Маримо - Японский мох

Минами промчался и едва не задел Юру по касательной, развернулся на ходу и сделал какой-то дурацкий извинительный жест, поднял пальцы к лицу: хэй, как неловко, прости-прости. Не усрись от счастья, подумал Юра. Парня можно понять, сегодня за ним с трибуны будет следить кумир. Вот так сложилось, что для Минами присутствие кумира детства — праздник и торжество, а для Юры — напряг и подступающая паника. Юра едва сумел признаться в этом себе: он не просто боится, он паникует! Кумиры их на трибуне сидят рядышком, а какой разный от них эффект! Дяди Яши под боком нет, а Витя Никифоров, которого Юра клялся догнать и превзойти, пялится. На утренней тренировке его не было, но вчера он тряс Юрину руку, порывался заключить Юру в объятия и обещал, что обязательно придет посмотреть. Конечно придешь, Юра скрипел зубами, билеты-то куплены и операторы поворачивают камеры на тебя чаще, чем на участников первой разминки. Звезда! Звезда снизошла! Вчера Юра зашел в инет, и его смыло волной: Виктор Никифоров приехал на НЧК Трофи, видели, видели?! Видел, психанул Юра, швырнув телефон на кровать. Видел и даже осязал! Отабек настрочил сообщений, как в первые месяцы отношений. Юра всё прочитал. Полежал, пялясь в потолок, и наконец ответил: «спасибо». Уж кому-кому, а Отабеку он жаловаться не будет. Как возлюбленному — у них не тот период сейчас, чтобы Отабек всю ночь виртуально держал Юру за ручку и успокаивал, а как фигуристу — обычное свинство, капризы и беды чемпиона, «золотого мальчика», как звали его журналисты, когда мерзкое «русская фея» наконец-то отпало. Как это будет выглядеть? «Я упа-а-ал. Я тре-е-етий» «Да, Юра, у меня было такое тысячу раз» А, в пизду! Да нет, понял Юра, проснувшись наутро, не в пизду. Вся эмоциональная часть произвольной программы у него выстроена на мыслях об Отабеке, как когда-то агапэ было выстроено вокруг дедушки. Почему так, думал Юра всю утреннюю тренировку. Отабек же пишет, не бросает его ни на секунду, ради Юры сегодня считай не спал, сдвинул хореографическую тренировку. Да раньше одно только его присутствие, неважно реальное или нет, помогало, а что теперь? Теперь Юра протягивал руку, но она не находила опоры, проваливалась в пустоту, словно Отабек говорил что-то совсем не то, хотя он всё правильно говорил. Юра чувствовал, что между ними бесконечные километры, они не стирались, не исчезали. Не только головой, но и сердцем Юра отлично знал: Отабек не здесь. Не мог убедить себя в обратном, а раньше это получалось само собой, даже напрягаться не приходилось, потому что они всегда были вместе, из любой точки земного шара, хоть на разных его полюсах. Теперь он остановился прямо на середине хода и так же честно, как когда признался себе, что паникует, спросил себя: я что, от него отвык? От моего Отабека? Взял и отвык за каких-то полгода? Минами снова пронесся мимо и сделал идеальный четверной лутц. Тренерша ему захлопала. Юра проводил его глазами и отстраненно подумал: ну вот, я уже не самый охуенный на этом катке. Как быстро. Минами сделал каскад, и Юра подумал: выучил, а раньше только я и Леруа его делали. Ладно, осек он себя. Это не сам прокат, пусть прыгнет в нужное время в нужном месте, когда не только камеры и тренеры, но и судьи смотрят, тогда и поговорим. А что говорить, отозвался ехидный внутренний голос, он тебя уже обошел, забыл? И у него с нервами всё путем. Тренерша его вон стоит, хлопает на каждый его поворот головы, не нарадуется. Кумир приехал на него поглядеть. После короткой он первый и баллами запасся, как жирный хомяк семечками. Ему-то что? Он жопу не будет рвать, а ты свою уже на британский крест разодрал нервами. Юра выскочил со льда, как ошпаренный. Схватил с борта чехлы. Не свои. Бросил их назад, нашел нужные. Лилия подошла к