Маримо - Японский мох

В студии Лилии Юра занимался по прежнему графику плюс один день. Воскресенье. — Цени! — повторял дядя Яша. — Человек ради тебя в воскресный день не отдыхает. Юра отвечал, что ценит изо всех сил, дядя Яша обещал оттаскать его за уши, чтоб не хамил, Юра в ответ вяло огрызался. Ему сказали приезжать в воскресенье, он приезжал в воскресенье. Да пусть бы хоть ночью, ему, в общем-то, всё равно. По воскресеньям в студии было людно, и Юре от этого стало казаться, что выходные отменили в принципе, что ни у кого их нет, и все кругом работают двадцать четыре на семь. Теперь, в этот жаркий период подготовки к финалу, у него были только сокращенные дни с одной тренировкой, потому что оставить его совсем без отдыха, перенапрячь, дядя Яша всё же боялся. Отдых — тоже часть подготовки. Нельзя загонять фигуриста так, чтобы он вышел на соревновательный лед и сдох. Раньше Юра всегда выбирал утреннюю тренировку, чтобы вечером побыть дома, погулять, выспаться наконец, но в этот раз объявил, что ему удобнее вечером. — Режим собьешь, — проворчал дядя Яша. — Не собью, — пообещал Юра. Он и правда вставал по будильнику, растягивался, изображал сцену из Короля Льва, держа Пётю на вытянутых руках перед зеркалом, короче, развлекался вовсю. Ну не мог он себя заставить остаться в пустой квартире, когда день медленно перетекал в сумерки, и с каждой секундой одиночество обступало его, сжималось и вдруг накрывало непроницаемым куполом, из-под которого нечего и думать выбраться до утра. Страшный момент. Юра пережил его и твердо решил не оставаться дома в пограничное время. Он не потратит больше вечер на то, чтобы сидеть с телефоном и пялиться в чат, где последним сообщением так и висело его жалобное (жалкое! Надо называть вещи своими именами): «Я не хотел, Отабек. Прости. Давай забудем?» В хореографическую студию Юра приезжал после обеда. Лилия всегда была уже на месте, так что он склонялся к тому, чтобы не верить в её надрывный героизм, положенный на алтарь отечественного фигурного катания. По любому у неё в этот день есть и другие ученики, и она не приезжает в выходной специально ради него. Он столкнулся в дверях с Валерией Лациевной, которая, безуспешно пытаясь с ним разминуться, кивала своей акульей башкой с гладкой, почти отсутствующей прической. — Простите, — буркнул он и отступил назад в коридор, чтобы она вышла. — Добрый день, — сказала Валерия Лациевна с нажимом, и Юра опомнился: — Здрасьте. Она хищно на него посмотрела, вышла и скрылась в дверях соседней студии. Вот уж нет, решил Юра, глядя ей вслед, в этом сезоне я точно тебе не достанусь. Лилия могла бы спихнуть его четвертый хореографический день на кого-то другого, хоть на ту же Валерию, но не стала, взялась за него сама, так что Яков прав, надо быть благодарным. Оказалось, что он приехал рано, в студии ещё занималась какая-то маленькая девчонка. Лилия кивнула в ответ на приветствие и жестом показала, чтобы Юра шел переодеваться. Запихнув шапку и шарф в рукав куртки, Юра вытряхнулся из джинсов и натянул леггинсы на задубевшие ноги. Почти декабрь! Он вдруг обнаружил это вчера, выйдя с катка и оказавшись в облаке морозного зимнего воздуха. С утра пришлось спешно шарить по коробкам в шкафу-купе, искать зимние кроссовки. Кроссовки нашлись, Юра придирчиво их оглядел и вспомнил, что ещё весной, когда убирал пару в шкаф, отметил, что пятнистый принт поблек и местами даже потрескался. Ну и что, решил он, швыряя кроссовки через плечо в коридор (поджидавший за углом Пётя сорвался с места и, кренясь набок тяжелой задницей, умчался в комнату). Это Отабек обувь второй сезон, а тем более потертую, не надел бы, модник, а