Маримо - Японский мох

В самолете Юра поспал, но чувствовал себя разбитым, каким-то раздерганным. И спать не хотелось, и голода он не чувствовал, а если бы дали ему сидеть и тупить в одну точку, он просидел бы так целый день. Юниор (Юра по старой памяти звал его юниором, хотя с этого года тот переходит на взрослый уровень, можно считать, уже перешел) крутился и чуть не подпрыгивал на сидении. Ты же всё это видел, подумал Юра, не в первый раз. А с другой стороны, Юра помнил себя на первых взрослых соревнованиях: хотелось выскочить и бежать впереди машины. И сразу на каток. И кататься! И всем показать! Юниор тоже намерен — показывать. Ну, успехов ему. Юра видел — он пашет как проклятый, такие вещи должны вознаграждаться высокими оценками, славой и зрительской любовью. Кстати, о любви. В самолете с ними летели минимум человек пятнадцать «своих». Юра показал дяде Яше: сейчас прицепятся. Дядя Яша, как опытный пионервожатый, быстро рассадил подопечных по местам и уселся сам, а когда через него попытались продраться за автографами (всего двое, и всё же пытались), что-то сказал и больше никто не пробовал к ним подойти. Милка даже расстроилась. Зря её узнают наконец-то или что? Да. Это время, когда сразу чувствуется: здесь они звезды, здесь их знают в лицо. Это не питерское метро, где Юра катается с открытой физиономией, и дай бог раз в неделю какая-нибудь девчонка его узнает. Было такое, что кто-то орал на весь вагон «это же Юрий Плисецкий!», люди поворачивали головы, смотрели на него и пожимали плечами. Если бы Юра больше снимался в рекламе — узнавали бы, но по стопам Вити Никифорова он пока не пошел. Может, позже, в старости, годам к тридцати. В холле гостиницы было не протолкнуться. Юра поискал глазами, нашел пару знакомых лиц, решил, что с этими поздороваться ещё успеет и уже направился к лифтам, когда Отабек окликнул его: — Юра! Он обернулся, чувствуя, как сумка сползает с плеча. Отабек стоял совсем рядом, Юра просто не увидел его в толпе в этой черной толстовке и с обновленной стрижкой. Хотел распахнуть руки, но сумка мешала, и Юра оттопырил одну, как птица с перебитым крылом, которая всё же мечтает взлететь. Отабек обхватил его, прижал к себе, и через его плечо Юра увидел, что пусть не все, но многие пялятся. — Привет, — сказал он. — Давай остальное в номере. — Да, — согласился Отабек. — Много глаз. В лифте Отабек поздоровался с дядей Яшей. Заслуженный тренер снял перчатку и пожал Отабеку руку, это почему-то наполнило Юру гордостью. Юниор на них пялился. Юра опомнился. — Отабек, это Игнат, наш… э-э-э… — Новый соперник, — помог ему Отабек и протянул не-юниору Игнату руку, тот с большими глазами её пожал. Отабека Юра не стал представлять. Если пиздюк Отабека Алтына не знает, его надо выкинуть в шахту лифта и дело с концом. Юра забросил свои чемоданы в номер и спросил: — А пиздюка куда денем? Номер был на двоих, на этап они приехали впятером: Юра, Игнат, Милка, её хореографиня и тренер. Милку поселили с хореографиней, юниора с Юрой, а Юра в свою очередь всё гадал: если бы поехала Лилия, то на этот раз она наконец-то заселилась бы с дядей Яшей или, блин, нет? Эпическая способность людей старой закалки «держать лицо» и «соблюдать приличия». Юра вот неприличный. Он, похоже, готов выпнуть пацана погулять, чтоб впервые за полгода потрахаться. Трахаться не очень хотелось, но готовности это не мешало никак. — Зачем его куда-то девать? — спросил Отабек, понизив голос до шепота. — Тарас ушел до вечера. Обещал перед возвращением позвонить. Тарас — украинский фигурист, старый, ещё с юниорско-канадских времен Отабеков друг. Дружили они на основе схожести жизненных ситуаций: оба болтались как розы в океане фигурного катания, единственные достойные представители своих стран в конкретном спорте. Но что Отабек заселился с Тарасом, Юра не знал. — А тренершу он свою куда дел? — Она живет с новой девочкой, их фигуристкой. Юра сказал: ну ладно, подожди чутка. Побросал вещи на кровать, стянул дорожную футболку, подхватил