Маримо - Японский мох

Европейские городки пугали Юру своими размерами. Коренной москвич, всю жизнь проживший в столицах, Юра привык к размаху. Привык к гротескному, к титаническому, к масштабному. Вышел из квартиры, коробкой встроенной среди сотен коробочек таких же квартир — на выходе — двор! Во дворе — машины. За двором — дороги. На дорогах — опять машины и в каждой люди, много людей. Так много людей, что тысяча дорог забита ими до отказа, как водопроводная труба мусором. Выйдешь утром, и в то расстояние, которое нужно преодолеть, чтоб попасть на каток, можно уместить половину европейского города. А то и весь город. В Москве, если бы не дедушкин жигуленок, фиг бы Юре обломился, а не фигурное катание, из их района до катка две пересадки надо сделать, чтобы добраться. Он привык к расстояниям. И вдруг — теснота. Юра чувствовал себя цирковым пони, загнанным в тесный манеж. Понимал, что чувство несправедливое, неправильное, но никуда оно от этого не девалось. Вот отель — маленький, где сталкиваешься лбами на этажах, вот прямо напротив — каток. На сей раз Юра решил, что это очень удобно. Он не планировал выбираться в город: накачал книжек, будет валяться в номере между тренировками и выступлениями и читать. Дядя Яша так и напутствовал: будь спокоен. Насколько это возможно для тебя, вот настолько и будь. Он остался в Питере, но приехал проводить учеников. В зале ожидания всем было от этого немного неловко, даже, кажется, Лилии. Они отошли в сторонку и там препирались о чем-то, а Юра сидел, уложив рюкзак на колени, и думал, что они, как дураки, прилетят раньше всех: за день до открытой тренировки. Остальные — кто как. Юра отслеживал инсту Минами, волей-неволей на него выпрыгивали фотки Джей-Джея, но все на катке, пока никаких чемоданов в кадре не появлялось. Снова за ним припрется целая свита? Да наверняка. Если уж в Москву на этап явились, то финал просто грех пропустить. Отабек, надо полагать, прибудет в рядах этой развеселой толпы. Вместе с тренерами Леруа. Подготовленный, спокойный, гордый, как казахский орел. С прошлой недели Юра больше не ждал ни звонков, ни сообщений. Ну как… Вранье, конечно же. Ждал! Но запретил себе думать об этом. Отвлекаться на это даже краем сознания. Лилия права. Если такие вещи способны выбить его из колеи — он, Юра Плисецкий, ничего не стоит, как спортсмен. Есть у него характер или нет? Есть у него самого, в конце концов, гордость? Разве позволил бы он себе раньше, в пятнадцать, допустим, лет, вот так распыляться перед главным стартом? Да он же горел. Полыхал! Выходил на лед, как на поле боя. А теперь что? Выползет, оглядываясь, смотрит ли Отабек. Тьфу, блядь! Пятнадцатилетний он себе восемнадцатилетнему плюнул бы под ноги. Соберись, тряпка! У тебя две программы и пять сильных соперников. Самолет вылетел и приземлился четко по графику, и вечером вторника они были уже в Гренобле: Юра, Мила и Лилия. Расселились уже в сумерках. В этот раз Юре не досталось соседа, и он обрадовался по привычке: круто, свободный номер! Не надо изворачиваться, поджидать, когда сосед уйдет гулять, просить об этом, откупаться чем-нибудь. Потом осадил себя. Ну свободный, и что? Юра разве ожидает гостей? Ожидает. Подспудно. От себя в тайне. Так же, как и звонка. Не давая мыслям пробраться из подсознания в сознание, укорениться там и испортить всё настроение, Юра побросал вещи, сбегал в душ, переоделся в мятые (да почему, твою мать, мятые, он так аккуратно складывал!) джинсы и толстовку, и выбежал прочь из номера. В последнее время и дома-то наедине с собой оставаться было тоскливо, но дома хоть