Маримо - Японский мох

Темные глаза смотрели в упор, и это именно из-за них, а не от того, что звенело в ушах, он не сразу услышал: — Юра! Юра, ты можешь встать? Арена гудела растревоженным ульем. Издалека, как из-под воды слышался голос Лилии, она тоже звала его по имени. Чьи-то руки взяли Юру за плечи, но поднимать не спешили, точно человек, стоявший сзади, боялся ему навредить. — Юра, ты слышишь меня? Он не терял сознания, нет, ничего такого не произошло. Юра помнил каждую секунду и до того, как налетел на Отабека, и после. Это не было катастрофой, крушением двух поездов или столкнувшимися на быстром ходу фурами, они просто ударились друг о друга, и Юра не устоял на ногах, коньки разъехались и он упал сначала на задницу, а уж потом завалился на спину и, кажется, немножко треснулся головой. Ну так, еле-еле, на тренировках бывало гораздо хуже. Юра ощупал свой затылок — да вроде цел, не отваливаются куски. Осторожно поворачивая голову, покосился себе за плечо: сзади его придерживал Джей-Джей. Юра посмотрел на его перекошенное лицо, и скорее из-за взгляда вытаращенных светлых глаз, чем из-за чувства противного холодка на коже, потрогал свою щеку, а когда отнял руку, пальцы были липкие и в крови. Первым делом Юра схватился за нос — расквасил, но нос был цел. — Бровь, Юра, — подсказал Отабек. — Бровь, — и крепко ухватил его за запястье, чтобы Юра не лез руками. Только тут холодок сменился жаром, казалось, что это анестезия оттаяла, и Юра почувствовал, как по левому виску, по уголку глаза, стекает горячая струйка, похоже на пот, только немного гуще. Он резко зажмурился, потом приоткрыл правый глаз и теперь шарил им вокруг, по льду, по ногам в коньках, по темным брюкам костюмов соперников. — Больно? Боли не чувствовалось, и Юра потянул руку, чтобы опять потрогать лицо, но рука всё ещё принадлежала не ему, а Отабеку. От бортика что-то сказали по-французски, в поле зрения появились новые ноги, уверенные руки ощупали шею и голову, и мужской голос на разбавленном густым акцентом английском спросил, сможет ли Юра встать. — Я в норме, — ответил Юра почему-то по-русски, Отабек перевел. — Тогда поднимайся, — сказал медик. Джей-Джей осторожно, как котенка, придерживая его плечи и спину, помог Юре подняться. Юра медленно повел головой вправо, влево. Каток не плыл, не кружился перед глазами, и в сгрудившейся у бортика толпе он ясно разглядел белую как мел Лилию. Лилия и была с ним, когда Отабек с Джей-Джеем и остальные вернулись на лед. Сколько осталось раскатки? Минуты две? Из-за такого инцидента никто не запустит шесть минут от начала. Такое бывает, фигуристы сталкиваются, кто-то падает, кто-то травмируется, печально, но спорт есть спорт, так говорил дядя Яша, так говорили все. Для зрителей, конечно, шок-контент. Фигуристы, такие красивые, воздушные, в красивых костюмах и тут — шарах! Где-то в голове затрещало, словно над ухом смяли шар из пекарской бумаги. Юра потянулся рукой к виску, но руку перехватили, и пальцы на этот раз были жесткие и прохладные, Юра пробормотал сквозь сомкнутые губы: — Лилия Андреевна, я не специально. — Будто кто-то тебя винит. Молчи, не мешай доктору. Доктор — молодой парень с синей прядкой в темных волосах — мешать себе не позволил бы. Посветил Юре в глаз фонариком: сначала в залитый кровью левый, потом в правый, и Юра нарушил запрет, не удержавшись то ли от любопытства, то ли от страха: — Что, сотряс? Ему ничего не ответили. По лицу прошлась мокрая салфетка, и Юра подумал, что зря, может быть, кровь подошла бы к образу: это кровь убитого на арене быка, или самого матадора, потому что бой был кровавый. Но он танцует вместо того, чтобы идти в душ. Потом зашипело, словно кто-то рядом решил побриться, и левую бровь