Маримо - Японский мох

Когда Мила решила учить тройной аксель, Юра сразу, со всей полнотой своей к ней нежной любви, сказал: — Да стара ты уже для этого! Тут дело такое, либо ты сразу учишься сложному, будучи от горшка два вершка, а потом, по мере взросления, усложняешь, либо чапаешь по катку, как гусь-переросток и ждешь, что вот-вот превратишься в прекрасного лебедя, несмотря на то, что половое созревание уже далеко позади и всем ясно, что ты таки гусь. Мила тогда пожала плечами и на том всё. Юрино мнение не играло роли, Мила решила, что тройной аксель ей нужен, и тренер, после некоторых раздумий, её поддержал. Спорт развивается, диктует свои правила. Когда-то фигуристы просто выходили и скользили в коньках по льду, а судьи затем оценивали, насколько красивые следы они нацарапали лезвиями. Так выглядели первые соревнования. А потом пошло-поехало: вращения, дорожки, прыжки. Двойные. Тройные когда-то казались верхом сложности, а уж когда дело дошло до квадов!.. И вот пожалуйста, в современном фигурном катании без четверного прыжка ты, считай, неконкурентоспособен. Вот и у девушек, получается, тройной аксель — это золотой билет. Преимущество, которому другим нечего противопоставить. Только учились ему девочки до пубертата, азиатки, маленькие, воздушные, настолько компактные и обтекаемые в прыжке, что глядя на двадцатилетнюю Милу, у Юры сердце заходилось в волнении. Конечно, она не хочет заканчивать карьеру! Были фигуристки, которые катались до тридцати, и как катались! Но когда это было, на какие времена приходилась их карьера. Уж не на те, когда амбициозные юниорки умеют триксели и четверные. Впрочем, никто не мешает болтаться во втором-третьем десятке рейтинга хоть до тридцатника, хоть дольше, но не захочет же Мила Бабичева, чемпионка мира, болтаться там. На одном этапе, на Скейт Америка, триксель у Милы не вышел. Без него она накатала на третье место, и Юра, плюнув на то, что не надо ему в это лезть, даже посоветовал ей исключить прыжок из программы: лучше откатать чисто, чем с попыткой крутого прыжка и падением. По итогу баллов первое выгоднее. Мила в ответ порекомендовала исключить из программы сальхов, раз уж Юра регулярно с него валится, и больше Юра не лез. В самом деле, у неё есть тренер, чего он нос свой сует, нашелся тут консультант. Финальная произволка женщин шла следом за мужской, в тот же день, с получасовым перерывом, и Юра успел только переодеться из выступательного костюма в спортивный. На мытье головы времени уже не хватило, так что волосы опять торчали во все стороны. Юра их тщательно намочил всё в той же раковине в туалете (теперь там было так многолюдно, что он едва пробился, чтобы отлить), но укладочная пенка была сильней, так что Юра натянул капюшон и всё равно чувствовал, как упрямые жесткие волосы приподнимают его. Однако капюшон всё-таки прикрывал лицо, и когда Юра пробирался между рядами, на него особенно не оглядывались, а если кто и узнавал, что это свеженький серебряный призер чемпионата, то люди это были приличные: никто не орал и не тыкал пальцем, а Юра, к тому же, пошел в сектор подальше от своих: ангелы его — девчонки чудесные, но никто не удержится, увидев на расстоянии двух метров кумира, ради которого летела через половину Европы. И прятался от любопытных глаз, судя по всему, не он один. Когда Юру поманили из глубины ряда, он сначала подался назад — знакомый какой-то, только этого не хватало, — но потом над острым коленом манившего высунулась кудрявая морда, и Юра, в удивлении захлопав глазами, стал пробираться к свободному месту рядом. — И ты здесь, — сказал он, добравшись. Юри