чистую, белье и штаны, шмыгнул в душ, спугнув Игната, который мыл руки уже десять минут подряд, будто ему неловко было вернуться обратно в номер и застать там «что-то». Номер Отабека был точно такой же, как Юрин, только уже обжитый. Кровать Тараса, аккуратно заправленная, пустовала. Сверху лежал чехол от костюма. Юра спросил, можно ли посмотреть. — Это не мой, — сказал Отабек, как бы намекая, что нет, нельзя, но Юра расстегнул молнию, не до конца, на длину ладони, отогнул краешек и посмотрел. — Симпатично. Фиолетовый. — Это только рубашка, штаны черные. Юра… Юра обернулся и посмотрел на Отабека. Вернее, НАКОНЕЦ-ТО на него посмотрел и наконец-то УВИДЕЛ. Он успел подумать, что чистил зубы последний раз ещё в Питере, а дальше были только леденцы и жвачки, но Отабека это нимало не заботило. Он обхватил Юру ладонями за лицо и целовал, целовал, целовал, пока Юра не вынырнул из его поцелуев, как со дна моря. — Ничесе, — сказал он зачем-то и рассмеялся. У него встал, Отабек почувствовал это бедром, потерся, оттянул резинку штанов и взялся рукой. Игнат выступал в первой разминке, как полагается вчерашнему юниору на первом взрослом этапе. Юра старательно звал его про себя Игнатом, а не юниором, потому что если не переучиться, однажды он ляпнет это вслух, и в секунду разнесется, что Юрий Плисецкий — чеэсвэшный мудак, который никого, кроме себя (и может быть, своего парня) за фигуристов не считает. За первой разминкой Юра не имел привычки следить, но в этот раз поглядывал на экран, и когда Игнат выкатился на лед, подошел ближе, чтобы никто не заслонял обзор. Отабек тянул ноги в дальнем углу, но огляделся, ища взглядом Юру, и вскоре подошел тоже. — Волнуется, — сказал Отабек, когда Игнат оттер лоб манжетой костюмной рубашки. Юра кивнул назад, туда, где растягивались, подпрыгивали и медитировали ещё четыре фигуриста. — Как будто здесь кто-то не? Опыт не освобождает от волнения. Ты просто учишься с ним договариваться. В его первый раз, помнится, у Юры скрутило живот, дяде Яше пришлось бегать и искать хоть что-нибудь, чтобы первый Юрин прокат не кончился несмываемым позором. А юниор — Игнат, бля, Игнат! — просто вспотел. — А молодец, — сказал Отабек, оттягивая локоть за ухо. — Аксель такой уверенный. — Ага, ещё б вращаться не как бревно в омуте. — Это наживное, Яков Семенович обратит внимание. — Говорим, как старые пердуны. Опытные такие. За ними следил глазок камеры, Юра поборол желание показать оператору фак. А оценки вышли очень приличные! Юра покосился на остальных. Если кто-нибудь проявит себя не на полную, завтра во второй разминке выступят два российских спортсмена. Тьфу-тьфу-тьфу, осадил себя Юра. Ещё медальку себе навесь заранее, ветеран. После Игната выступали ещё трое, Юра отошел от экрана, достал телефон, воткнул наушники. Слушай. Слушай, чтобы быть частью музыки. Больно смотреть, когда музыка отдельно, а фигурист отдельно, как вода и масло в прозрачной емкости. Невозможно выступить а капелла: даже если стоит тишина, своим телом заставь зрителя услышать музыку. Свою короткую программу Юра катал под скрипку. Скрипка, может быть, и модерн, а тренеры вовсю топили за классику, но в этом году получилось найти компромисс. Накануне, в пятиминутном перерыве показательной тренировки, Юра сказал Отабеку: — Скрипка — это мощь. Он так чувствовал и знал — Отабек поймет. Всегда понимает. — Да, — сказал тот. — Я бы, наверное, взялся за скрипку со временем. — А! — опомнился Юра. — Ну да! Ты ж у нас музыкант. — Мог бы стать. — Так стал же, — Юра покрутил затянутыми в перчатку пальцами воображаемый диск. Отабек улыбнулся краешком губ, и Юре вдруг страшно захотелось поцеловать его. Но пялились камеры. Отабек поставил руку на воздух и взял беззвучный аккорд. Он учился по классу фортепиано, пока родители не поставили перед выбором: ты хочешь быть музыкантом или фигуристом? Если нет желания добиться высот, то можно не выбирать, но если хочется в чем-то стать лучшим — придется. Это не те сферы, где для достижения настоящего