покрыл толстый слой пены. На секунду прошила боль, как если бы кто-то сунул пинцет под бровь и потянул оголенный нерв, но всё тут же утихло и с каждой секундой становилось всё легче и легче, бровь замерзала, как по волшебству ледяного мага, и Юра, не сдержавшись, пробормотал: — Вы как Эльза. Доктор оценил шутку и со смеху не сразу распаковал коробку стерильного пластыря. — Рассечение совсем маленькое, — сказал он, — нет необходимости шить. Затем он заставил Юру подняться, твердыми руками взял его под нижней челюстью, повертел головой, словно она крепилась не на Юриной шее, а на шарнирах. Сказал пройтись, и только тут Юра вспомнил, что он, вообще-то, в коньках. Благо, как-то успел нацепить чехлы на лезвия. Он сделал десяток шагов по светлой комнате каточного медпункта, развернулся, наконец-то без помех потрогал пальцами вокруг онемевшей брови, коснулся ногтями пластыря и сказал: — Я всё равно выйду на лед. Если надо подписать, что вы меня предупреждали, а я не послушал — я подпишу. Но врач пожал плечом и стянул перчатки: — Не вижу проблем. Выступай на здоровье, успехов. Когда они с Лилией выбрались в коридор, там болтались два журналиста и один оператор. Они кинулись на них, как львы на раненных антилоп, но Лилия прижала Юрин локоть к своему боку и быстро повела его прочь, не дав ни единого комментария. Они почти миновали поворот, как у неё зазвонил телефон, она выдрала его из кармана пальто, как из тигриной пасти и, едва взглянув на дисплей, ответила, не здороваясь: — Рассечение брови, сотрясения нет, будет выступать. Конечно же, сам решил. Где-то в голове, как в глубине далекой галактики, кружилась мысль, что надо бы и самому поговорить с тренером, он же переживает, но Лилия убрала телефон раньше, чем Юра успел об этом сказать. Он только-только открыл рот, но не успел издать ни звука. — Послушай, Юра, ты можешь отказаться от выступления. Никто не станет тебя винить. Ни я, ни Яков Семёнович. — Ерунда, — сказал Юра. Лилия развернула его за плечи, посмотрела в лицо и медленно покачала головой с туго забранными наверх волосами. — Ты не видел себя. — И смотреть не буду. Вы только вытрите меня, если где-то кровища осталась, зачем людей пугать. — Юра… — Люди с бошками перемотанными выходили и выступали, а вы меня из-за маленькой ранки на лавку усадите? Лицо у Лилии стало темное, нечитаемое, она поджала белые губы и ответила: — Нет, не посажу. То-то, подумал Юра с неожиданным злорадством, я взрослый. Раз взрослый катать фламенко, то взрослый и для решений. Бровь — это ерунда. Бровь — это не нога, не рука, не поясница. От анестетика, правда, холодило половину лица, доктор, видно, перестарался немного, щедрая французская душа, но можно не обращать внимания. Они отошли в сторонку, и Лилия что-то там вытерла у него на щеке, поправила залитые лаком волосы. Когда пальцы касались замороженной кожи, хотелось морщиться, но Юра держался. — Пора идти, — сказал он. — А то решат, что я всё. Лилия подтолкнула его в спину: иди, а сама ушла решать вопросы с организаторами. Фигурист из России Юрий Плисецкий не получил травмы, он выйдет на лед в свою очередь. Предпоследним. Это хорошо, что я предпоследний, подумал Юра, не пришлось торопиться, нестись, чтобы не опоздать, потому что провозились, оказывается, всё-таки долго. Он пропустил чеха, пропустил украинца Тараса, и почти пропустил Минами, произвольная программа которого уже перевалила за половину. Юра прошел через коридор, ловя на себе обеспокоенные взгляды чужих тренеров, свернул в узкий переход к катку, а там, уже готовый шагнуть к калитке, ждал своей очереди Отабек. Юра хотел тихонько проскользнуть мимо, но рядом с Отабеком стояла Натали Леруа, и уж мимо них двоих было никак не протиснуться. Отабек, заслышав