Пётя, схватишь его, потискаешь, уже легче. А тут кого потискаешь? У лифта его поймала Мила и потискала сама. — У-у-у, — рассмеялась она, когда он рассердился, — какой злой тигренок. Р-р-р! — Дура! Мила не обиделась. Ей было весело. Завтра утром, Юра знал, потому что в самолете Мила растрепала об этом, едва шасси оторвались от взлетной полоты, приедет Сара Криспино. Неужели у меня, думал он, пока лифт опускал их на первый этаж, так же светились глаза? Ну, тогда, когда прибытие Отабека Алтына означало не то, что приехал соперник, а то, что приехал друг. Друг — в самом широком понимании слова. Человек, рядом с которым не покидает чувство глубокого — глубинного даже — спокойствия. И острой радости. На этот раз нечего и надеяться. Ничего такого не снизойдет. Хорошо если Отабек, который не писал Юре больше месяца, соизволит хотя бы поздороваться. Да ладно, поздоровается, конечно, приличия же! Так и поужинали: счастливая от ожидания Мила (она поддерживала беседу, иначе ели бы молча), сдержанная, будто слегка уставшая от перелета Лилия (она вставляла короткие, но уместные реплики и благодаря ей разговор не затухал, походил на диалог) и Юра, который едва ли вставил пять слов за всё время. Трудно сказать, какое у него было лицо, он надеялся, что обычное, злобно-хмурое, но что-то в нем, наверное, было такое, что Лилия, откладывая салфетку, спросила, хорошо ли он себя чувствует. Юра не задумался, не погрузился в себя, не отвлекся, разглядывая колоритную пару за соседним столиком, он просто завис. Завтыкал. И пропустил вопрос. — Живот заболел? — спросила со смешком Мила, в выражении её глаз, впрочем, ничего веселого не было. — Просто не люблю маленькие города. Наверное, это было невежливо, даже грубо, и Яков догнал бы его и обязательно отчитал, но Юра пожелал сквозь зубы спокойной ночи (он ничего не имел в виду, просто вообще ни слова не хотел говорить, но молча уйти было бы совсем уж за гранью неприличного), поднялся к себе, лег, не раздеваясь и не зажигая свет, обхватил подушку. Собирался поплакать — верное средство расслабиться, но повернув основательно затекшую шею на бок и найдя глазами электронные часы на тумбочке, с удивлением понял, что просто уснул. Утро встретило прибывших журналистов дождем. Юра видел в окно, как одно за другим подъезжают такси, из них выходят люди (некоторых он узнавал, карьера спортивных журналистов дольше карьеры спортсменов, так что нередко какой-нибудь репортер освещал весь путь фигуриста от начала и до конца), озираются, словно не понимая, что это на них капает, и припускают ко входу. Команда Фельцмана приехала раньше и застала полупустую гостиницу, но уже сегодня она загудит, как улей. И так будет до воскресенья, а после волна схлынет, как не было. В открытое окно пахло дождем. Юра недолго постоял, вдыхая прохладу и свежесть, и решил, что просидеть весь день в номере — это он, пожалуй, себя переоценил. Мила и Лилия ещё до обеда отправились в город, звали Юру с собой, но и гулять он не захотел. Протупил в ютуб, пролистал инстаграм. Пхичит завел кролика, и вместе с кроликом желал финалистам гладкого льда. Что-то рано, подумал Юра, но оказалось, это целый цикл кроличьих пожеланий, и впереди всё самое интересное. Интересно кому это интересно, пробормотал он себе под нос. В инсте Джей-Джея наконец-то появились фотки чемоданов: на каждом фирменный знак, видно, чтобы никто не перепутал и не упер мешок красных пафосных труселей. Убрав телефон под подушку, Юра лег на бок, перекатился на живот, дотянулся рукой до своего чемодана и, пыхтя и рискуя вывихнуть плечо, подтянул его ближе. На