нему, протянула олимпийку, и они вместе вышли в тесный от людей коридор. Лилия на ходу спрятала телефон в широкий карман перехваченных узким поясом брюк. — Как он? Она бросила на Юру быстрый взгляд, отвернулась, а когда совладала с собой, это была совсем прежняя Лилия Барановская. — Не думай сейчас об этом. — Ему хуже, что ли? — Нет. — Ну так и скажите! Она внимательно оглядела его лицо, словно у Юры ни с того ни с сего полезла густая черная борода, и сказала: — Якову Семеновичу не хуже. — Но и не лучше, да? — Он под наблюдением врачей. Юра скрипнул зубами. Это он уже слышал. Его вдруг взбесило это «под наблюдением», наблюдатели гребаные, как насчет помочь человеку? — Не думай об этом, — повторила Лилия, но уже мягче. — Отодвинь эти мысли на два часа. Это не те эмоции, которые тебя поддерживали. Эти — тебе мешают. Эмоции, думал Юра, шагая следом за ней. Сначала его учили их игнорировать, отсекать: никакого волнения, ничего, ни сомнений в себе, ни страха. Потом он подрос и оказалось, что эмоции ему вдруг нужны, причем ровно там, где учили, что их быть не должно. Ты, дескать, взрослый, Юра, ты уже должен понимать, различать. А ему было пятнадцать! Как будто он мог взять и, как Золушка, разделить агапе и злость на Витю Никифорова, обиду, гордыню. За гордыню ему влетало. Путем проб и ошибок у него получилось, и вот спустя три года как будто откатило назад, как будто всё кипит в одном чане, и Юра не может выловить оттуда только нужное, а остальное — бросить в бурлящей воде и закрыть крышкой. Только теперь Юра знал: они, взрослые, не могут этому его научить. Тогда, в пятнадцать, он думал, что могут, а теперь видит, потому что да, он стал старше, видит, что они и сами ни черта не умеют справляться с чувствами. Лилия пошла на поводу у своей совести, знала, что Яков переживает (она звала его Яшей наедине, Юра случайно услышал, чуть не сдох со смеху: Яша то, Яша сё), что он будет с ума сходить из-за Юриного выступления, и она поехала с ним. И можно подумать, у неё получилось улететь от своих страхов. Ха! Если уж она в свои триста лет не научилась, то Юре-то как? Со всем этим. С Отабеком, с помирающим тренером, с Минами, которому пох, он дома у себя, и Юри Кацуки ему хлопает. — У меня не получается, — сказал Юра, когда они пришли в маленький кафетерий на территории ледовой арены, и Лилия взяла себе зеленый чай без сахара, а сам Юра достал принесенную с собой воду. — Получится, ты всё это умеешь. — Я не про прыжки. Она тронула кашемировый шарф у себя на плече, и Юра заметил, что пальцы у неё не дрожат. Свои он стиснул вокруг бутылки. — Ты помнишь наш разговор? — спросила она и отпила из чашки. Господи, подумал Юра, лучше просто воду пить, она хоть не горькая. — Про фламенко? Разговоры он помнил. А вот музыку, которая все эти месяцы звучала у него в голове, слышать вдруг перестал. Он понял это и на секунду замер от удивления: правда же, не звучит. Да, подумал Юра про себя, действительно, это ему пиздец. — Нет, — Лилия покачала чашкой, они здесь были обычные белые, ресторанные, и если не оглядываться вокруг, можно представить, что они сидят и беседуют в любой точке мира, хоть в ресторанчике на соседней улице от хореографической студии. — О деле жизни. — А… Помню. Я помню, серьезно. Всё приходящее, дело — вечно. Она так убедительно говорила. Юра знал — это её личный опыт. Лилия слегка улыбнулась, глаза оставались серьезными. — Да. Всё так. Твой тренер когда-то меня консультировал… — Вас?! Лилия заломила бровь, дескать, ты посмел меня перебить, но продолжила: —…по педагогическому вопросу. Когда я стала преподавать, у него уже был тренерский опыт, и я… обратилась. А он ведь был женат, подумал Юра, на какой-то очередной жене. — Наше дело, — продолжала Лилия, — осложнено принадлежностью к высокому. Можно