шаги, повернул голову, и глаза его на миг расширились, как у кота. Он бросился, стиснул Юрины плечи. Ничего не спрашивал и не говорил, а уставился на левую бровь, словно там зияла открытая рана, сквозь неё проглядывал мозг, а в мозгу красными строками бежали Юрины мысли. — Башка у тебя железная, — сказал Юра. — Прости. Я должен был смотреть… — Нет, я должен был. Мой косяк, слишком близко подъехал. Ты сам как? Врачи, насколько Юра успел заметить, когда его уводили, к Отабеку с чемоданчиками не бросились. — Наверное, будет шишка, — сказал Отабек со всей серьезностью, и Юра, хотя никто ему этого не разрешал, потянулся и пальцами коснулся смуглого лба. Кожа обжигала, немного липла не то от пота, не то от влажной салфетки, которой Отабек недавно обтер лицо. — Скатай хорошо. Выложись. — Смотри, ещё тебя обойду. И обойди, хотел сказать Юра, но тут за спиной появилась Лилия, а Натали позвала Отабека, потому что Минами закончил и было пора. И Юра вдруг улыбнулся, широко растянув пересохшие губы, подумал, что будто мамки их из песочницы растянули, и Отабек, может быть, подумав о том же самом, улыбнулся в ответ. Он вышел на лед, а Юра остался стоять, улыбаясь, как дурачок, от понимания: всё будет хорошо. Что бы там ни было. Он же давно уже так решил, так к чему были все эти переживания? Будут они вместе или не будут — всё в порядке, Юра всё ещё любит его, потому что Отабек — лучший из людей. И вряд ли это когда-нибудь поменяется. Лилия заглянула ему в лицо, свела брови и посоветовала настраиваться, до выхода осталось каких-нибудь десять минут. Стоять у бортика и смотреть прокат предшественника по соревнованиям не то чтобы не принято, просто никто этого не делает. Зачем? Столько есть срочных дел! Слушать свою музыку в наушниках, слушать последние наставления тренера, разминаться, закидывая ногу на стенку или хоть на того же тренера, паниковать. А смотреть… А вдруг он откатается лучше? А вдруг откатается так хорошо, что после него выйдешь на подгибающихся от неуверенности ногах? Нервы и так на взводе. Будь за спиной дядя Яша Фельцман, бессменный Юрин тренер с тех пор, как он решил, что обязательно станет чемпионом всего, тот, наверное, нашел бы способ Юру отвлечь. Взял за плечо, развернул, напомнил бы про выезд из сальхова: каскад сложный, Юра, и во второй половине программы, не расслабляйся. Музыку слышь, ты не должен с ней разделяться, вспомни, что тебе говорила Лилия, просто делай, как она велела, и всё будет хорошо. Бильман — как обычно, кроме тебя тут бильман никто не делает, это твоё преимущество, уж постарайся. Но здесь была только Лилия, а она, бог знает почему, не стала одергивать, уговаривать, делать хоть что-нибудь, чтобы в последние минуты перед собственным выступлением Юра смотрел куда угодно, но не на лед. И он смотрел на лед! Во все глаза смотрел! Есть у фигуристов такое понятие — «прокат жизни». Когда спортсмен всего себя собрал в одной точке пространства и времени, все свои умения, все свои чувства, и сделал не просто максимум, а больше — больше, чем сам от себя ожидал. И если уж оперировать такими понятиями, то это был он — прокат жизни Отабека Алтына. Если уж быть до самого конца честным, Юра никогда не понимал музыку, которую выбирает для своих программ Отабек. Кто в здравом рассудке станет кататься под Баха? Зачем? Кому это надо? Это же надо слушать целые месяцы, погружаться, сращиваться. Ведь тяжело! Отабеку, удивительно дело, тяжело не было. Ему не подошел бы Дебюсси, вот уж правда, куда там, но в мире столько разной музыки, так почему он вечно берет эту тяжесть, мрачность, будто темной материи отрезал кусок и выкроил из неё прокат. Юра восхищался, смотрел с замиранием сердца, но понять до конца… Для него это