Кацуки поправил козырек бейсболки и победно улыбнулся: какая удачная всё-таки маскировка! — Ты б ещё щеки спрятал. Хотя да… куда такое спрячешь. Юри не понял ни слова и улыбался так же победно, щеки от этого натянулись, и Юра сунул руки в карманы, чтобы не поддаться желанию за эти щеки его потрепать. Ну чисто жирный кот! Сидевший между ним и свободным местом Витя Никифоров погладил пуделиную морду, задев пальцами яркий язык, и сказал: — Присаживайся, Юрочка. Этот бейсболкой не обошелся. Юра приблизил лицо к темной ткани, разглядел, как слой ложится на слой и выдохнул: — Это что, чалма? Головной убор не поднимался на полметра вверх и украшений на нем никаких не было, просто темно-коричневая ткань, намотанная вокруг головы, но исполняла она, по сути, функцию той же шапки. — Это современный тюрбан, Юрочка. — Лысинку прикрываешь? Виктор вздохнул и укоризненно покачал тюрбаном. — Я же присылал тебе подборку. Уж найди время, приобщись. Классический английский юмор спасет тебя, иной надежды нет. Свет погас и, перебив шум трибун, заиграла бодрая музыка. Юра вытянул шею, на секунду ему показалось, что через ряд внизу сидит кто-то знакомый, но тот тоже смотрел на подходы к калитке, а по затылку было не узнать, кто же там. Первую фигуристку Юра знал. Дебютантка сезона, японка, обладательница довольно уверенного трикселя. Мила скинула ему её удачный прыжок, но Юру привлекла игравшая фоном музыка, и он нашел выступление целиком. Посмотрел, думая, неужели он так же выглядел в свой дебютный сезон: таким же легким, таким же упорным. Куда что девается. Фигуристы вырастают и если осиливают выдержать конкуренцию, то очарование легкости быстро пропадает, ему на смену должно прийти мастерство, а это уже выглядит совершенно иначе. Когда ты в дебюте, никто ничего от тебя особо не ждет, соревнуешься сам с собой по большому счету, и в этом тоже есть собственное очарование. Японка выехала на лед, следом за ней ещё одна, чемпионка Японии прошлого года. Китаянка (а, не, американка же, гоcподи!), итальянка Сара Криспино, Милка и кореянка. Их представили, зажегся свет, и Юра увидел, что впереди сидит никто иной, как Крис Джакометти, ещё бы он не показался ему знакомым! Крис в свою очередь тоже его узнал, обернулся и как бы исподтишка помахал — пошевелил изящными пальцами. Что Витя здесь, он, определенно, знал, так что здоровался именно с Юрой. Юра кивнул в ответ. Вместе с Крисом сидел представительного вида мужик с коротким седым ежиком волос, и хотя надетая поверх вязаного свитера спортивная куртка должна была придавать ему простецкий вид, от него так и веяло вполне ощутимым — деньгами, а возможно, и властью. — Это кто с ним? И куда он хореографа своего дел? — С Люсьеном они расстались ещё в прошлом году, — просветил Виктор, — не вздумай Криса об этом спрашивать. — А, ну понятно, закончил кататься — хореографа побоку. Виктор пригвоздил Юру к месту тяжелым взглядом и посоветовал: — Не лезь в чужие дела, тигренок, если не хочешь, чтобы кто-то залез в твои. Юра огляделся, высовываясь из капюшона, как черепаха, но Отабека нигде не обнаружил. В этом году в Гран-при участвовала казашка, но вылетела на этапах. А то бы Отабек, конечно, пришел. Юра надулся, но тут ему под колено ткнулся горячий нос, и дуться стало не так удобно. Он отодвинул от себя любопытную морду, погрузившись пальцами в кофейную шерсть, но морда тут же сунулась снова. — Как тебя пустили с собакой? Виктор улыбнулся, на этот раз загадочно. Ага, подумал, Юра, тебя не пусти, все лазейки знаешь, ветеран. А Виктор уже с другой улыбкой, слегка напряженной, смотрел на лед. Юра