мастерства можно работать вполсилы, а по пятницам ходить ещё и на рисование. И теперь, когда Юра оттолкнулся от бортика и выкатился на середину, он ждал эту скрипку так, словно играл на ней не Гарретт, а Отабек. И это Отабек его вел, тянул за руку, и Юра подался за ним. Открыл глаза. Развернулся и в два размашистых шага набрал скорость... Сидя с тренером в кике, он смотрел не столько на экраны, сколько на лед. Отабек уже выехал и раскатывался. Юра не планировал уходить с катка. Отабек последний, за ним уже никого. Тренер потянул Юру за рукав, но Юра помотал головой, и натяжение рукава ослабло. Он встал среди толпы, среди всех этих операторов, технических сотрудников, прямо около девушки, которая открывала калитку, и смотрел. Даже не сразу понял, что стоит рядом с Натали Леруа. Это она приехала с Отабеком, и Юра еле сдержал вопрос, как же она бросила своего звездного сынулечку, кто же за ним присмотрит. Отабек, наконец, остановился в центре катка, обнял себя руками за плечи, повернул голову. Началось. Юра поздно опомнился, и уже чуть ли не с первым аккордом крикнул: «Давай!» Юра смотрел и сжимал в руках тигра, которого ему бросили вот только три минуты назад. Отабек проехал мимо, не увидел его, потому что не смотрел через бортик. Правильно. Ни на кого не обращай внимания, не слышь ничего, кроме музыки. Аксель! Отлично. Краем глаза Юра подметил, как Натали, грузноватая и не такая уж молодая женщина, легко приподнялась на носках, и опустила пятки вместе с тем, как коньки Отабека коснулись льда. Это напомнило Витю Никифорова, только тот ещё и скачет, и крутится. Отабек набрал скорость, пронесся мимо ещё раз. Каскад. И пошла дорожка шагов. Красиво, думал Юра, стискивая игрушку. Лилия сказала бы, что это экспрессия. Да, наверное, она самая. Журналисты любят винить Отабека в деревянности, в безэмоциональности, но не пошли бы они на хуй. Всё у него отлично. Всё он умеет. Топовый фигурист! Спортсмен, который ради своей мечты неслабо помыкался по тренерам и каткам, по разным странам, и мыкается до сих пор. Только летом поменял тренера и вон, вон какой результат! Всё получается. Юра не говорил ничего вслух, но прикусил язык. Просто на всякий случай. Отабек вскинул руку, схватил себя за затылок, нырнул вниз, словно тонул, и выпрямился, сделав корпусом тугую волну — вынырнул на поверхность. Он особенный, подумал Юра с потрясающей ясностью. Таких больше нет. И следующая мысль пронзила его вместе с плюшевым тигром, и многотонным давлением пригвоздила к полу: он, Юра, будет восхищаться Отабеком Алтыном, что бы между ними ни произошло, как бы ни сложились их отношения. Этот секс два дня назад был, мягко сказать, хреновым. Они лапали друг друга деревянными руками, как откатывали обязательную программу, точно зная, что дальше каскад, а за каскадом вращение сидя. Что сначала Отабек потрогает Юру за член, потом Юра его, потом они снимут штаны, заберутся на постель, Отабек сядет сверху и, сжав ладонью оба ствола, доведет начатое до конца. Юра кончил, но не почувствовал удовлетворения, а ведь они не были вместе так давно! Разочарование. Впервые в жизни после близости с Отабеком Юра почувствовал именно разочарование. Время у них ещё оставалось, но ни один не захотел сделать это ещё раз: потрогать друг друга, обхватить, прижаться грудью к груди и тереться до вспышек перед глазами. Если бы Юра заговорил об этом, Отабек бы сказал, что во всем виноваты нервы, перелет, смена часовых поясов. Но Юра не стал даже и заговаривать. Всё кончено, подумал он, мы больше не любим друг друга, всё не такое, как было. И вдруг эта мысль! Осознание, вырвавшееся из глубин: Отабек уникален. Он особенный человек. Даже не фигурист, это и так понятно, а человек: честный, искренний, смелый, решительный. Умный! Так вот, Юра любит его. Не нижним своим этажом. Не гормонами. Даже не расчетливой головой. Дело вообще не в этом. Он любит его за качества, за то, какой Отабек сам по себе. И он будет любить его всегда. Ничто этого не изменит. Неважно, расстанутся