было, пожалуй, одним из тех темных пятен, которые всегда остаются в человеке, как бы близки вы не были. Только один раз Юра заговорил о том, что возможно со стороны Отабека это нифиговый такой просчет: ему и без того вечно режут компоненты за «немузыкальность». Так удивительно ли? С такой музыкой! Её можно слушать в наушниках, проезжая в трамвае через окутанную фабричным дымом промзону, но кто оценит это на льду, там, где все такие яркие и красивые, где совершенно другая атмосфера? Уж не судьи, это точно. Но теперь, стоя рядом с Лилией перед запертой пока для него калиткой, Юра смотрел на лед и думал о том, как можно было вообще сомневаться, что эта музыка может чему-то не подойти? Что кто-то может не оценить под неё поставленную программу? Как такое могло прийти ему, идиоту, в голову, если Отабек не катается сейчас, а живет? Если он одно целое с этой музыкой, если он — воистину, и все это видят — бог льда, пускай даже темный бог. Музыка гремела, и каждое движение ног Отабека на дорожке шагов попадало в такт этому грому. Каждый поворот головы, каждое движение рук, напряжение туловища, когда Отабек ушел во вращение. Порыв ветра, который поднял его и бросил вперед, рывком, а Отабек в этом коротком полете сделал четверной ритбергер. Как он вырос, подумал Юра с горячим, перемешанным с гордостью отчаянием, у него есть все четверные, буквально все — смог, выучил! Несмотря ни на что — смог. А Юра? Что он выучил нового за последний хотя бы год? Только усложняет каскады. Отабек, которого из юниоров выпнули в новички. Отабек, который лишился привычного тренера, который опять уехал из дома, который стойко переживал всё, что подкидывала ему судьба, раз за разом проносился теперь по льду финального соревнования Гран-при, и делал больше, чем может Юра, который ничего этого не лишался. Только на лутце держись, прошептал он, едва шевеля губами. Только держись. Всё получится. Должно получиться. И это, наверное, — Юра понял это с каким-то остервенением — и была самая большая поддержка, которую он оказал Отабеку за эти нескончаемые полгода — искренне поверил в него. Отабек прыгнул — и это был лучший лутц в мире. Юра нагнулся, чтобы снять чехлы, а когда распрямился, успел поймать обеспокоенный взгляд: Лилия рассматривала его бровь, но быстро отвела глаза, чтобы он не заметил и не вспомнил, что с ним что-то не так, будто Юра не чувствовал этого онемения вокруг левого глаза. Он потянулся рукой и сам же её опустил. В зеркало или хотя бы экран телефона он так и не посмотрелся. Пусть выглядит, как выглядит. Запершемуся в гостиничном номере тореро всё равно, что там у него с рожей. Это был тяжелый бой, бык оказался буйным. Схватка на смерть, из которой матадор вышел победителем. Страшный — пускай. Он хочет повернуть ключ в замке и включить радио. Вот сейчас. За спиной закрылась калитка, и Юра услышал, как в дверном замке поворачивается ключ. Ну вот, он один. Вокруг, конечно, есть люди. В соседнем номере большая компания празднует что-то, вон как расшумелись. Весело им. Здорово им, но Юра не завидует, он сейчас не в том настроении. Где тут радио? Приемник немного шумит, пытаясь поймать волну, но это мелочи, можно поправить. Юра не торопится. Он устал, у него немного болит голова после тяжелого дня. Бык попался просто адский, повезло же в последний раз! Не бык, а демон. Мог бы и забодать. Радио пошумело ещё, перескакивая с одной волны на другую, и вдруг — чисто, четко, громко — фламенко. Ха-ха, фламенко — это именно то, что Юра искал. Он не танцор, он посвятил жизнь корриде, но черт побери, фламенко — это и есть бой с быком, яркая юбка танцовщицы и есть мулета. Юра рванул ворот, чтобы воздух попадал в горло, и резко, чтобы перебить шумную компанию за стеной, плеснул