Маримо - Японский мох

В ночь перед произвольной программой этапа Ростелеком Юра отлично выспался! Ночевал у дедушки. Дедушка на радостях напек пирожков. О господи, думал Юра, это становится традицией. Когда-то он, от душевных щедрот, кормил Кацудона, а теперь что, угощать семейство Леруа? На эту ораву пирожков не напасешься. На сей раз в этапе участвовал Джей-Джей, и за ним явилась вся свита. Юра всё хотел, но стеснялся спросить Отабека, не чувствует ли он себя сиротой рядом с… ну, с Леруа. Мать, отец, двое младших, сам Джей-Джей с женой и в этот раз приперлись ещё какие-то то ли кузены, то ли кузины, Юра не разобрал. Даже он почувствовал себя странно. Хотя он тут вообще — зритель. Дядя Яша сказал: одна нога здесь — другая там. И чтобы никаких показательных, после произволки сел в поезд и утром был в Питере: день поспишь, а вечером воскресенья Лилия тебя ждет. — Так спектакли же, — попробовал возразить Юра. — Японский этап на носу! — вызверился тренер, дескать, ты что, вообще из реальности выпал со своей личной жизнью? — Я попросил заняться тобой. Человек личное время для тебя выделяет! Цени! Юра ценил. После Скейт Америка Лилия даже не дождалась, когда они вернутся, позвонила и высказала: и что пусть Юра не думает, что ему всегда будут накручивать компоненты за прошлые эмоциональные прокаты, и что его бильман был похож на кривое от ветра дерево. Поздравляю, Юра. Но работы ещё очень много. Чтобы совсем уж не замучила совесть, в день короткой программы Юра выбрался на пробежку. Сфоткался у входа в парк, отправил Лилии и дяде Яше. Те никак не отреагировали. И ладно, и пусть. Пропустить момент, когда Отабек будет так близко, Юра не мог, они должны понимать. Про дело жизни он помнил. Но и про Отабека не мог забыть. Эти три недели между американским и московским этапами всё у них было по-прежнему, в том смысле, что стабильная переписка, такая, чтобы Юра просыпался и знал: сообщение Отабека ждет его, осталась где-то во временах, когда Юре казалось, что если не будет этого сообщения — он умрет. Тогда, может, и вправду умер бы, а теперь вот каким-то образом жив. И даже в хорошей форме. Лилия в эти недели гоняла его в хвост и в гриву, и таки дотянула до точки, где Юра казался ей не слишком кривым. Теперь, проработав с ней не один год, Юра всё чаще хотел спросить: Лилия Андреевна, а вы хвалить учеников не пробовали? Чисто из любопытства, самого-то Юру не надо наглаживать, чтобы он выкладывался на полную. Впрочем, на тех, кого надо, кто без этого хиреет и чахнет, Лилия Барановская и не растрачивает свои силы. А его поездку на Ростелеком она не одобрила: дело жизни, вспомнилось Юре, я знаю, просто мы потом не увидимся до финала (тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить), а после — кто знает когда. Может, и не возникнет уже такого желания — видеться. Может быть именно поэтому — Юра прислушивался к себе, но не мог разобраться — он и рванул в Москву. Пока ещё есть желание — встретиться. Пока Отабек говорит: Юра, я не прошу, но если у тебя получится вырваться, будет здорово. Они встретились только после пятничного проката, раньше было никак: на открытую тренировку Юра опоздал, приехал в четверг к ночи. Ехать с утра в гостиницу и перебивать Отабеку настрой перед короткой программой он не решился, хотя сам Отабек и не возражал. В итоге днем пятницы Юра сидел на трибуне, подняв воротник и натянув на глаза шапку. В самой неприметной своей простой черной куртке, в черных кедах. С рюкзаком без значков и брелоков. Один из всех, простой зритель. Если повезет, примут за девчонку, хотя это уже не так вероятно, как два-три года назад. Юра вытянулся, немного