объяснить ученику суть и смысл произведения, помочь интерпретировать, но эта та сфера, где каждый, в конце концов, должен научиться чему-то сам, испытать, преломить через свою личность. — И как? — спросил Юра, гадая, то ли отвлечь она его хочет, то ли что-то ну прямо фантастически важное сообщить, потому что задушевные разговоры перед соревнованиями, в общем, не были их традицией. — Помог он вам? Лилия качнула головой, как бы отвечая: трудно сказать. — Он сообщил мне своё наблюдение: есть ученики, которые сопротивляются каждому наставлению, всё делают если не наперекор, то по-своему, ничто им не интересно, пока не осмыслят сами, а есть — внимающие каждому уроку, каждому слову. Со вторыми приятно работать. Лилия многозначительно замолчала, и Юра невольно продолжил: — Но-о?.. — Но именно среди них и случаются полные педагогические провалы. — Я никогда не слушался от и до, — возмутился Юра. — Вот не я точно! Я… — он перед первым взрослым сезоном сбежал! Укатился, как гребаный колобок от медведя, чтобы прикатиться к Вите-лисе и набить свои собственные шишки. Но, вдруг осознал Юра, она и не говорит, что это его случай. Нет. Она как раз говорит, что он-то из первых. Из тех, кто до всего доходит своим умом. И она, он понял это так же ясно, потому что узел внутри, который давил на все органы сразу, вдруг расслабился, так его отвлекает. И ей удалось. Педагогическое достижение. Юра улыбнулся. — Понял. Мне это сейчас не поможет, но всё равно легче. Спасибо. Я… я постараюсь сам. Дяди Яши под боком нет, но я справлюсь. Он сказал — это экзамен, испытание. — Не знаю, — сказала Лилия и приподняла плечо под кашемировым палантином. — Не уверена. Юра вытаращился, она отпила из чашки. Остывший зеленый чай, господи, чистой воды извращение. — Я тогда сказала тебе, что дело всей жизни — это то, ради чего ты должен отказаться от многого. Или хотя бы должен быть готов отказаться. — Я помню. — Что дело жизни заменит всё, что это единственное настоящее. Дело тебя не предаст, всё залечит, всё выправит, всё сгладит. — Да. Да, твою мать. Юра помнит, он знает, он готов умереть на льду, так было всегда и будет, только вчера он тоже был готов, а не помогло. Остановитесь, чуть было не сказал Юра, я же только расслабился, а то сейчас натурально будет педагогический провал. — Дело, — продолжила Лилия, — не заменит тебе всего. Забудь. Юра вскинул голову, и ему в одну — ужасную, кошмарную, чудовищную секунду — показалось, что защемило нерв в шее, но обошлось. — Чего?! На них обернулась официантка, но Юра отмахнулся: нет, он не звал. — Если ты проиграешь — ничего страшного. — В смысле? — Как во сне, когда всё так реально, что веришь — настоящее, и вдруг пролетают киты по небу, по квартире ходит президент, а матрас висит под потолком, так реально, что подходишь, чтобы его оттуда спустить. Ясно — всё сон, а проснуться не можешь. — Если я проиграю — я пролечу с финалом. — Конечно. — И лицо — лицо такое спокойное. Юра медленно обвел глазами кафе, стол, снова её лицо — хоть бы какую-нибудь зацепку, чтобы мозг уже понял — пора проснуться. Но сознание не желало смилостивиться, а сюр набирал градус. — Небо на землю не рухнет. Это противоречит всему, чему тебя учили всю жизнь, чему учила тебя я. Знаю. Но, Юра, жизнь не состоит из чего-то одного, будь это дело, семья, человек или хобби, одной-единственной мечты, пусть даже исполнимой. — Как это? — Представляешь, какой это был бы риск. Любая неудача раздавит тебя и мокрого места не оставит, вот что. Я верю в тебя и в твои силы, Юра, но если ты проиграешь — ты не умрешь. — Что вы такое говорите?! — так хотелось наорать на неё матом, но приходилось подбирать слова и сдерживать тон. — Ясное дело, не умру. Никто и не говорит, что умру! Это что — нормальный подход? Да тренер бы его за такое