Юра не капризный. Тем более денег на новую пару сейчас нет. Вернее, есть, но Юра не будет их трогать. Не сможет потратить ни копейки, он так решил. Это Отабековы деньги, пусть Отабек и отказался от них, Юра не может потратить их на себя. Он каждый день возвращался мыслями к этому, и то уже совсем было решался перевести и эту сумму месячной уже Анечке, то думал, что, может, лучше в кошачий приют. Юра выглянул в окно раздевалки, большие окна выходили на парк, на черный, безлиственный массив деревьев перерезанный, как проборами, паутиной выметенных дорожек. Ветер закачал вывески, и Юра передернул голыми плечами, словно тот мог до него добраться и унести, как упущенный метлой дворника сухой лист. В студии уже было пусто. Лилия сидела у дальней стенки, прямая, как жердь, и только голова склонена к телефону. Юра понятия не имел, кому она там пишет, но отчего-то решил, что отчитывается дяде Яше, что Юра здесь. Как там сказал Виктор? Он их детище — совместный проект. Юра тогда обиделся, а теперь, можно сказать, ему даже приятно. Почему бы и не побыть проектом, особенно удачным. По большому счету все ученики для тренеров — проекты. Юра слышал такое мнение, что нельзя пытаться сделать из ученика шоу, это не приведет к добру, и теперь заключил, что хорошие тренеры делают из фигуристов проекты, а плохие — шоу, чтобы их труды скорей окупились. Дядя Яша, подумал Юра с неожиданной нежностью, никогда не пытался сделать из него, из Юры Плисецкого, звезду. И ни из кого среди учениц и учеников не пытался. Тех, кто сам хотел звездиться, он не сдерживал, но это можно делать по-разному, как Витя – роскошно, или как Гошка – навзрыд. Всё было направлено на другое, на то, чтобы они не ломались. Ведь у Якова Фельцмана, если подумать, самые возрастные фигуристы. Та же Милка, которой уже двадцать один, при всей зашкаливающей в женской фигурке конкуренции с девчонками возраста Юриного дебюта, держится на плаву. Да ещё как держится! Вот и Юра выдюжит. Ему всего восемнадцать. Лет десять соревновательного спорта ещё впереди. И тренер, и Лилия всё это время будут с ним, нечего и сомневаться. Он их главный проект. — Таращиться так на занятого человека как минимум некультурно, — сообщила Лилия, и Юра, заплутавший в своих размышления, вздрогнул. — Простите. Сухим, как веточка, пальцем Лилия показала становиться к станку, и Юра, стараясь не шаркать чешками, побрел. Раньше, чем через два часа, она с него не слезет. Пот катился по лицу градом, и теперь Юра с радостью встал бы под порыв ноябрьского ветра, чтобы тот сдул с него влагу и осушил кожу. — Нет! — воскликнула Лилия, ударяя в ладоши, что значило: прекращай этот цирк и выпрямись. — Нет, Юра, нет! Я хочу видеть то же, что видела в Саппоро. — Так это же оно и есть, — прошептал Юра, отдуваясь. — Это ещё хуже, чем в самом начале! Да ладно! Юра вскинул голову, вскинул руки, но Лилия махнула: пауза, пауза, восстанови дыхание и подумай, что с тобой не так, Юрий. Она не сказала ни слова, но он понял по потемневшим глазам, что сейчас он именно «Юрий», разочаровавший и отнявший её время утырок. В раздевалке он накинул на плечи толстовку и нащупал бутылку воды в рюкзаке, отпил. Что ей не так? А что так, спросил он себя, глядя на темный парк. На город медленно, но неумолимо опускались ватные сумерки. И на душе было вот так же — ватно. Зачем глубоко копать? Всё тут ясно, как белый день. Лилия не хочет от него техники. Техника что. Элемент, элемент, поворот, прогиб, руки над головой. Она ждет от него эмоций. Ждет искренности. Того, что было в нем там, в Японии, когда он ничего не боялся, когда оказалось, что всё пустое, всё не смертельно, а значит, он может