раздался в плечах, с одной стороны проблем из-за этого была туча, спортсменам всем нелегко, когда тело вдруг перестраивается и то и дело подводит, с другой, ему наконец-то перестали пихать тонкие-звонкие программы, и вот даже Лилия сочла, что он уже годен для мужского фламенко. Отабек и Джей-Джей выступали во второй разминке. Юра сидел, сверкая глазами из-под шапки, и даже руки из карманов не вынимал, но Отабеку похлопал. Тот развернулся вокруг себя, помахал руками. Юра писал ему на какие места взял билеты, Отабек должен был сообразить, где примерно он сидит. Но даже если Юра вскочил бы и замахал руками, не факт, где Отабек бы его увидел, зрители встречали тепло, Юра в своих черных одеждах просто слился бы с курточно-шарфовой толпой. И вот пока ребята раскатывались, Юра и наблюдал почему-то больше за семьей Леруа, чем за льдом. За бортом стояли только отец и мать, как тренеры, но Юра нашел глазами всех остальных. Ориентиром стала Изабелла, которая, почему-то, привлекала внимание сильнее, чем яркие канадские флаги. Сама она неотрывно следила, как нарезает круги по катку её муж. Заиграла музыка, какой-то обработанный рок, и Джей-Джей выполнил пару прыжков. Изабелла захлопала, а следом за ней брат, сестра и кузено-кузины. А я не такой, подумал Юра ни с того ни с сего. Изабелла — живой талисман Джей-Джея, а Юра для Отабека просто один из зрителей, неважно, как часто он смотрит на него не с трибун, а из-за борта. Леруа синхронно поворачивали головы и вскочили на ноги с флагом и плакатами так четко, будто репетировали это не один раз. Как ритм-танец: встали, покричали на французском, сели, смотрят, затаив дыхание. Джей-Джей, когда подошла его очередь, помахал им, и это вдруг вызвало бурную реакцию трибун. О, как! За королем прибыла его свита. И волной поддержки вынесла его на малую золотую медаль. Юра поджидал Отабека у задней двери. К нему пару раз подвалили сотрудники, проверить, не сталкер ли какой-нибудь шибанутый, но Юра поднимал капюшон и этого как-то хватало. Отабек вышел, они обнялись, как братья, и Юра сказал: — Завтрашний день важнее. Третье место после короткой — это не приговор при чистой произвольной программе, а произволка у Отабека сильная, Юра уже видел (за эти несколько лет он уже привык к двоякому чувству: гордости и опаски). В гостиничном номере они обнялись ещё раз. Юра поймал Отабека за затылок, попал губами сначала в щеку, потом нашел рот и припал к нему, как к источнику. Отабек едва ответил напряжением губ. Юра отстранился. Отабек поймал его, привлек и прижался ко лбу лбом. — Извини. Просто меня ещё… — Потряхивает. — Да. Завтра надо выложиться на полную. — В любом случае надо. — Ты прав. В номере царил полумрак. Сквозь шторы пробивались огни вечернего города. На полу стоял чемодан, на кровати валялась одежда. Нетипично для Отабека. Отабек увидел, кинулся собирать и складывать футболки со штанами. — Толстовку искал второпях. Он зажег свет, и едва зародившаяся атмосфера романтики пропала, как не было. Юра сел в кресло, бросил рюкзак между ног, спросил, чтобы не молчать: — Опаздывали? — Почти. Чем больше людей, тем сложней организоваться. — Всего два фигуриста, — заметил Юра. Тренеры, бывает, и по пять участниц-участников привозят за раз и ничего, справляются. Не детский же сад на прогулке. — Большая группа поддержки. Просили не бросать, боялись заблудиться. Ты понимаешь, страшная большая Москва. — Ну да, после канадских-то ебеней, — согласился Юра, откидываясь в кресле и разводя колени. Наконе-е-ец-то. Полтора часа просидел, как Кощей над златом, сжавшись и скорчившись. — А чего они, собак с собой ещё не возят? Или кто у них