тоже взглянул, и колючий комок вдруг подступил ему к горлу. Всё-таки мужская одиночка, даже если смотришь, как зритель, воспринимается совсем по-другому. Там всё равно — соперники. Вот это, должно быть, и чувствуют друзья и родные, когда наблюдают с трибун и по телевизору: неприятный холодок в животе. Совсем не то же, что болеть за чужого, за любимую команду или одиночника, но чужого. Ничего общего со спортивным азартом у этого неприятного холодящего чувства нет. — Как думаешь, — спросил Юра, сглотнув, — справится? — Если справится с нервами. Юра буркнул: ну да, это и так понятно, и втянул голову в капюшон. — Во времена моей юности, — сказал Виктор, — квады у мужчин были таким преимуществом, которое невозможно было затмить. Не так много лет прошло, и вот фигуристам не покорился только четверной аксель. Девочки-юниорки прыгают четверные, хотя ещё недавно считалось, что женщинам они недоступны. Следующие сезоны окончательно сравняют женское и мужское катание. Даже жаль, что я в этом уже не поучаствую. Мила большая умница, что не желает сдаваться. И для Якова хорошо: новая работа, новый вызов. Пуделиха высунула любопытный нос, обнюхала воздух, ничего интересного для себя не нашла и отвернулась к Кацуки, положила морду ему на колено. Тот потянулся погладить кудрявые уши, Витя потянулся тоже, они столкнулись пальцами, переглянулись, и Юри с тихой улыбкой спрятал щеки в тень козырька. — А что щенки? — спросил Юра, вспомнив три мягких меховых шарика. — Разлетелись по новым домам. — Ты миллионы загреб, наверное, на летающих-то собаках. Поставишь дело на конвейер? Виктор покачал головой, лицо у него стало немного печальным. — Нет. Больше не будем. Через месяц стерилизация. Юра почувствовал острый укол неловкости, и спросил уже по-другому, серьезным голосом: — А что так? Заболела? Собака выглядела здоровой, но бог их знает, этих зверей. Коты вон, бывает, живут себе без изменений в поведении, спят, едят, в туалет ходят нормально, а потом оказывается — опухоль. Юра иногда ощупывал холодеющими от страха пальцами Пётин живот: что это — жир, мех или новообразование. Ветеринар неизменно над ним посмеивался, говорил, что Юра хозяин-паникер. — Нет-нет, — отозвался Витя. — Здорова и роды прошли хорошо, но расставаться оказалось сложнее, чем мы думали. Проще извиниться перед теми, кому обещали щенков, чем переживать это заново. Может быть, мы с Юри стали слишком сентиментальны. — На старости лет, — подсказал Юра. Витя покачал головой с усмешкой: вредный ты, Юра, мальчик. Дальше они сидели только изредка перебрасываясь комментариями, в ощутимом напряжении. Юра вздрогнул, перепугав пуделиху, когда маленькая японка прыгнула свой триксель, но ошиблась, ушла в степ-аут и еле выровнялась, коснувшись льда рукой. Ай, много снимут, и всё-таки не как за падение. Сара Криспино откаталась чистенько. Программа у неё была нежная, под Дебюсси, и Сара в ней была легкая, как перышко. Судьи плюсовали ей щедро и справедливо, и Виктор сказал, что если Мила, тьфу-тьфу-тьфу, не ошибется, то Сарин прокат — заявка на серебро. — Честное слово, Витя, завали. — Меня всегда умиляли спортивные суеверия. Юра вывернулся на узком сидении и попытался ткнуть Витю в бок, но чуть не потерял палец в бою: Витя перехватил его и не на шутку стиснул, показывая, что детские замашки с руко- и ногоприкладством больше не кажутся ему милыми. Сара вышла со льда с большой плюшевой пандой, отдала её тренеру, обернулась, помахала вышедшей на лед Миле и что-то крикнула, в шуме было не разобрать, что. Мила вскинула руку в ответ. Да не просто, а со сжатым кулаком. — У девочек