раскрыться полностью, отдаться эмоциям, следовать за музыкой. Было здорово, и знал бы он тогда, что пройдет месяц и всё уже будет иначе. Юре всегда казалось, что если они с Отабеком расстанутся, это будет если не смерть, то такая боль, которая свалит его с ног и долго не даст подняться. Насквозь, как разряд электричества через тело смертника. И вот что в итоге — боль есть, но такая глухая, припыленная, точно Юру стукнули по башке в подворотне, и он сидит около сырой стенки, привалившись спиной, а перед глазами полосами плывут ноги прохожих, собачьи лапы и отблески фонарей в лужах. Зыбко, зябко, муторно. — Время, — позвала Лилия. Юра поднялся, уронил толстовку, захватил бутылку с водой. Попытка. Не то. Ещё попытка. Не то, не то, Юра. Попытка. Юра тряхнул волосами, глянул через плечо. Лилия хлопнула в ладоши громче обычного: не то, плохо, попытка, всё не так, это же фламенко, где страсть? Где твоя страсть? Ноги дрожали. Юра уперся в колени ладонями и так стоял, пытаясь унять эту крупную дрожь, и смотрел не на Лилию, а в зеркало, как она показывает, объясняет своим примером, как должно быть. И следа в ней не было от той женщины, которая пила зеленый чай из белой чашки в маленькой кофейне и рассказывала, что проигрыш — это ещё не смерть. Теперь снова выходило так, будто смерть. Будто нет права не то что на ошибку, а даже на маленькое отклонение от ею задуманного канона. Юра почти услышал это звонкое «дзинь», с которым лопнула натянутая струна терпения. — Я говорил! Я же вам говорил, что ничего не получится. Это не моё! Я его не выбирал, это ваше фламенко, так что танцуйте-ка теперь сами!.. В себя он пришел от того, что потянуло ногу в ступне. Юра торопливо, не задумываясь, вытянул носок: с ногами надо быть аккуратным, ноги не коньки, их нельзя заменить. Он сидел на полу, на плечи было накинуто что-то мягкое и теплое, Юра подумал, это его толстовка, но оказалось — шаль. Он дернулся, чтобы сбросить гладкую ткань с себя, но твердая рука её придержала. Лилия сидела рядом, тоже на полу, как будто бы так и надо, будто не она повторяла, что для сиденья человечество придумало стул, и этот самый стул надо было тащить ей из любого угла студии. Легкий озноб поднялся от бедер до шеи, и Юра порадовался, что шаль осталась на нем, обхватил руками края, закутался, как в одеяло. — Извините. Я не хотел. Я это не всерьез. — Я надеюсь, — раздалось спокойным, но совсем не надменным голосом. — Потому что танцевать на коньках — это всё-таки не моё. Смешок вырвался сам по себе, Юра бросил на Лилию быстрый взгляд, но та сидела, подтянув колено к груди, и не хмурилась, а это, можно сказать в её случае, почти улыбалась. За окном стояла вечерняя темень, еле-еле разбавленная далекими фонарями, в дальнем углу горели несколько ламп, но их свет, доходя до стенки, около которой сидели Юра и Лилия, рассеивался, и казалось, что это горит ночник под абажуром. Стало так стыдно — так остро, так невозможно стыдно! — что Юра спрятался бы под шалью совсем, если бы только мог целиком под неё залезть. Воскресенье, вечер, до соревнования всего ничего и надо работать, каждую минуту работать, стараться, отшвыривать свои «не хочу», а он тут устроил, как не юниор даже, а мальчик из младшей группы, которому сделали замечание, он растянулся на льду и воет. Стыдно. Позор. Маленьким он себе такого не позволял, зато теперь вот смотри — позволил. Стыдно. — Простите, — повторил он. Лилия качнула головой и туго затянутым пучком крашеных волос, то ли прощая, то ли думая о чем-то своем. — Есть ещё время? — выбираться из-под шали совсем не хотелось, но мало ли кому и чего не хочется, дедушка говорит «есть такое слово — надо», Юру это вечно бесило, он всегда занимался тем, чем сам хотел, тренировался, потому что видел в этом смысл, видел цель, и вдруг оказывается и его должно подстегнуть это проклятое «надо». Дожил. Но лучше такая мотивация, чем никакой. — Или я позанимаюсь и закрою всё сам, а ключ оставлю на вахте. Так иногда разрешали делать в отсутствие Лилии. Валерия Лациевна, которая тогда её заменяла, уходила к другим ученикам, а Юре, как человеку надежному, оставляли ключ. — Что у тебя случилось? Она всё ещё совсем не похожа была на ту, перед произволкой в Японии, но Юра всё равно вывалил всё в подробностях, потому что уже поднималось к глазам, захлестывало с головой, и он в какой-то миг понял: если не выплеснет сейчас — захлебнется. Лилия внимательно слушала, сложив на колено бледные пальцы и изредка прикрывая веки, давая понять: я слушаю, продолжай. И Юра продолжал, его заносило, он возвращался к началу, его заносило опять, и вот наконец-то он исчерпался, кончился, выболтал всё, как наивный пятиклассник и, чувствуя, что горят уши, спрятался в шаль, как в вигвам. Вот сейчас она скажет с высоты своих бесчисленных лет «это подростковая ерунда, и из-за этого ты так разболтался, Юра?», и всё будет нормально. Будет, как месяц назад. Но Лилия прикрыла глаза и сидела так, пока Юра от любопытства не высунулся из своего укрытия. — Вот почему нашей сборной так нужны психологи, — пробормотала Лилия себе под нос. — У нас есть! — отозвался Юра с обидой. — Просто я к нему не хожу. — Оно и видно, — теперь в её голосе звучала и твердость, и привычные нотки вечного недовольства всем и вся. — Так, а что бы он мне сказал? Это про личное, а не про спорт. Последнее, о чем Юра пойдет рассказывать командному психологу, это о своем бойфренде. Бывшем уже, надо, наверное, говорить. — Всё-то вы знаете лучше всех в свои восемнадцать лет. Юра насупился. Под шалью стало жарко, и он забеспокоился, что вымочит её в поту. Хотя шаль Лилия наверняка отдаст ему теперь в стирку, а то и насовсем, она дама брезгливая. — Я не хотел его обижать. Я его, — Юра понизил голос, будто сообщал Лилии страшную тайну, — люблю. Чего он так? Ну что мы, раньше не ссорились? Сказал бы: Юр, ты мудак и по-мудачески поступил, забери назад свои деньги, подари мне механический пазл, чтобы я собрал его после сезона, и сделаем вид, что ничего не было. Понимаете? Он как будто ждал, что я накосячу, чтобы… Чтобы всё. До этого Юра дошел не сразу, только неделе на второй, когда его ошпарило, как кипятком, этой мыслью: что если деньги — просто предлог? Что если он сам, Юра, Отабеку просто больше не нужен? Теплая рука узкой полоской легла на лопатку поверх шали, Юра поднял лицо, Лилия смотрела на него, чуть подавшись вперед, словно думала поцеловать его в лоб. Целовать не стала. Вздохнула и тихо проговорила: — Это испытание не всякий взрослый способен перенести, а вы совсем ещё мальчишки. — Испытание, — хмыкнул Юра. — Скажете тоже. — Деньги — вопрос щепетильный. Как религия. Есть вещи, которые лучше вовсе не затрагивать, но суть в том, что на близкой дистанции их не затронуть почти нельзя. Ты своим подарком хотел поддержать Отабека, а вышло — будто облагодетельствовал. — Неправда! — Для тебя — нет, для него — да. Будто бы он не справился, не выдержал, и ты его подхватил под спину, чтобы он не упал, а он до этого, быть может, и не думал, что падает, думал, что твердо держится на ногах. — Ну так а зачем люди друг другу, если не за тем, чтоб поддерживать? Рука на его лопатке напряглась, мягко скользнула по спине вверх и взялась холодным полуобручем за теплую шею сзади. Юра пригнулся, как котенок, которого мама-кошка взяла за загривок, но