нервах хотелось сладкого, и заначка — плитка молочного шоколада, спрятанная между пакетом с чистым бельем и запасной толстовкой — манила, и в последний час Юра почти слышал этот молочный шепот: ну один-то кусочек можно, ничего не будет от этого. Ну, как сказать. Если бы Лилия об этом прознала, быть Юре морально истерзанным. Тренеры, значит, надрываются, лепят из него конкурентоспособного фигуриста несмотря на не так далеко отступивший пубертат, а он тут шоколадки жрет! И газетой, как паршивого кошака — н-нда по морде. Юра отпихнул чемодан подальше, поднялся и вышел из номера. Дождь усилился, так что прогуливаться вокруг гостиницы Юра передумал. Послонялся в холле, но скоро его завидели спустившиеся пообедать журналисты, и пришлось скрываться бегством. Раздавать интервью без присутствия старших Юре всё ещё не рекомендовали, да он и сам не горел желанием. Начнут спрашивать, как у него настроение, в какой он форме, готов ли, не тревожится ли и почему не приехал тренер (а о своем здоровье дядя Яша строго-настрого запретил распространяться: стервятники! Похоронят заживо!). Юра хотел было скрыться лестницей, но вовремя завидел новую компанию журналистов и свернул к лифтам. Не оглядываясь и натянув капюшон на самые брови, прошагал к дальнему — вроде оторвался. У лифта стояла какая-то девчонка, но она была одна, и Юра не обратил на неё внимания. Мало ли на свете девчонок. — Юрий? Уебищнее всего его имя звучало на японском, и Юра до сих пор бесился, как его обозвали в первый визит в Хасэцу, будто он двойник Кацудона, а не самостоятельный человек с другим именем. Но когда к нему обращались на английском, Юра очень отчетливо, седьмым чувством (жопой, наверно) чувствовал, что изначально все проговаривают про себя «Юрий Гагарин», а потом уже обращаются непосредственно к нему, Юрию Плисецкому. Девчонка, впрочем, порылась в памяти и справилась: — Юра! Он сначала её не узнал. Поздоровался, потому что нельзя не поздороваться, когда к тебе обратились по имени, но принял за журналистку и успел чертыхнуться с досады: достали всё-таки, а после вгляделся. — Да, — сказала она и засмеялась, — это я. Изабелла Янг (Юра не знал, стала ли она в замужестве Леруа, лично он не согласился бы под расстрелом) — стильная красавица с идеальной укладкой. Этот и только этот образ возникал у Юры перед глазами, когда речь заходила о ней и тут: джинсы, толстовка такая невзрачная, растрепанные волосы, никакой тебе стильной укладки. Чисто умытое лицо и сделало её девчонкой, Юриной ровесницей, а то и помладше. Он моргнул. Двери лифта разъехались, Изабелла шагнула вперед, всё ещё веселясь втянула Юру следом и спросила, на каком он живет этаже. Оказалось, им на один. — Ты рано прилетел, — Изабелла отодвинула длинную челку с лица и придержала её рукой, закинув локоть за голову. Юра пожал плечами. — Завтра уже всё начнется. Позвоночник захолодел, Юра чувствовал его, как ледяной прут, который удерживает его, не дает сжаться гармошкой и осесть на пол лифта. Вот так и будет, он столкнется с Отабеком около лифта или в коридоре, и будет вести себя как полный кретин, мямлить, жаться и отводить глаза. Он нервно огляделся, словно боялся увидеть Отабека прямо сейчас, в движущейся кабине. Изабелла выдохнула, опустила локоть и сказала: — Надеюсь, ребята не опоздают. Кабина замерла, двери разъехались, Юра вышел следом за Изабеллой в тишину и пустоту коридора, и тут-то и выяснилось, что Изабелла с компанией родственников и друзей прилетела с утра, а тренеры Леруа с подопечными летели отдельно и попали в резкое ухудшение погодных условий. — Нужно было делать