свои знаки, — улыбнулся Виктор. — Для меня до сих пор загадка, как вам это не мешает. — Кому вам? — насупился Юра. — Влюбленным. Когда выходишь на лед, любовь должна быть только одна. — Ой, Витя, честное слово!.. — отбился Юра и потрогал рукой загорячевшую щеку. Виктор переглянулся с Кацуки, как будто тот что-нибудь из их разговора понимал, и вдруг наклонился, будто хотел шутливо толкнуть Юру плечом, но только мягко прислонился к нему и сказал: — Кстати, Алтын не здесь? Мне казалось, они с Милой поддерживают дружеские отношения. Стараясь вывернуться, чтобы не так заметно было его полыхающее лицо, Юра пожал плечами, дескать, почем я знаю, я за ним не слежу. — Головокружительный успех требует не меньше сил, чем переживание провала, — сказал Виктор. — Но жаль, я надеялся, он будет здесь. — Нафига он тебе? — насупился Юра. Вот и настал день, когда он не может ответить на простейший вопрос: где сейчас Отабек. Сказать бы: да отдыхает в номере, устал, конечно, а ты как думаешь, но где Отабек, куда он пошел, чем сейчас занимается — может, кто-то и знает, только не Юра. — Поздравить! — воскликнул Виктор. — Человек столько шел к золоту финала, хочу пожать ему руку, как мне в свое время жали. Преемственность поколений, Юрочка. Ты оценишь со временем. И заодно, — прибавил он, — побеседовать по поводу шоу. Всегда лучше договариваться о делах лично. Юра вздрогнул. — В смысле? Ты ему ещё не предлагал? Виктор удивленно посмотрел на него, поглаживая собаку. — Организация шоу, Юрочка, долгий многоступенчатый процесс. Вот разобрались со сроками, можно и людей приглашать. А меня-то, подумал Юра, ещё в октябре вербовал, я что, не люди, что ли? Захотелось, схватить Витю за руку, вцепиться прямо, стиснуть рукав верблюжьего пальто пальцами и сказать: слушай, всё поменялось, не зови Отабека, у нас и так всё кувырком из-за моих инициатив, а если выяснится, что я работу ему выклянчиваю, он меня вообще возненавидит. Виктор смотрел, будто что-то такое понял, подался вперед и вслушался, ожидая, какие слова вот-вот слетят с онемевших Юриных губ. Но Юра сцепил руки на коленях, крепко переплел пальцы и стиснул губы, чтобы не сорвалось ни звука. Кивнул, мол, ещё увидитесь, тогда и поговоришь, и поздравишь. Пусть приглашает, пусть Отабек соглашается. Всё равно они будут пересекаться на соревнованиях и в шоу, а скорее всего и после, потому что фигурка — это на всю жизнь. Начнут тренерствовать, и соревноваться будут уже их ученики. Не надо даже начинать от этого прятаться. Надо принять это мужественно, лицом к лицу: что Отабек окончательно перестанет его любить, а Юра никогда этого не сможет, и так и будет тянуть свою любовь за собой, как пудовую гирю, и хорошо, если хоть через двадцать лет как-то свыкнется с её тяжестью. А Мила тем временем разогналась, сделала пару связок и зашла на первый прыжок — тройной лутц. Виктор сдернул руку с пуделиных кудрей и захлопал. — Начало достойное. Теперь важно не сбиться. — Витя, бля, — прошипел Юра, словно слова могли упасть на лед, и Мила о них споткнулась бы. Болеть надо молча, стиснув зубы и кулаки. Выглядела Мила спокойной. Ещё до начала Юра всё поглядывал на неё, как будто только теперь до него дошло: а ведь она тоже выступает без тренера. Сколько они с дядей Яшей на этот тройной аксель убили сил. Сколько нервов. И как он не получался у неё до такой степени, что она одну неделю не прыгала даже двойной, перенервничала. А потом пошло дело, и надо было закрепить, запаять, вызубрить так, чтобы не только на тренировке, но и на соревнованиях получался, и как на первом же этапе она этот прыжок провалила. Прям