там? — У Изабеллы улитка, — Отабек улыбнулся через плечо, не прекращая запихивать футболки в чемодан. — Извращенка. Нет, ну чего ждать от женщины, которая вышла за Леруа. Странно, что не тарантул. Отабек наконец закончил, и постель за его спиной осталась без единого лишнего предмета, чистая. — А вот если бы ты свою родню за собой возил? — Мы не поместились бы в самолет, — рассудил Отабек. Он подошел, наклонился, деловито отставил Юрин рюкзак на стул. — Тебя это беспокоит? Что их много? — А тебя? — Мне всё равно. На катке это незаметно, тренеры хорошие, я совместной работой доволен, а на соревнования мы с Жаном ездим не так уж часто, можно пережить. Тем более, они веселые. — А мужик? — Какой мужик? — Ну возле тебя всё терся. Юра приметил его ещё до разминки. Высокий и глаза накрашенные, как пить дать педик! Юра какое-то время прикидывал, дошвырнет ли рюкзак до его башки, но понял, что нет. — Это же Рой, хореограф. Юра пробормотал: ясно. Отабек опустился коленями на место рюкзака, положил теплые руки Юре на бедра. Медленно, как под водой, провел по джинсам выше, до линии, где нащупывался шов белья. Мелькнула шальная мысль, что белье можно было и не надевать вовсе, и плевать, что октябрь на дворе, и морось. Волосы, чистые после мытья и сушки, нависали Отабеку над бровями, Юра убрал их рукой. Отабек наглаживал ему бедра, потом уперся большими пальцами в натянутый шов. — Какие у тебя планы на вечер? — спросил он. Пальцы его уже забрались в ширинку. Юра приподнялся, выдернул из пряжки язычок ремня, столкнулся с пальцами Отабека на пуговице. — Всячески поддерживать твой боевой дух, — ответил он. Отабек что-то промычал уже с членом во рту. Юра не понял ни слова. Ночевал он у дедушки. Спал на диване в проходной комнате, под торшером, но уснул только часа в два, зачитался стащенной с полки книжкой. Рассказы Ирины Савиной, божечки, Юра уже о них и забыл! А когда-то таскал с собой по юниорским стартам, в Сочи, в Челябинск. Книжка маленькая, но не такие, как теперь «покет-буки», склеенные на мыло, а ещё старой типографии, прошитая, в твердой обложке. Юре оборачивал её двойным тетрадным листом, дедушка за потертую обложку всыпал бы. Утром он еле вытряхнул себя из-под одеяла. Пробежка. Селфи для Лилии. Время летело. Юра сидел на трибуне, смотрел, как вращается Сынгыль, и казалось, что он только-только вышел из гостиничного номера, и тело ещё дрожит, и никуда не хочется ехать, но надо уйти, Отабек иначе не выспится. Они созвонились с утра, и ещё раз выяснили, что до прокатов увидеться не удастся. — Ну ладно, — сказал Юра, — тогда как вчера. Чуть было не сказал: «а, ещё награждение же!», но прикусил язык. Встретятся, когда встретятся. Встретились с задержкой на награждение. — Два серебра, — сказал Отабек. — Поборемся в финале? Юра обнял его ещё раз и похлопал по спине. Искренне поздравление, дружеское. Ничего больше они всё равно уже не успеют. — Спасибо, что был здесь, — Отабек взял Юру за плечи, отстранился, чтобы смотреть ему в лицо. — Это очень меня поддерживало. Ещё бы, подумал Юра. Тренеры скачут вокруг своего сынишки, как вокруг годовалого, жена отбивает ладоши после прокатов, будто руки у неё бионические. И все остальные родственники. Отабек бы этого не признал, сказал, что ему уделяют столько внимания, сколько нужно. Искреннюю поддержку нельзя оплатить, даже лучшие тренеры сердцем всегда будут болеть за своего ребенка, а не за ученика. У Отабека Алтына, конечно, есть собственные болельщики, та самая группа, которая сидела с казахстанскими флагами, но из своих, из близких, Юра единственный, кто был с ним в эти два дня. Он понял, что имел в виду