как ты, — Изабелла покачала головой так сокрушенно, будто все уже опоздали и прохлопали финал. — Успеют, — сказал Юра, чтобы что-то сказать. Стало легче, позвоночник потеплел и Юра даже смог опустить зажатые плечи, и одновременно с этим заворочалась под ребрами тревога: уж за сутки-то в любом случае долетят, но джетлаг, нервы, показательная тренировка — это не только показаловка для болельщиков и журналистов, это важно, это время, чтобы привыкнуть к местному льду, повторить сложные элементы, в конце концов настроиться, как следует. У Отабека проблем с нервами нет, но прилететь впритык… очень плохо. — Что Отабек говорит? — Изабелла тронула Юру за локоть, и голос её стал мягким, как бы говорившим: ты меня понимаешь, у нас одна тревога. И Юру вдруг прошило: она не знает. Не знает, что Отабек ничего не говорит ему уже больше месяца. Не поняла, что Юра не в курсе его перелетных проблем, а раз не знает она, значит, и Джей-Джей не знает, а нравилось это Юре или не нравилось, с Отабеком они друзья. С друзьями делятся важным. Ссора с Юрой, расставание с Юрой — да кому это вообще надо, чтобы об этом рассказывать! Чтобы этим делиться! А Юра думал, он тоже переживает. Не мог не переживать! Он пробормотал что-то невнятное, мол, долетят, никуда не денутся, не может же он, Юрий Плисецкий, остаться без соперников, и уже хотел было попрощаться, сославшись на что-нибудь, как Изабелла решила проявить вежливое любопытство. — Так ты приехал без тренера? — лицо её приняло новый оттенок беспокойства, и выражением глаз и голосом она проявляла сочувствие, Юра легко считал его, и подумал, что с Изабеллой всё-таки очень приятно общаться, сразу видно хорошего человека, и угораздило же её связаться с таким павлином. — Мы, — кто эти мы? — так переживали, когда узнали о здоровье мистера Фельцмана. Жаль, что он не смог быть с тобой, но наша поддержка… — она прижала руки к груди, а после протянула ладони Юре, и он, растерявшись, коснулся их. — Ну, я не один, — пробормотал он смущенно. — Со мной хореографиня. — О, мадам Барановская! Летом мы с Жаном устроили себе неделю балета и нашли её старые выступления, в 90-х, ужасное качество, и всё равно видно, какая она волшебная. Уверена, она счастлива уникальной возможности учить тебя. Юра растерялся. Понял не так? Прокрутил фразу в голове — да вроде правильно понял. Он попытался отшутиться: — Да кому я нужен! Но Изабелла улыбнулась, как человек, который по достоинству оценил чужую скромность, и шепнула, прикрыв рот рукой: — А как же прабабушка? У Юры, наверное, было такое лицо, что собеседница сама засомневалась в том, что он её понимает, и сказала напрямую, без экивоков: — Мадам Плисецкая. Майя. Может быть, Юре предстоял не самый легкий день и вечер в нервах, переживаниях и ожидании следующего дня, дня показательной тренировки, но Изабелла, сама того не желая, основательно разбавила его густую тревожность. До самого отхода ко сну Юра то и дело то тихонько прыскал в рукав, а то начинал ржать в голос. Конечно, не выдержал, и всё рассказал Лилии, та покачала головой, утирая слезы смеха, и выдохнула: — Майя Михайловна не пережила бы такого родства. Но Юра видел, что-то в этом недоразумении показалось ей ироничным. Стоя в темном переходе, ведущем к катку, Юра прикрыл глаза и слушал, как музыку, что творится вокруг. Украинец Тарас, стоявший перед Отабеком, сразу же за Минами, топтался как лошадь, а Минами разминал руки: крутил одним плечом, другим. Юра слышал шорох его олимпийки и думал, на кой черт он так яростно разминает руки, когда важнее — ноги. За Юрой (где-то у него над головой) напевал