рухнула, Юра потом, в записи посмотрел. И всё равно повторила на следующем этапе и там — смогла. И как обнимала потом взмокшего от волнения дядю Яшу. И вот он не поехал с ними, их тренер, а Юра только и может, что смотреть и молча, стиснув кулаки на коленях, бормотать про себя: давай, давай, ну давай же, старая вешалка, списывать тебя на пенсию, если не сможешь один какой-то прыжок, пусть даже ебучий триксель. Мила тем временем сделала каскад. Юбка её костюма прилипла к бедрам от скорости, и глазам зрителей предстали затянутые в колготки крепкие ляжки. Такими ляжками можно так оттолкнуться, чтоб до луны взлететь. Давай! Когда-то давно, чуть ли не в первом классе, один приятель с катка позвал Юру на день рождения. Дедушка работал в тот день, бабушка сильно болела, но мама приятеля пообещала, что приведет Юру с праздника, жили они в том же районе, и дедушка отпустил. Была весна. Юра, объевшийся торта и обпившийся домашних компотов, шагал впереди, среди кучки других детей, а мама приятеля с ещё какой-то свободной мамой, шагали сзади. Юра немного отстал от сверстников, может быть, развязались шнурки, и невольно прислушался ко взрослому разговору. — Погода сегодня хорошая, спокойная. Теплая, — сказала мать именинника другой маме. — А я с утра загадала: какая будет погода, такая будет у Димки жизнь. — Ты что, — возмутилась другая в священном ужасе, — нельзя такое загадывать! Такая глупость, а Юра никогда не загадывал, как это бывало среди фигуристов: успеем до восьми в аэропорт — точно выиграю. Пошьют костюм до десятого — возьму медаль. Несвязная самоуспокоительная чепуха. Юра подспудно помнил — нельзя загадывать. Если Милка прыгнет, подумал он теперь почти против собственной воли, мы с Отабеком помиримся. Не прыгнет — даже пытаться не буду что-то восстановить. — Сейчас, — выдохнул Виктор и весь застыл в кресле, как деревянный идол. Юри Кацуки подался вперед, из тени козырька показались его бледные мягкие щеки. Их пуделиха, почуяв общее напряжение, поднялась на четыре лапы, уложила передние Виктору на колено и уставилась ему в лицо: да на что же такое смотришь, господи? Юра и сам почему-то смотрел на Витю. Чудовищным усилием воли заставил себя отвернуться и посмотреть на лед. Лицо Милы было спокойным, поза — уверенной, толчок — мощным. Это был самый красивый тройной аксель, на который только можно было рассчитывать. Когда, взвившись напоследок, музыка стихла и на лед густой волной посыпались цветы и игрушки, Мила прижалась щекой ко льду и расплакалась, как зеленая юниорка. — Только не плачь. Пожалуйста, — попросил Юра. Джей-Джей запрокинул голову и расхохотался, как он умел. — Впереди четыре континента, где я сделаю Отабека, и чемпионат мира, где я сделаю тебя. И олимпийский сезон, друзья, дышит нам в затылок. Есть ради чего поберечь силы. — Ага, — сказал Юра, когда Джей-Джей отошел за очередным бокалом, — когда обосрался — скажи, что это такая тактика. Плавали, знаем. Отабек проводил Джей-Джея глазами. — Жан очень расстроился. Уж хоть одного из нас он надеялся обойти. — Ничего. Больше поплачет — меньше пописает, — Юра покачал своим бокалом, он выбрал мартини, которое пробовал один раз и очень давно, и помнил только, что напиток ему понравился. Понравился и на этот раз, и Юра решил придерживаться выбора, потому что главное — не смешивать. Банкет был в самом разгаре. В той очаровательной стадии, когда все перестали стоять красивые под объективами фотокамер (и даже восторженные юниорки перестали подходить к лидерам мужской одиночки, чтобы скорее выложить совместное фото в инсту), все друг друга поздравили: кого