тут же расслабился. Стало спокойнее, и хотя всё ещё было стыдно, но он уже не жалел, что разболтал свою тайну. — Морально поддерживать, — объяснила Лилия. — Говорить: я с тобой, я тебя понимаю, всё наладится. Поддержка — тоже деликатная вещь. — Как деньги и вера? Лилия тихо выдохнула, Юра бросил на неё быстрый взгляд, но застал только ускользающий краешек, тень улыбки. — Почти. Кто-то прошел по коридору. Шаги гулко отдались в тишине большой студии. — Парадокс жизни, — сказала Лилия, — в том, что близкие люди куда проще переживают наши беды, чем наши успехи. Юра посмотрел на неё, Лилия говорила, глядя не на него, а в угол окна, на черные тучи. — И именно успехи, а не беды — становятся настоящим испытанием. Порой требуется много времени, чтобы это понять, и ещё больше — чтобы преодолеть. — Я не запредельно успешный, — возразил Юра. — Мы с Отабеком на равных. — Он, похоже, считает иначе. — Ну и дурак! — Да кто же спорит, — кивнула Лилия. — Кто же спорит. Кем она была, подумал Юра, в годы своего раннего брака. И кем был её первый муж, еврей, которого не выпустили на международные соревнования. В интернете теперь всё есть, Юра читал, но спросить напрямую стеснялся, хотя однажды спросил у Никифорова: правда ли? Никифоров старше на вечность, он должен знать. Тот покачал головой и ответил: многое, Юра, нам теперь трудно даже представить. С какой-то удивительной ясностью Юра вдруг открыл для себя — мысль мелькнула как вспышка перед глазами — Лилия знает больше, чем он: о его страхах и о его чувствах. — Пускай это не сломает тебя, не раздавит. Делай, что делаешь, и когда-нибудь всё наладится. Он тихо спросил: — Как у вас? Лилия засмеялась: — Надеюсь, тебе ждать сорок лет не придется. В неделю перед финалом Юра почти не расставался с наушниками, а предложения Ютуба снова, как в августе, заполонило уличное фламенко. Мужчины, женщины, яркие юбки и рубашки, распахнутые на груди. Если бы ему предложили такой костюм, Юра умер бы со стыда, он вообще стеснялся вырезов, и даже смотреть на такие костюмы было неловко. Музыка была с ним дома, на улице, на катке. Так было надо. Для себя Юра решил, что сдаваться нельзя, значит, много думать тоже нельзя. Может, он сам виноват, что не может сейчас не думать о том, что размазывает его по поверхностям, как выскочившую под колеса грузовика жабу, он потом разберется с этим вопросом, а пока, если единственный вариант справиться — это заглушить внутренний голос в самом буквальном смысле, он поступит именно так. Дядя Яша недавно поманил его, заметив, что Юра за весь день ни разу не вынул наушники, и сказал: Плисецкий, уши отвалятся. Ничего, ответил Юра, без ушей выступать можно. Тренер покачал головой. Близился срок, и надо было что-то решать: кто поедет с финалистами в Гренобль. На катке почему-то делали вид, что это вопрос не важный, так, мелочи, вроде: какой взять чемодан. Разве от этого что-то зависит? Юра каждый день (по десять раз в день) хотел спросить, и не спрашивал, потому что звучало это даже у него в голове коряво: дядь Яш, а вы полетите, и если да, то не умрете при перелете? Врачи ему что-то, наверное, по этому поводу говорят, но что? И разве он их послушает, если упрется? Давно пора перестать делать вид, что своё упрямство Юра унаследовал от семьи. От тренера он его подцепил! Потому что видел с малолетства, что только баранье упрямство, порой, и ведет к успеху. И в последние дни заготовленная Юрина фраза поменялась на: сидите, пожалуйста, на жопе ровно, дядь Яш, пусть кто-нибудь другой с нами съездит. Один раз с этой темой к нему подкатила Мила, но Юра (сам не хотел, просто был на взводе, потом ему было за себя стыдно) психанул