тонким слоем по льду размазал. Каждое выступление — на полную, на разрыв, работай, выкладывайся! Зачем, если не выкладываться на всю? Так не рождаются чемпионы. Это не чемпионское мышление. Можно кататься в торговом центре по воскресеньям и думать: ну грохнулся, боже, не помер же, повод поржать. И кто это Юре навешивает? Лилия Барановская! Прима! — Примой вы стали с этой же философией? — процедил он сквозь зубы. Лилия покачала головой, посмотрела на часы — только в прошлом году она, наконец, сменила какую-то пафосную механику на металлическом браслете, на дорогой фитнес — и поставила чашку на стол. — Пора. Возвращаемся, Юра. Но от расслабленности не осталось уже и следа. Юра оперся о стол ладонями, словно хотел толкнуть его вместе с Лилией, приподнялся. — Тогда зачем вы мне всё это вдалбливали?! — Потому что считала правильным. Потому что сама так жила. — Что-то изменилось? — Изменилось, Юра. Он посмотрел ей в глаза и обмяк. — Это из-за него, да? — Дело всей жизни — ещё не вся жизнь. Я до таких лет дожила, и не знала. Узнала — и сразу делюсь с тобой. Если бы такое сказал ему Отабек, Юра, наверное, плюнул бы в экран телефона. Всё, что между ними сейчас: разболтанное, расшатанное, полудремлющее, что может, в конце концов, и не выжить, как раз и принесено в жертву знанию: у них есть дело, ради которого они борются. Это важней их любви. Важнее всего. Ну вот, думал Юра, шагая к раздевалкам. Теперь и от расслабленности следа не осталось, психика вся на взводе, и музыка не звучит в голове, и настроения никакого нет, ни на программу, ни на соревнование в целом. Да провались оно! В самом-то, еб твою мать, деле. Он не помрет, проиграв! Отабек написал «давай», и Юра отправил ему смайл: поднятый вверх палец. Он встал, постучал чехлами об пол, нагнулся, сунул палец под ботинок и почесал щиколотку, как мог. На нервах вечно чесалось там, куда нельзя добраться, приходилось скрипеть зубами и терпеть. Лилия маячила рядом. Они не перебросились и десятком слов с тех пор, как Юра переоделся, и она уложила ему волосы: настроение настроением, а укладка покинувшего арену тореро должна быть. Пальцы её были твердыми и прохладными, и Юра скорее догадывался, чем видел: она боится, что напортачила. Что наговорила не то, не тогда, и что её внезапное откровение больше навредит ему, чем поможет. Да ладно, думал Юра, опять начесывая зудящую щиколотку, что я — маленький? Он сам решает для себя, что важно, что нет, а что важнее всего. И если сегодня у него ни черта не получится, то вины Лилии тут не будет. Что сказал бы на всё это дядя Яша? Тот самый, у которого, несмотря на всех жен и детей, всегда было ДЕЛО. Что сказал бы сам Юра ещё месяц назад, в Москве, когда последний раз виделся с Отабеком, видел его катание и переживал за каждый прыжок, и не могло быть никаких: провалит — не страшно. Страшно! Они скорее отказались бы друг от друга, чем от спортивно-победной философии. Юра отказался бы? Отабек вот отказался от него в пользу спорта... Будем называть вещи своими именами, да? Раз уж тут взрослый с самим собой разговор. Смог бы Юра сказать ему это в лицо? Ты меня бросаешь, ты от меня отказываешься. Как по-детски это бы выглядело. И как всерьез вдруг заявила ему это Лилия. Не надрывайся. Есть вещи, для которых надо себя беречь. Люди, для которых надо себя беречь. Чувства. А Юра даже в универ поступать отказался, чтобы не распыляться. Потом, всё потом, всё после. После чего? Юра выкатился на лед, и трибуны расцвели плакатами и триколорами. Он не стал приветствовать публику, уже приветствовал на раскатке, чего по сто раз здороваться. Он сделал круг, пока объявляли оценки предыдущего фигуриста, и подкатил к бортику, где стояла Лилия. Торопливо сделал глоток воды. Лилия быстро пожала его пальцы и растянула губы в