с медалями, кого с участием в финале, подвыпили и стали похожи на живых людей. Стали общаться. Общаться с Отабеком Юра жаждал как не в себя. А после третьей порции мартини жаждал сильнее, чем Отабек жаждал познакомиться с ним в Барселоне. Это вышло довольно просто. Как золотой и серебряный призеры они долго принимали поздравления, объятия, поцелуи (попробуй объяснить итальянцу, что не надо целовать, блин, да я вижу, что губы у тебя не накрашены, всё равно не надо!) и похлопывания по плечам, а после не разошлись по разным концам банкетного зала. Незаметно, по шажку, переместились под колонну и там прикинулись вениками. Впрочем, тренеры, фигуристы и прочие гости к тому времени и сами поразбивались на маленькие компании. Мила, Юра отлично видел её со своего места, уже довольно давно не отнимала руки от талии Сары Криспино. Минами, казалось, не обращал на это никакого внимания и в красках рассказывал то ли байку с катка, то ли с какими трудностями столкнулся по пути из Токио в Гренобль. Стоявший рядом Тарас порой вставлял реплики, судя по реакции компании — уместные и не лишенные юмора. Хотя стояли они не так уж и далеко, ни слова было не разобрать за негромкой и ненавязчивой музыкой. После трех дней оглушительных мелодий ледовой арены, эту музыку мозг будто вовсе не воспринимал, и Юре порой казалось, что в зале стоит полная тишина. Юра поискал глазами Лилию, на минуту успел подумать, что та ушла, но Лилия вскоре нашлась в компании Оксаны, тренерши Тараса, и Натали Леруа. В руке она грела бокал сухого вина, точно не сказать почему, но Юре казалось, что это тот же, с которым он видел её полчаса назад. — Ты обошел бы меня, — сказал Отабек с мягкой улыбкой в глазах, с улыбкой, которую Юра, однажды научившись различать, узнал бы всегда. — Но не обошел. Упал. Ты был лучше. Если бы мне натянули компоненты — это было бы омерзительно. Я бы… Что бы Юра тогда? Отказался брать золотую медаль? Ну-ну. — Эмоционально твой прокат на голову выше, — настаивал Отабек. — И хореография. И за один только твой бильман можно очень много приплюсовать. Юра передернул плечами. Ну зачем? Спасибо, конечно, но зачем, когда Отабек на самом деле был лучше. Вот же человек, не может взять и сказать: х-ха, наконец-то я уделал тебя, утрись! Ну, вежливо как-нибудь, как он умеет, но с тем же смыслом. — Ты бы меня обошел, — настоял Отабек. — Если бы не упал, — повторил Юра. Если бы не послал те проклятые деньги. Они говорили бы совсем по-другому, если бы Юра их не послал? И если заговорить об этом сейчас, здесь, глядя в глаза, они помирятся? Если Юра скажет: я не считал тебя слабаком, я не думал, что сам ты не справишься, я просто хотел, чтобы ты порадовался в День рождения, то Отабек отступит от своих обид, принципов или что там на самом деле случилось у него в голове, из-за чего он даже позвонить Юре не захотел, а прислал сообщение, мол, всё, пауза. Юра стоял дурак дураком, молчание затянулось, и Отабек спросил: — Как сестра? Ещё полминуты назад Юре казалось, что любая тема хороша, лишь бы не оборвалась их беседа, но оказалось — не всякая. — Растет, — пробормотал он, поднеся стекло бокала к губам. — Мне дедушка фотки шлет. Сначала страшная была, ты знал, что младенцы такие страшные? Но потом вроде ничего, даже цвет кожи нормальный стал. — Ты не ездил? — Да когда? Вот национальные в этом году в Москве, поеду, тогда и увижу. — На Новый год останешься там? Юра передернул плечами и опрокинул остатки нагретого мартини в рот. Поморщился. До пятнадцати лет Юра каждый Новый год встречал с дедушкой, после — стал пропускать, хотя дедушка всегда