ладонями над своей головой. Поехали! Что у него осталось, кроме этого танца? Всё в прошлом. Всё позади. Есть новые матадоры, будут новые быки, с которыми те будут бороться, и пикадоры, с которыми он выступал бок о бок пятнадцать лет, выедут на арену уже с новыми звездами. Такова жизнь. Тореро уходит — бои не кончаются. Жизнь не кончается. А впрочем, черт его знает. Ай, другое движение! Некрасиво. И ладно. Кто его видит? Кому есть дело до этого? Не самому Юре уж точно. Он весь был там, в этом закрытом на ключ номере, он был совершенно один, но вдруг, на резком повороте между кроватью и тумбочкой прямо в ухо ему шепнул знакомый голос: «Юра, помни о сальхове». Действительно, даже если не видит никто, и он танцует сам для себя, сальхов в каскаде всё ещё поджидает. Я прыгну, решился Юра, вырванный из реалистичной фантазии. Прыгну отлично, не потому что падение — это смерть, экспериментальным путем уже выяснилось, что нет, прыгну — чтобы смотрел Отабек, чтобы ему понравилось. Он ведь смотрит. Смотрит наверняка! В этот раз Юра страха не чувствовал, до самого конца верил, что всё получится, впереди ещё сложный выезд, но конек подкосило, лезвие ушло вбок, и он обрушился на лед всем телом, плашмя, словно зацепился носком за попавшуюся под ногу ножку стула. — Это хороший результат, — заверил дядя Яша, и Юра, морщась из-за того, что телефон прилип к взмокшей щеке, кивнул. — Хороший! — настаивал тот. — Серебро — это не хухры-мухры, это призовое место. Ещё и с падением! Зато какой бильман! Черта с два, думал Юра, привалившись плечом к двери раздевалки, он бы хвалил его так в глаза, если бы был здесь, рядом. Сказал бы что-нибудь вроде: ну, что уж теперь… А тут такая поддержка, такой надрыв. Словно Юра из тех, для кого попасть в финал — уже победа. Как для Тараса и чеха. Юра видел их — ни малейшего расстройства в глазах, как будто и не собирались выигрывать, а так… Даже в финале, среди лучших из лучших есть лидеры, и все это понимают. Ангелы очень его поддерживали! Юра поднялся в кике и поклонился им, своим верным девчонкам. Спасибо! Уж они-то не будут строчить в интернетах, что Плисецкий кончился как фигурист, что всё провалено, всё пропало, и своё он уже откатал. А такое напишут, и даже не в обсуждениях фигурнокатательных групп, а на серьезных спортивных сайтах. Юра такое видел, знал, что его это не обойдет. Когда от спортсмена ждут только победы, то любое не-золото, пусть даже благородное серебро — это провал. Интересно, напишут ли и другое? Напишут ли, что фигурист, который только летом поменял тренера, сменил каток, переехал на другой конец света — взял и выиграл один из главных стартов сезона. Вот так приехал — и победил, обойдя даже товарища по катку. Сын знаменитых тренеров Леруа взял бронзу. Вот уж кто расстроился так расстроился. — Хотя бы теперь умойся, пожалуйста, — попросила Лилия. — Я тебя причешу. Юра натрогал волосы руками, и они торчали теперь во все стороны, жесткие от укладочной пенки. — Ага, — кивнул он, — я мигом. В туалете было пусто, все толкались около льда, чтобы не пропустить награждение. Для операторов, журналистов и комментаторов работа всё ещё не окончена. Удивительный момент, когда спортсмены уже могут расслабиться, а те, кто обеспечивает работу мероприятия — нет. Зеркало ничего кошмарного не показало, хотя Юра тайно боялся увидеть перекошенную оплывшую рожу и подбирался к нему с опаской. Но бровь доктор заклеил аккуратно, телесным пластырем, так что с близкого расстояния было, конечно, видно, а вот метров с трех как будто и ничего. Попозже, наверное, отечет, но это будет попозже. А завтра Гала-концерт, надо быть красивым и свежим, но Лилия придумает что-нибудь, она в этих вещах мастерица. Сунув ладони под