Отабек. Улыбнулся. Похлопал его по лопатке, мол, мне ясны твои чувства, бро. Но Отабек не ответил, всё так же держал Юру за плечи и смотрел на него. Они стояли в закутке Ледового. Где-то рядом сновали люди. Отабек хотел сказать что-то, Юра видел это, и между долгим ожиданием, когда же он соберется, и нелепой помощью, выбрал второе. — У нас в последнее время не очень всё гладко, да? Отабек так длинно выдохнул, что Юра только теперь понял: тот задерживал дыхание. — Да, — признал Отабек. — Это не твоя… — Ага, дело не в тебе, дело во мне, и всякая такая фигня, я понял. Отабек помотал головой: — Нет. Не то. — А что? — Я со всеми этими переездами стал какой-то… Меня ни на что не хватает, Юр. Я пытаюсь перестроиться, но столько всего. Я уже тренировался у них, у Натали с Аланом, но так давно, кажется, всему надо заново переучиваться. — Зачем? Ты же не навсегда, а потом твой тренер вернется. — Нельзя тренироваться на катке, не принимая его правил, — сказал Отабек. — Леруа учат так, а я уже переучился по-другому, скольжения все эти, толчки, я забыл, когда мне снилось что-то, кроме катка. — Так это норма. — Да. Но не настолько, Юр. Раньше меня хватало на всё: фигурка, учеба, музыка. Ты. — А. Спасибо, что включил в список. Юра не обижался, сказал с улыбкой, но Отабек отпустил его плечи и взял за лицо. — Ты — самое важное. Но у меня как будто внутри что-то выключается. Я даже маме раз в неделю звоню. Она — мне. Бедный ты мой, думал Юра, наглаживая его по волосам. — В гостиницу не получится? — спросил Отабек с надеждой в голосе. — Я обещал дедушке вернуться. Он меня отвезет на вокзал. — Ты с ним не чаще, чем со мной видишься. — Да вот именно, — согласился Юра. — Я и сумку у него бросил. Придется ехать. Отабек проводил его до такси. Юра остановился у задней дверцы, посмотрел на него и вдруг с какой-то особой остротой понял, что они увидятся только в декабре. И раньше это была ерунда, полтора месяца, но теперь, когда они доброго утра желают от случая к случаю, потому что утра у них настолько не совпадают, что хоть вой, эти полтора месяца казались пропастью. — Я люблю тебя, — сказал Отабек, когда Юра думал, что уже ни за что не скажет, и вместо того, чтобы ответить тем же, попросил: — Только не забудь об этом. — Или хоть не забудь мне потом сообщить, что забыл. — И я тебя. Отожги на показательной. Я буду смотреть. На лестничной клетке Юра с разбегу влетел в прислоненную к стене стопку то ли досок, то ли плинтусов, и всё это с грохотом обрушилось ему на голову. Он заорал благим матом, и на шум и крик выглянули соседи сразу из всех квартир. — Юрочка! — всплеснула руками Анна Аркадьевна. Женщина с полотенцем на голове закатила глаза и скрылась за дверью, Юра впервые видел её, съемщица, скорее всего. Грузный мужик в тельняшке выбрался на площадку и, ворча под нос, дескать, говорил, надо сразу в коридор заносить, принялся собирать рассыпанное. — Извините, — буркнул Юра, присел было помочь, но мужик отмахнулся. — Юра, это ты буйствуешь? — дедушка стоял в теплом свете прихожей, одетый не в свою домашнюю кофту, а в свитер, и был какой-то торжественный. — Я случайно. — Ну заходи уже, заходи. Что так поздно? — Деда, ну какой поздно? Я сразу из Ледового же. Отабека награждали, как я уеду? — Читал, — закивал дедушка, — читал. Серебро — это достижение. — Ошибся на лутце, — пробормотал Юра, — а так бы ещё поборолись с Джей-Джеем за компы. — Но в финал попадает? — Вроде! — Молодца! Теперь ты давай. Дедушка болтал, кивал, болтал снова и был какой-то… неправильный. Юра отвлекся на это, и его даже не смутили ботинки под вешалкой. Маленькие такие. На молнии. Чужие. — Привет! Юра отшагнул