приглашал, говорил, что Юра может явиться хоть без пяти минут полночь — он же домой явится. В этом году они новогодних планов ещё не строили, но дедушка, скорее всего, будет встречать у матери. Вон как у них наладились отношения! Что за мозговитая женщина: как соберется потомство плодить, так под бочок к папе. Очень удобно, наверное. А уж с ней Юра встречать Новый год не будет. К черту. Лучше прибиться к Милкиной компании или к Гошке, или на крайний случай попроситься к Лилии, та всегда встречает с богемой, в элитных, мать их, кругах. Ну или, в конце концов, дома с Пётей. Плохо, что ли? Закажет еды, выпьет чая и смахнет пыль с приставки, можно и одному порубиться во что-нибудь. В прошлом году к нему приезжал Отабек. Они встретили Новый год вдвоем, а потом пошли шататься по городу. Снега не было, но настроение всё равно было волшебное, праздничное. — Да нет, — сказал Юра, — вернусь в Питер. А… «А ты?», — хотел он спросить, но тут послышался звонкий цокот каблуков по паркету: Джей-Джей, подхватив свою маму, прошелся мимо в отдаленно похожем на фокстрот танце, повернул возле Милы, и так они описали по залу круг. Мила, проследив за ними долгим взглядом через плечо, тряхнула волосами, сунула свой бокал в руки Тарасу, обернулась к Саре и, хотя не сказала ни слова, Сара отлично её поняла. Выбрали они танго. Мила вела, Сара следовала за ней с такой решимостью в лице, словно последовала бы до самого края света. Кольцо зрителей образовалось в минуту. Юра сказал: — Вьетнамские флэшбеки. Отабек переспросил: — Что? — Да вспомнил, как Кацуки пьяный на банкете плясал. — Пьяных пока нет, — поделился наблюдением Отабек. — Просто весело. Фигуристы (и даже их тренеры) танцевали по одиночке и парами. Старшие Леруа, к Юриному глубокому изумлению, исполнили что-то похожее на кадриль, а потом вдруг сорвались в рок-н-ролл, да так круто для людей их веса и возраста! Кто-то, стоявший неподалеку, сказал с тоской в голосе: — Джакометти нет. — И что? — спросили у него. — Стриптиза не будет. Ушла эпоха, подумал Юра. И даже они с Отабеком не потанцуют. Не на всеобщее обозрение, а закрывшись в гостиничном номере, сами для себя, потому что надо же как-то выразить, что творится внутри, а танец — это язык тела. Один из любителей энергичной современной хореографии едва не потерял в пылу экспромта башмак. Случайно, повернув в нужный момент голову, Юра увидел, с каким интересом Лилия следит за этой импровизацией. Боже, подумал он, что ждет меня в следующем сезоне. Вермут почти закончился, и Юра подумывал, не взять ли новую порцию, питье-то легкое, не крепче вина, и тут Джей-Джей решил отыграться за свою бронзу. — Плисецкий, — крикнул он так, чтобы все услышали, — порадуешь нас фламенко? От злости аж прострелило стянутую пластырем бровь, а вместе с ней щеку до самой шеи, и показалось, наверное, что Юру страшно перекосило, потому что Джей-Джей отступил и выставил вперед свой бокал, прибавив: — Если есть такое желание. Но другие, к которым Юра стоял другим боком, его страшной гримасы не видели. Милка — предательница, а он так за неё болел! — высунулась вперед, не отпуская, впрочем, Сарину руку, и сообщила присутствующим: — Хореография через день. Фламенко уровня лучших школ, — и свободной рукой указала на Лилию. Та сдержанно улыбнулась. Кто-то захлопал, и внимания было уже слишком много, чтобы делать вид, что ничего не слышал. Юра всё-таки попятился, вдруг удастся спрятаться за колонной: стоит только скрыться с глаз, о нем тут же забудут, все слишком веселые и подвыпившие, а желающих показать свой танцевальный талант хватает, это же фигуристы, фанаты всеобщего