струю холодной воды, Юра тщательно умылся. Мокрыми руками пригладил жесткие волосы, но они тут же снова стали торчком. Юра поморщился, но махнул рукой: ладно. Он свою работу выполнил, никто не может требовать от него, чтобы он после этого был красавцем с обложки. Он дернулся и чуть не приложился лбом о кран, когда в дальней кабинке спустили воду. О господи боже, неужели опять кто-то ревет в туалете с горя? Ну просто кара небесная! Джей-Джей. Ну вот триста процентов — Джей-Джей. И не спасет никакое хобби и никакая жена, если ты готовился-готовился, ехал за золотом, а взял бронзу. Юра бездумно пошарил по костюму в поисках кармана с завалявшимся пирожком. Ну, угостить нечем, придется орать. А как они тут думали? Психотерапия! Но из кабинки выглянул Отабек, осторожно, будто со своей стороны опасался, что кто-то плачет у раковин, но, увидев Юру, выдохнул и выбрался наружу. — Боялся, что какой-нибудь журналист. — А я думал, Леруа там рыдает с горя. Они посмотрели друг на друга, и по Юриному лицу расползлась неуверенная улыбка. — Я не рыдал, — заверил Отабек, подбираясь к соседней раковине. Мыльная пена покрыла его смуглые руки, растворилась и утекла в слив, а Юра по-прежнему торчал от него в полушаге и не мог отойти назад. — Как голова? — Отабек кивнул на Юрину бровь, Юра холодной от воды рукой потрогал её и ответил: — Нормально. Я не из-за этого грохнулся. — Теперь всё выглядит так, будто я нарочно тебя сшиб, чтобы подвинуть на пьедестале. Юра вскинулся, принялся сбивчиво заверять, что ничего подобного, что он так не думает и вообще сам виноват, сказал же, но бросил случайный взгляд в зеркало, потому что на самого Отабека взглянуть боялся, и увидел, что у того смеются глаза. — Да иди ты! — вспыхнул Юра. — Я тут распинаюсь, как дебил, а он ржет! Отабек согнулся, прижал мокрую руку к глазам и сквозь смех простонал: — Прости. Юра было надулся, но кивнул головой: ладно, проехали. Отабек, чуть посерьезнев, сказал: — Обидно. Если бы не ошибка на сальхове, ты бы меня обошел. — Серьезно? Не рад, что выиграл? — Очень рад. Но за тебя я тоже болею. «Правда?» — хотел броситься к нему Юра, схватить за плечи и заглянуть в глаза. Правда? На самом деле? И почему-то подумалось, что Отабек не оттолкнет его в этот момент, тоже посмотрит в глаза, не холодно, как при встрече, а по-настоящему, и тогда они… Но дверь распахнулась, в туалет заглянул раскрасневшийся с выпученными глазами человек с бейджем администрации на груди и выкрикнул: — Вот вы где! Награждение с минуты на минуту начнется, вас все потеряли! Юра буркнул, отвернувшись, по-русски: да начинали б без нас. Отабек за его плечом коротко рассмеялся. По дороге вдоль бортика, под валом оваций с трибун, Отабек прошел, почти не останавливаясь, на ходу обняв стоявшего там же Минами. Минами расплылся в улыбке и тут же засмущался, закрыл руками лицо и замотал головой. Зрителям сцена понравилась до безумия: победитель, многажды останавливавшийся на подступах к заветной медали, к пьедесталу, обладатель целой россыпи четвертых мест поддержал не дошедшего шаг до бронзы соперника. Юра, следовавший за Отабеком по пятам, ни с того ни с сего тоже протянул руку и погладил Минами по плечу. Тот выглянул из-за занавеса ладоней и уставился на Юру большими глазами, и Юру на мгновение прожег стыд: он тронул Минами лишь потому, что подумал: его плечо ещё хранит тепло руки Отабека. Какой же он жалкий, готов собирать даже крупицы тепла. Но Минами широко улыбнулся, распахнул руки и обнял Юру, хлопнул ладонями ему по спине. — Ты молодец, — Минами правда смеялся, и Юра позавидовал легкости, с которой тот принял свое поражение. — Увидимся на чемпионате мира. Да, подумал Юра, увидимся. Весна, казалось, наступит через пару веков.