обратно в прихожую. Он этого не хотел, ноги переступили сами, и спиной он уперся в дедушку. Дедушка погладил его по лопатке, издал похожий на смешок звук и чуть подтолкнул, будто маленький Юрочка застеснялся Деда мороза на утреннике, но дедушка-то знает, что он хочет конфет и загадать желание. Мать засмеялась и поднялась с дивана, держа руку на пояснице. — Брось, — сказала она, — не такая уж я и страшная. Ну же, — она протянула руки, сзади напирал дедушка, и Юре в этих клещах ничего не оставалось, кроме как шагнуть в объятия. — Крепче, — засмеялась она, — я не лопну. — Ну не знаю, — пробормотал Юра, пытаясь уйти из захвата вбок. — Выглядишь… кругло. — Десять кило прибавила. — Не много, — сказал дедушка. — С Юрочкой ты вообще была колобком. Мать поморщилась, смешно приподняв нос. — Неправда же, па. Я просто отекала, а веса лишнего не было. Ты была моложе меня, подумал Юра, добравшись до кресла. Это как если бы я в прошлом году выносил и родил, и как-то функционировал после этого. — Ты один? — спросила она, возвращаясь на диван. Юра повернул голову, беззвучно переспрашивая, она исправилась. — Без своего друга? Ты же за него приехал болеть. — Он мой парень. Мы три года встречаемся. Юра задрал голову и посмотрел на дедушку, который всё ещё стоял в проеме. Даже если деда не говорил, достаточно зайти в тематическую группу ВК или просто погуглить, гугл сразу выбросит тучу фоток: начиная с той исторической в Барселоне, заканчивая сегодняшним днем, Юра видел, как в холле их с Отабеком щелкали на телефоны. Дедушка предложил чаю. Юра сказал, что не хочет в дорогу. — А я лопну от твоих пирожков, — мать приложила руку к раздутому под черным с леопардовыми вставками платьем животу. Нестарая, симпатичная. Натуральная блондинка, хотя, кажется, начала седеть, в электрическом свете не разберешь. Есть в кого, бабушка поседела рано, Юра не помнит её не седой. Щеки круглые, тугие, и ей даже идет. Будет матерью. А сейчас? Нет, думал, Юра, сейчас не мать. Он ничего не почувствовал ни увидев её, ни обняв. Пустота. Раздражение от того, что не удастся толком побыть с дедушкой. Хорошее дело: дедушка у него есть, а матери нет. Вместо матери вот она, беременная мадама с Юриным цветом волос и с Юриными глазами. Хоть никто ничего и не захотел, дедушка всё равно вышел в кухню и чем-то там погромыхивал. Она посмотрела на Юру и сказала, пожимая плечами: — Давно не виделись. Папа сказал, ты приедешь, и я решила, что надо заскочить. Может, зря? Ты устал. — Да нет, я норм. — Папа сказал, ты не будешь против. Одну руку Юра держал на коленях, другую зачем-то сунул под себя, подумал, что это дурацки смотрится, вытащил и устроил на подлокотнике. Стало неудобно, но и возвращать руку назад он не стал, так и сидел в странной и кривой позе. Папа. Круто, че. У неё вот есть папа. Повезло ей. А у Юры, как вышло, ни папы, ни мамы нет. Дедушка есть, а родителей не завезли. Юра помнил себя маленьким. Своих друзей по детсадовской группе и по детской площадке в соседнем дворе, где вырезанные из бревен стояли и в снег и в зной зебра, жираф и антилопа, которой вечно обламывали рога, а чьи-то мамы и папы их каждый раз приделывали. Юра помнил, как сильно дедушка переживал, что мамы нет с ним. Спортсмены рано начинают работать, раньше взрослеют, отвечают за себя и результаты своих тренировок, детства в них остается меньше, чем в остальных, может быть, поэтому Юра помнил с такой отчетливостью: зима, парк, горят фонари, скамейки заметены снегом, дедушка ведет его за руку, и маленький Юра знает, что у того на душе, чувствует детским своим сердечком. Деда, говорит он, я в порядке, даже когда мамы нет рядом. Дедушка