они или нет. Неважно, перестанут ли они созваниваться раз в день или раз в неделю и поздравлять друг друга с праздниками. Всё неважно. Это чувство никогда не будет зависеть от их отношений, и путь крушения у этого чувства только один: если Отабек разочарует Юру гораздо сильней, чем в постели. Если он проявит себя плохим человеком. Но вряд ли это случится, а значит… Значит, это на всю жизнь. Его, Юрину, жизнь. Стало легко. Так, словно всё на свете решилось, и больше не надо сомневаться, спрашивать, взвешивать ответы на весах логики и интуиции. Всё понятно. Это и есть оно. То, что взрослые зовут зрелым чувством. Когда Отабек, занявший первое место по итогам короткой программы, подошел к нему и, заглянув в глаза, спросил с обеспокоенностью: — Юр, всё в порядке? Юра ответил искренне: — Заебись! Не-юниор Игнат таки потеснил испанца из сильной разминки, занял по итогам короткой программы шестое место и на другой день выступал третьим. В этот раз Юра, который выступал предпоследним в той же разминке, не следил за его прокатом, но по дяди Яшиному лицу понял, что произвольная далась Игнату не так легко, как короткая. Ещё катался Отабек, а Юра с тренером за спиной уже дожидался своего выхода. Дядя Яша стоял молча, не ворчал и не бубнил: не смотри, не отвлекайся, сконцентрируйся. Без надобности. Юра уже был усталым тореро, вернувшимся в номер после последнего в своей жизни триумфа. Он следил за Отабеком без вчерашней жадности, но всё же следил. Вздрогнул, когда Отабек ошибся на лутце и… упал?! Нет, касание двумя руками, но всё-таки не дедакшн. Молодца! — Не слушай, — наказал дядя Яша, когда Юра в свою очередь описав круг вдоль бортиков, вернулся к нему. Вот-вот должны были объявить оценку Отабека. Не надо слушать. Оценки соперников не важны. Важно, как откатаешь сам. Не та ситуация, чтобы корректировать программу на ходу. Дядя Яша спокоен, как слон, но в то же время кажется, что ему только дай повод — наорет, как на родном катке. Не сразу, но со временем Юра понял: это фельцмановский метод выводить спортсменов на лед. Другие целуются, обнимаются, тискают фигуристов за щеки, руки жмут, а дядя Яша ведет себя, как обычно. Будто ничего и не происходит. Ощущения будничной тренировки всё равно нет, ещё бы, в таком-то гвалте, но метод работает на все сто. Юра чувствовал себя настолько спокойным, насколько это возможно. — Давай. Как учили. Возвращаясь в середину катка, Юра краем глаза успел увидеть, что Отабек, как он сам вчера, не ушел. Встал среди операторов. Смотрит. Лаура Леруа остановилась тоже, встала за его плечом. Юра ничего по этому поводу не почувствовал. Он едва не утонул в грохоте аплодисментов. На трибунах взметнулись триколоры, на двух-трех плакатах Юра увидел себя. Ободряющих слов в этом гвалте разобрать было невозможно, только крепкий, басовитый женский голос пробился сквозь толщу звуков: — ВПЕРЕД! И эхом ему: звонкие высокие голоса. И голос Отабека: «Юра, давай!». Может, и показалось. Музыка! Когда Юра в первый раз посмотрел фламенко, не студийное, а уличное на ютубе, он сидел, как зачарованный, и открывал один ролик за другим. Герой его истории, тореро, не профессиональный танцор, он просто испанец, он вот такой человек, который мог бы станцевать и на улице под аккомпанемент аплодисментов толпы. Ради собственного удовольствия. Забыть, хотя бы до прыжков, в промежутках, что за выступление ему поставят оценки. Забыть и танцевать. Толпа хлопает. Кто-то вскрикивает под музыку от эмоций, от жара, который распирает воздух в груди и никак нельзя его удержать. Им нравится. И Юре нравится! Ему наплевать, танцует он посреди переулка или в сумрачном номере гостиницы. Это нужно ему. Так он выражает себя: свои чувства, свои страхи, сомнения. Последний бой выигран. Дальше жизнь без нужды выходить на арену и рисковать собой. Он не знает, как это возможно. Он не знает, на что это будет похоже. Он не знает, останется ли с ним человек, которого он любит всем сердцем. Отабек. Юра будет любить его. Это решено. Но будут