и сказал, что ему-то вообще насрать, с чего она взяла, будто нет. В этот день повезло с транспортом, и на хореографию Юра приехал раньше. Шел нога за ногу, опасаясь, что от Лилии ещё не ушел предыдущий ученик, и действительно оказался прав — в студии кто-то был, и Юра услышал, как Лилия, чеканя слова, как на спиче, кого-то отчитывает. Замедлив шаг ещё больше, он подобрался к двери. Спускаться вниз и ждать в холле было не охота, столько телодвижений ради лишних десяти минут, но и влезать посреди чужого разговора тоже неловко. Он так и топтался в коридоре, когда послышался другой голос, мужской, взрослый, но Юра по выдоху, кажется, узнал его ещё до того, как гость Лилии заговорил. Он прижался ухом к двери, приник щекой к холодному дереву и чувствовал себя почти так же, как когда — много-много тысячелетий назад — застал предназначенный не для него танец. Тогда было хуже, но и сейчас не то чтобы хорошо. Если его за этим застанет Валерия Лациевна, настучит, как пить дать. — Довольно, Лиля. Я ценю, что ты так сильно переживаешь, но это, если тебе угодно, мой долг. — Все мы с трудом признаем свой возраст, не думай, что это меня миновало, Яша, но сейчас, послушай, самое время признаться перед собой: мы далеко не молоды. И ты, прости, что напоминаю, старше меня. За дверью замолчали, но Юра четко представил, как дядя Яша сдвинул брови. Потом тот проворчал: — Так что мне теперь, бросать? — Поберечь себя, — Лилия сказала, будто отметила правильный ответ галочкой в легком тесте. — Потом тебе не придется летать до самой весны, подлечишься, придешь в себя, как следует. И правда, подумал Юра. Следующее соревнование в Москве, перед Новым годом. Поедут заранее, поездом, всё меньше нервов, чем на международных. — Вот понимаю, что ты права, а решиться не могу, — говорил дядя Яша с какой-то незнакомой, легкой, почти задорной интонацией, какой Юра от него не слыхал. — Юрка меня тревожит. Он у меня таким никогда не был, клянусь, никогда. Всегда горел! А тут… Наверное, рукой махнул. Юре послышался легкий свист воздуха под тяжелой ладонью. — Он справится, — заверила Лилия. — Я буду с ним. Технически он готов. В остальном, боюсь, твое присутствие не станет определяющим. Либо он сумеет взять себя в руки и справиться с тем, как взрослая жизнь сопутствует спорту, либо пополнит ряды талантливых детей, которые не сумели перетащить таланты во взрослую жизнь. Мало ли, — сказал она вдруг с новой интонацией, подражая кому-то знакомому, но Юра его не узнал, — мало ли таких мальчиков? Он захлебнулся от возмущения! Вот оно значит, как, да? Юра, делай, Юра, старайся, Юра, ты сможешь, а за спиной!.. Ну да, всегда надо быть готовым к тому, что проект провалится. Дерево под Юриной щекой нагрелось, кожа прилипла. Юра медленно, стараясь не шуршать, отлип и приник рядом с нагретым местом, к холодному. — Я не хочу его к этому подтолкнуть, Лиля. Ему сейчас важно, чтобы всё было, как раньше, знакомо, чтобы была инструкция, режим, чтоб его не болтало ещё сильнее. — Я буду с ним. Ты его всему научил, а я ещё только пытаюсь. — Филонит?! — Что ты! Старается! Кстати говоря, — повисла короткая пауза, Лилия, наверное, вспомнила про часы, — уже должен прийти. — Хронический опаздун? — Да нет, не сказала бы. В дальнем конце коридора скрипнула, приоткрывшись, дверь, или то музыка заиграла в соседней студии, но Юра почти почувствовал, как на плечо ему ложится рука и над ухом раздается шипящее: «подслу-уш-ш-шивае-еш-ш-шь». Он дернулся вперед, налег на ручку и ввалился в студию, как мешок с картошкой. Два напряженных, со сведенными бровями лица обернулись к нему и два возмущенных голоса хором потребовали: — Стучись!