смотрит на него сверху вниз, шапка съезжает Юре на лоб, но он всё равно видит дедушкину улыбку. Я в порядке, говорит он себе до сих пор, всякий раз, когда сжимается сердце. Я в порядке, дедушка. — Давно ждешь? — Достаточно, чтобы папа успел накормить меня до отвала. — А тебе можно? — Ну-у, — она засмеялась и закачала головой. — Теперь всё так по-другому, с тобой совсем иначе было. Врач рекомендовал мне много гулять. — Ты гуляла? — Конечно! Как раз была зима, а я, — она потрогала ладонью живот, — вот такая. А через квартал, там стоянка теперь, по-моему, заливали каток, и вот я гуляла туда, вокруг катка и назад. Вот ты и вырос фигуристом. — Естественно. Расскажу тренеру, что вся его работа побоку, я от рождения фигурист. Улыбка сошла с её лица, ненадолго задержалась в уголках губ и наконец улетучилась. — Прости меня, — сказала она в тишине, дедушка в кухне затих, но и в комнату не возвращался. — Нельзя вот так явиться и вести себя, как ни в чем не бывало. Юра хотел сказать: без пизды, но промолчал. Мелкая у неё в животе услышит, решит, что Юра двух слов без мата связать не может. Так что он промолчал. — С тобой всё совсем по-другому было, — повторила она. — Я совсем соплюхой была, как ты сейчас. — Младше, — не выдержал Юра. Она посмотрела на него с удивлением и кивнула: — Да, младше. Если бы я родил сына в прошлом году, подумал Юра с таким остервенением, что даже дернул подлокотник затекшей рукой, то не бросил бы его ни за что. И Отабек нас не бросил бы. А вы… Поебались, родили и не беда, можно жить дальше. Есть же дедушка. «Папа». — Я понимаю, ты обижаешься на меня, Юра, — сказала она, поджимая губы, как готовая расплакаться девочка. — Но я хочу наладить отношения. — Да не обижаюсь я, — Юра оперся руками на подлокотники и как на брусьях поднялся из кресла. — Ну как же… — Да вот так. Че мне обижаться на тебя, я уже вырос. Дедушка меня вырастил. Что налаживать-то? Ты б хоть сказала, что любишь меня. — Господи, Юрочка, ну конечно люблю! В голосе у неё зазвенели слезы, и Юра подумал: ну что я за мразь, всё-таки доконал беременную. Он подошел, стараясь не припадать на затекшую ногу, неловко положил руку на вздрагивающее плечо. В прихожей маячил дедушка, Юра скорее чувствовал, что он там, чем слышал. Что сказать, чтобы не сделать хуже, если есть ещё куда — хуже? Вот зачем нагнетать? Всё же нормально было. Юра приехал, посмотрел этап, порадовался за Отабека, дедушку повидал, и всё у него было отлично, за исключением терок в личной жизни, но Отабек говорит, что они временные. Отабек сейчас, наверное, знал бы, что сказать. Зря Юра его не позвал. Посидели бы, чаю попили, чинно, благородно, и она не ревела бы, будто вышвырнула Юру младенцем на мороз, а не на отца скинула. Ну что, была бы она ему толковой матерью, можно подумать? Водила бы его на каток четыре раза в неделю, а потом каждый день? Ездила за шнурками в коньки? На сами коньки копила бы с ночных подработок? На фоне с концами слинявшего папки она не так уж плоха. Он гладил плечо и ничего толком не чувствовал, даже злости. Слишком много эмоций за один день, нужна подзарядка, а пока режим сохранения энергии, чтобы не вырубиться по пути на вокзал. Дедушка возник в дверном проеме, лицо у него было растерянное. Юра прошептал одними губами: прости. Дедушка вряд ли услышал. Прости, деда. Может быть, те дети, которые растут в океане семейной любви, умеют, выросши, эту самую любовь излучать, генерировать сколько угодно, а Юру любили — просто так любили, не за работу, не за заслуги — слишком мало людей, чтобы он мог теперь своей любовью разбрасываться. Прости, деда, я знаю, чего ты ждал, но я не могу.