ли они вместе. Неважно. В эту секунду, как никогда до этого ясно, что это не имеет значения для любви. Взрыв. Дорожка шагов, на которой Юра выкладывается вовсю. Вращения, когда он — центр вселенной, а лед превращается в снежный вихрь и обволакивает его, помогая. Точка. Грянуло так, что Юра покачнулся. Он вскинул руки, ещё не пришедший в себя от того, как глубоко погрузился в свою историю. Народ повскакивал с мест, японцы, занявшие шесть рядов целиком, голосили, и в какой-то момент Юра испугался, что его сейчас похоронят под валом игрушек. Раскланявшись во все стороны, он прокатился, высматривая себе игрушку покруче. Выбрал запаянного в целлофан белоснежного кота. По правилам все цветы и игрушки должны вот так запаковывать, чтобы мусора не оставалось на льду, хорошо бы своим выбором намекнуть: дамы и господа, упаковывайте подарки, пожалуйста, чтобы следующий фигурист не убился об отклеившийся тигриный глаз. Дядя Яша поджидал его с чехлами, сунул их в руку, как будто они жгли ему пальцы, и спросил: — Плисецкий, что с сальховом? Юра прыснул, наклонив голову. Маленькая ошибка на выезде, смог удержаться, а мог бы и грохнуться. Ща дядя Яша ему за это накрутит! Ну не прям щас, потом, в номере. В кике они сидели чинно и благородно, с той стороны, где должна была сидеть Лилия, Юра положил своего кота. Глазок камеры пялился в упор, Юра наклонился к нему и помахал: — Дедушка, привет! Деда, может, прямой эфир и не смотрит, в Москве сейчас три часа ночи, но посмотрит с утра, приятно будет. Сердечки показывать Юра не стал. Кому? Отабек здесь. Объявили оценки. Трибуны взорвались криками. После церемонии награждения, на третьем круге почета Юра, вместо того, чтобы переступить по ковровой дорожке, наехал на неё. Отабек схватил его за локоть, отпущенный флаг Казахстана лег ему на плечо, как мантия. — Успех кружит голову? — спросил он с мягкой улыбкой. Юра коснулся медали на шее. Вспышки слепили со всех сторон. Трибуны и не собирались редеть. Взявший бронзу украинец Тарас нагнал их и спросил: — Что, пробка? Он сиял. Бронза давала ему шанс на финал при условии удачного второго этапа, Юра, который бронзу посчитал бы (и считал, не бывало, что ли?) за полный провал, ему даже позавидовал: может человек довольствоваться тем, что имеет. Круто же! Они покатили дальше, потом фотограф (какой-то главный, интуитивно учишься различать, чьим командам следовать, а чьи игнорить), показал: стой! Все трое затормозили, встали живописно. И Отабек и Тарас подняли полотна флагов над головой, Юра на их фоне выглядел каким-то не патриотом, так что он быстро сунул букет под мышку и тоже показал, из какой он приперся страны. Американцы хлопали, японцы хлопали, соотечественники, сидевшие за спиной, по другую сторону трибун, отреагировали патриотическим кличем. Дядя Яша постоянно ворчал: Юра, не забывай про флаг. Юра старался. Федерации нравилось. На этот раз дядя Яша успел остыть, и выволочки Юра избежал. — Потом, — сказали ему. — Отдыхай. И не шляйся по дружкам, а отдыхай, понял? Показательные завтра. Игната в номере не было. Юра подозревал, что Милка куда-то его утащила. Заливать горе. Сама она заняла третье место, рухнула с трикселя, который так старательно учила всё лето. Мила, Мила, кривоногая ты коза. Надо что-нибудь ей подарить в утешение. Бутылку ликера, во! Пиликнул телефон. Писал Отабек: «Я сейчас приду, можно?» Можно. День был тяжелый, но нервное возбуждение давало о себе знать, трансформировалось в сексуальное, и Юра подумал, что на этот раз у них получится лучше. Они просто… немного друг от друга отвыкли. Телефон высвечивал ещё одно сообщение. Это было его личная, можно сказать, тайная страница, о ней знали только свои: Отабек, тренеры, дедушка. Этому пользователю Юра тайный акк не давал, но догадаться, какими путями его нашли, было нетрудно. Юра открыл сообщение: «Поздравляю, Юрочка! Ты был волшебный, я всех смотрела, ты — лучше всех». И не спится тебе, подумал Юра, бросая телефон на подушку. Разве беременные ночами не должны спать?