под нос Леруа. Не дергался, не разминался, а напевал песенку, и Юра остро ему позавидовал: вот же уверенный в себе черт! Им сейчас на произвольный прокат выходить, на по-настоящему финальное выступление, он Юре уступает после короткой, а всё равно стоит и мурлычет под нос, и хоть бы что ему. А в самом деле, ему, наверное, хоть бы что. У него всё есть: семья, жена, увлечения, жизнь помимо катка, что ему-то, он выйдет и скатает, как собирался, а прошлые моральные травмы наверняка давно проработал с мозгоправом, и правильно сделал. Юра, чтобы не стоять столбом, взялся за левый локоть и потянул его вверх, к уху, до приятного щелчка в суставе. Перед ним, услышав или почувствовав движение, наклонил голову один из главных его соперников — Отабек Алтын, фигурист из Казахстана. Юра старался думать именно так: фигурист из Казахстана. Отбросить всё остальное. Не думать, не пускать в сердце, потому что сердце выскочит под ноги на лед, и он об него споткнется. Их встреча произошла так спокойно, что Юра теперь и сам недоумевал: а чего он боялся? Что Отабек бросится выяснять отношения или что сам Юра не справится с эмоциями и устроит мерзкую сцену? Смешно. Команда тренеров Леруа прилетела в Гренобль утром дня показательной тренировки и эту самую тренировку, извинившись перед организаторами и зрителями, пропустила. Юра так нервничал, что решил не шляться в холле, а сразу по возвращении в гостиницу поднялся в номер. Да что ж такое-то, переживал он, меряя шагами расстояние от двери до окна, эдак он и не уснет сегодня на нервах. Конечно же, не уснет! Отабек здесь, а они ещё не увиделись. И что будет, когда увидятся? Чем это кончится, боже? И зачем это началось? Но на ужин пришлось спуститься. Заявление, что он хочет ужинать в номере, повлекло бы за собой расспросы, переживания, и Лилия непременно пришла бы, чтобы выяснить, не захворал ли Юра и что у него с настроем. Он даже трусливо подумал, что это неплохой выход: Лилия придет, он ей всё выскажет, она поддержит его. Она уже доказала, что умеет и что ей можно довериться. Стыд пересилил. Никто не должен разгребать не только спортивные его беды, но и личные. Там, внизу, они с Отабеком и встретились. И невозможно было поверить, что, расставаясь два месяца назад в Москве, они целовались и обещали скучать. Так встречаются старые знакомые, которых никогда ничего не связывало. Отабек мог пройти мимо, сделать вид, что не заметил Юру, потому что тот стоял в стороне, но был для этого слишком вежливым. Он остановился в метре, на самой приличной дистанции, и снял очки, как всегда снимал, чтобы смотреть собеседнику в глаза. Юра и сам потянулся к лицу, вспомнил, что очков на нем нет, и неловко взялся ладонью за шею. — Привет, — сказал Отабек, и стало ясно в ту же секунду: не будет никаких сцен, всё будет максимально цивилизовано. Вот оно, понял Юра. Вот этот момент! Внутренний голос бился в глотке, кричал, надрывался: вот сейчас, сейчас, говори! Говори: Отабек, я не хотел обидеть тебя, ты знаешь. Я это сделал, потому что переживаю за тебя, а переживаю, потому что люблю. Давай помиримся, мне без тебя плохо. Я от этого отгораживаюсь, как могу, но мне плохо, посмотри на меня, это же видно, я же сам на себя не похож! А настоящий его голос сказал: — Привет. Как долетели? И после всё пошло мерно, спокойно, исполнено самого хорошего воспитания. Отабек посочувствовал, что здоровье Якова Семёновича не позволило ему присутствовать на финале, но он уверен, даже без непосредственной поддержки тренера, Юра сохраняет боевой дух. Дух Юра сохранял и вчера, на короткой, проявил его на все