддаваясь неловкости, подносил руку ко лбу, стирая тонер. В третий Риба сказала «хм!», и Уилл, не успев испортить труды мисс Макклейн, руку опустил.       — Оставьте проектор включённым, Уилл, — попросил Шульц, — прямо вот с той расчленёнкой кадры были подходящими. Пускай попадут в объектив.       — Вы что, сидели на лекциях?       — Да.       — На всех трёх?       — Да.       Уилл перевёл взгляд с Шультца на тлеющий окурок в его руке, затем обратно.       — Ах, это. Уилл, не я в плену у привычки, это привычка в плену у меня.

***

      Уилл слушался Карло и делал так, как тот велел: стоял, сидел за столом, сидел на крае стола, смотрел в указанном направлении и даже (ну точно получилось) сумел изобразить «пристальный и тяжёлый, Мистер Декабрь» взгляд, а затем интеллект и торжество правосудия в выражении лица.       Во время сессии он заметил, что в дверях аудитории появились Алана Блум с Марго Вёрджер, а позади тех доктор Фредерик Чилтон. Вот кого Уилл не ожидал увидеть, да и не ждал.       Марго сделала пальцами «привет», а Алана улыбнулась.       Уилл знал, что до того, как приехать в Институт Бихевиористики, Шультц снимал в Ассоциации психологов Мисс Апрель и там же Мисс Июнь, поэтому обе до сих пор были в закрытых, но очень приталенных жакетах. И в очень узких юбках. А как только Карло расщедрился на похвалу «приятно с вами работать», дав понять, что материала для календаря достаточно, Марго поднырнула к Уиллу под локоть и, вертя нитку жемчуга вкруг пальца, сказала:       — А я притворялась секретарём Аланы Блум.       — Скажи мне, что вы не ударились в инсценировку «Моя босс сексуально принуждает меня во время перерыва на ланч», — хмыкнул Уилл.       — Нет, — поджала губы Марго, — но мне хотелось.       — Понять тебя можно, — кивнул Уилл. — Зачем вы приволокли Чилтона?       — Мы не волокли. Он к нам пристал, — спряталась Марго за плечо от Харрис Твид.       Доктор Чилтон, покачивая тростью, приближался, морщась от сигаретного тумана. Дымоловушки оказались ни к чёрту.       — Мистер Грэм, — начал Чилтон, — или, что теперь актуально, Мистер Декабрь?       — Здравствуйте, Фредерик, — губами улыбнулся Уилл и принялся убирать в сумку ноутбук.       — Вы хорошо смотритесь в кадре.       — В том нет моей заслуги, — Уилл свернул кабели блока питания и портовый.       — Ну, конечно, многое зависит от мастерства фотографа. Иногда обычная посредственность в жизни смотрится великолепно на обложке, — и доктор Чилтон косо зыркнул на Марго. — Кстати, я удивлён тем обстоятельством, что вместо меня, который тоже консультирует ваш отдел и, по существу, сотрудник бюро, для месяца июня пригласили… мисс Вёрджер.       Марго вздохнула:       — Доктор Чилтон, все модели в календаре должны быть… ну, сексуальными.       — Это календарь от Департамента, — фыркнул Чилтон.       — Фредерик, — вмешалась Алана, — Марго не имеет в виду бикини и обнажённые торсы. Сексуальность — это же ощущение себя, состояние.       — А я очень сексуален, — повёл бровью Чилтон.       — Нет, — сказал Карло, унося своё добро.       Доктор Чилтон раздул ноздри и посмотрел на Алану, ища поддержки у коллеги.       — Прости, Фредерик, но нет.       — Нет, доктор Чилтон, вы точно не сексуальный, — добавила Марго.       — Вот вы, мисс Вёрджер, явно не способны объективно рассуждать о мужской привлекательности. Да с чего бы мне таким не быть? Доктор Лектер копирует мой стиль в одежде, а он, вы же не станете спорить, сексуальный.       — Фредерик, — Алана похлопала Чилтона по плечу, — сравнения тут неуместны. Тем более что твоё утверждение — правда только на треть.

***

      Прежде чем уснуть, завернувшись в одеяло по самый подбородок, Уилл успел отследить две мысли. Он так и не позвонил Молли. От этого разобрала досада на самого себя. Уилл всегда перезванивал, даже за тем, чтобы отменить посещение стоматолога, а не просто не приходил. Он не забывал и предупреждал. Это было по-порядочному, в его понимании. Здесь же он поступал крайне непорядочно. Внутренний адвокат дьявола взял слово, напомнив, что он бы и поесть в последнее время забывал, не заботься о том Ганнибал и в частности вчера Алана и Марго. Но совесть, косо глянув на адвоката, подтолкнула:       «Да брось, всё дело в приоритетах. Ты просто не хотел этого».       Само собою. Он не хотел звонить Молли Фостер, потому что со всех сторон его окружал императив Ганнибала Лектера.       Вторая мысль вытекала из предыдущей. Уплывая всё дальше от берега теряющего ясность сознания, уже почти уснув, Уилл вернулся в утро сегодняшнего дня. К обнимающему Ганнибалу. Прежде им никогда не виданному, нежному Ганнибалу. Нет, понятно было, что Ганнибал — это человек, кто догматично сдержан и вежлив, а вежливость его, словно рыцарская броня. Тяжело ли носить её постоянно? Уилл не был уверен в правильном ответе. Сам Ганнибал всегда выглядел тем, кто осознаёт свои действия и поведение настолько чётко, что это усвоили и зеркалили окружающие. Но уж если касаться отдельно Уилла, именно с ним Ганнибал был намного мягче и внимательнее. Интимное прикосновение прошедшего утра случилось впервые, но забота и внимание Ганнибала присутствовали всегда.       «Ему не нравится грубость», — вспомнил Уилл, засыпая окончательно и отпуская последние воспоминания, относящиеся ко времени, когда сам огрызался и сквернословил при Ганнибале, чувствуя, как тот проявляет к нему едва ли не патологоанатомический интерес.       Во сне Уилл снова, будто в один из первых приёмов, защищался, в то время как Ганнибал смотрел чёрными холодными глазами, словно уговаривая себя на компромисс.       «Я не враг тебе, Уилл, не бойся», — глаза продолжали оставаться чёрными.       «Похоже, что тебе не всё по душе в происходящем. В том, как продвигается моя терапия», — чуть отступил Уилл.       «Ты можешь быть таким, какой есть. Каким себя чувствуешь».       «Это шаг в программе лечения?»       «Это шаг. И мой в том числе. Мой интерес к тебе как к личности слишком высок».       «Личность — это социальная маска. Это не я сам».       «И к твоей индивидуальности тоже».       «То есть я могу», — утвердительно кивнул Уилл, пробуя границы.       «Ты можешь».       Сон сдвинулся, подкинув Мариссу Шур, с силой брошенную на оленьи рога. И если Марисса в реальности охотничьего домика Хоббсов была несомненно мертва и немногословна, то Марисса из сна говорила:       «Почему он перестал убивать? Да брось, всё дело в приоритетах».