улыбке. Вышло не очень. Юра постарался ответить. Она похлопала его по руке, и Юра вернулся на середину катка. Так. Забыть. Обнулиться. Что бы там ни было, как бы ни выделывалась глупая голова, тело с ним, тело знает, что и как делать. Не надрывайся, сказал тихий голос из глубины. Ничто не имеет смысла. Ничто не критично настолько, чтобы ломать себя. Ага, ответил ему другой, звонкий и язвительный, напрыгай тройных, налепи «бабочек», дорожку можешь сорвать. Ну а что. Запорешь карьеру, поступишь в универ, будешь менеджером по рекламе, махнешь в Канаду, Отабек будет рад. Он на тренировку, ты дома, книжки читаешь. Зато любовь. Зато не надорвался. Нет, пояснил первый голос, Лилия не это имела в виду, не дразни сам себя. Она сказала не это… Знаем мы, ответил ему другой, что она там сказала. Суки, выдохнул Юра, я из-за вас музыку пропущу! Как Джей-Джей. Как не припомнить давнему сопернику такой провал? А что, Юра нынче не в той же позе? Раком. Когда молодой и резвый фигурист обошел его на повороте, сумев то, что у него самого не вышло. Да хер там! Юра не такой слабый, чтобы сильное соперничество выбило его из колеи! Он вскинул руки вместе с первым аккордом, и ледовая арена отступила, отодвинулась, словно стены вдруг разошлись и зрители сидели далеко-далеко, за пределами видимости. Их нет, думал Юра, заходя на первый прыжок. Они сидят в соседних номерах, такие же постояльцы, как он, отыгравший своё тореро. Они спят, трахаются, пьют, заказывают еду в номер, и только некоторые слышат, как играет за стенкой приемник. Слышат музыку. А Юра танцует. Танцует сам для себя. Человека, которого он любит, нет здесь, этот человек не видит его. Неизвестно, будет ли он вообще в Юриной жизни, когда узнает о произошедших в нем переменах. О том, что на арену он больше не выйдет. О том, что он больше не вывернет себя наизнанку, не сломает, не рискнет головой ради того, что считал незыблемым, самым важным. Ради победы. Проигрыш — это не смерть. Где-то в закоулках сознания, послышался голосок (тихий-тихий): что ты несешь, господи, что ты делаешь? Опомнись. Юра ошибся на выезде. Не упал, но ушел в степ-аут. Издалека, из-за толстой стены гостиничного номера, загремели аплодисменты. Как ему хотелось бы отключиться и просто танцевать фламенко, выписывать фигуры на льду, но впереди были ещё прыжки, много прыжков, два каскада. А уверенности в ногах не было. Не в ногах, вырвался вперед тихий голос, а в голове. Отабека здесь нет, дяди Яши здесь нет и ты один, не усталый тореро в номере отеля в Мадриде, а ты. Так страшно. Страшно, но музыка подводила к следующему прыжку. Юра не мог его пропустить, не мог сделать вид, что в этот момент программы ничего не запланировано, кроме хореографических элементов. Но я упаду, закричал он у себя в голове с отчаянием. Конечно, упадешь, согласился тихий голос, знакомый голос здравого смысла, ещё как упадешь с таким-то настроем. Упаду, знал Юра всё крепче с каждой нарастающей нотой. Упаду, упаду. Он знал: сейчас сделает «бабочку». Страшней нет. На катке говорят: падение — это ошибка, «бабочка» — это распущенность. Когда зашел на прыжок и не докрутил, испугался, раскрылся раньше и сделал не четверной, а двойной, как ребенок из младшей группы, которая тренируется по утрам. Когда знаешь, что и как надо сделать, а веры, что получится, нет. Ни разу в жизни с Юрой такого не было, и вот. Отабека нет, тренера нет. Один. Упаду. И что же? Спросил внутри кто-то. Да не кто-то, а Юра, он сам. Сам себе незнакомый. Ну упаду и дальше что? Не умру же. Я от этого не умру. Прыгай. Лилия обняла его прямо в проеме калитки, не дожидаясь, пока Юра наденет чехлы. — Молодец. — Камеру совали чуть не в лицо, и она говорила шепотом, так, чтобы никто не смог разобрать. — Молодец, Юра, какой же ты молодец. Ты справился.