сто. Таких акселей он не прыгал, пожалуй, с прошлого сезона. И каскад с ритбергером удался. Судьи не поскупились, и свою малую золотую медаль Юра получил, и посидел на пресс-конференции перед журналистами: справа сидел Джей-Джей, обладатель второго места после короткой программы, слева — фигурист из Казахстана Отабек Алтын, по сумме баллов шедший пока что третьим. — Эти медальки, — пробормотал Юра, вылезая из-за облепленного объективами камер стола, — скоро за каждый чих будут раздавать. Отабек усмехнулся и сказал: — Ты молодец, старайся и завтра. — Ага, — отозвался Юра, — и ты. Теперь он смотрел Отабеку в затылок и думал — старался думать о программе, о музыке, о своем герое-тореро, а думал об этом — неужели всё так и будет теперь? Вежливость хороших знакомых. Более ничего. Вспыхнули софиты, загремела музыка, и под нарастающий вал аплодисментов толпы шестеро фигуристов выехали на лед. Юра, опытный в этих делах человек, прекрасно знал, о чем говорят сейчас комментаторы во всех уголках света: какой редкий по национальному разнообразию финал. Шесть участников выступают за шесть стран. А непосредственно на катке уже объявляли и с каждым объявлением жадный луч света, как прожектор инопланетного корабля, выхватывал из темноты фигуриста и его напряженную улыбку. Чехия, Украина, Япония, Казахстан, Россия, Канада. Когда подошла его очередь, Юра вскинул руки, и в ответ ему вскинул руки почти весь зал: и свои (ангелов в этот раз прилетело так много, что Юра, давно, казалось бы, ко всему привычный, не верил, что в его личном фан-клубе может состоять такая толпа), и японцы, потому что несмотря на участие в финале Минами, Юра всё-таки их любимчик, и канадцы. Сегодня Юра уже не удивлялся, удивился вчера. Канадцы поддерживали его так жарко, будто все разом ослепли и перепутали его с Леруа, но потом до Юры дошло — это Изабелла. Посочувствовала ему из-за отсутствия тренера. А всем, кто приехал без тренера, полагается особенная поддержка. Луч софита над Джей-Джеем погас, на катке зажегся нормальный свет и приятный женский голос объявил, что у участников есть шесть минут на разминку. Юра потянул бегунок молнии вниз, стащил олимпийку и, проезжая мимо борта, отдал её Лилии. Лилия приняла её и повесила на согнутую руку, в другой она держала Юрины чехлы. На этот раз между ними обошлось без патетических сцен и философских поучений. Вдохни, выдохни и выступи так, как мы учили тебя, Юра. Ничего больше. Не только Юра, но и Лилия, кажется, научилась за прошедший месяц многому. Теперь она, может быть, и не была ему такой же надежной опорой, как дядя Яша, но и с тем расшатанным состоянием, как на этапе в Саппоро, нынешнее Юрино было не сравнить. Музыка менялась. По установленным правилам, каждый спортсмен отрабатывал элементы под свою программную музыку, до Юриной очередь ещё не дошла. Вот прыгнул отличный лутц Тарас, а когда поднял руку, то под мышкой на его атласной рубашке темнело пятно. Некоторые даже костюмы меняют из-за этого, дескать, ужасно смотрится, но Юра никогда такого не понимал. Надо же, спортсмен вспотел — эка невидаль! Вот Отабек Алтын — фигурист из Казахстана — отработал четверной ритбергер. Юра видел это. Очень хорошо видел, как видел и всех остальных, и Лилию, и переговаривавшихся судей. У него не кружилась голова, не пересохло во рту. Он нервничал, правда, но нервничал в меру. И сам черт не объяснил бы ему, почему, когда заиграло фламенко, и он пару раз развернулся корпусом, разминаясь, и зашел на прыжок, то столкнулся не с воздухом, а с чем-то жестким. С Отабеком Алтыном, фигуристом из Казахстана. Лоб в лоб.