внимания, но на первом же шажке наткнулся на преграду. Отабек смотрел со спокойной, немного хитрой улыбкой. — Плясать я пришел, что ли, — буркнул Юра, пристраивая на маленький столик пустой стакан. — Я обещал посмотреть, — сказал Отабек. Я помню, хотел сказать Юра. Я всё помню, это было будто бы только что, и времени-то на самом деле всего ничего прошло, какие-то считанные недели. Но вслух сказал: — Да у меня только образ усталого матадора. — Отлично. На Юру всё ещё смотрели, место на импровизированной танцевальной площадке никто не занимал. Он снял пиджак, потому что танцевать фламенко в пиджаке — это насмешка, но деть его было некуда. — Тогда подержи, — Юра сунул пиджак Отабеку в руки, они соприкоснулись пальцами, и у Отабека они были горячие, точно в нем сидел демон. Юра ослабил узел галстука, расстегнул верхние пуговицы рубашки. Он никогда не будет смуглым испанцем, фламенко никогда не будет идти ему, как идет детям страны, которая его выдумала, но он хотя бы постарается. Музыка играла совсем не та, но играла хотя бы тихо, и можно было представить, что её нет. Юра вышел, оттягивая носок, остановился, опустил подбородок. Туфли были совсем не танцевальные, но снимать их, снимать носки, чтобы танцевать босиком, будет, пожалуй, слишком. Ногу в сторону. Поворот через плечо. Подбородок кверху, к ярким лампам на потолке. Наконец-то на него смотрят. Смотрят, как надо. Нет, усталый тореро тут ни при чем, Юра не станет эксплуатировать его образ. Как будто у него самого нет на душе всего, что чувствовал этот усталый тореро, будто у Юры у самого нет забот, нет тревог, нет страхов, будто ему ни от чего не хочется спрятаться, укрыться в гостиничном номере и танцевать до дрожи в ногах, надеясь выгнать из себя эти страхи через раскрывшиеся от жара поры. И кто из них, тех, кто окружил его и смотрит, кто с раздражением — и тут этот Плисецкий, можно подумать, везде он один, ещё и заставил себя уговаривать, — кто с умилением— а был такой звонкий мальчик, пятнадцать лет, ребенок ребенком, и вырос же! — а кто и с по-настоящему теплым чувством — кто из них поймет, что Юра сейчас хочет сказать. О чем ему хочется закричать и зарыдать в голос. Не поймут. И слава богу, что нет, так что никакой разницы, танцует он на банкете или в запертом на ключ номере. Давай. Всё, чему тебя научили, всё, что у тебя на душе. Всё, что расцарапывало тебя в эти месяцы, что навалилось так сразу, словно в самом деле испытывало Юру на прочность. Хватит ли прочности? На развороте Юра поймал взгляд Лилии, удивленный, распахнутый. Бросьте, вы же сами научили. Или что вас встряхнуло? Думали, так можно танцевать только в полутемной студии? Только для одного? Я и танцую для одного. Они все — да им наплевать. На меня, на мои проблемы, мою историю. Если Отабеку не наплевать — он увидит. И это всё равно, что танцевать в полутемной студии. Это одно и то же. А у меня больше нет средства поговорить с ним. Накричать на него. Обвинить. Извиниться. Признаться. Такой резкий взмах, что рубашка едва не треснула, и Юра, последний раз ударив воздух ребром ладони, застыл. Дыхание сбилось, ткань в подмышках намокла и прилипла к телу. Юра со смехом от себя её отодрал, обвел вокруг взглядом. Зрители стояли, все спортсмены, талантища, танцоры ещё получше, чем он, и никто не спешил аплодировать, чтобы выпихнуть Юру из круга и освободить место для следующего. Он медленно, потому что вдруг накатил липкий страх, повел глазами. Мила стояла серьезная, на лице Сары застыла, как приклеенная, улыбка, рядом с ней спрятал глаза Тарас, как отводят взгляд люди, увидевшие лишнее. Лилия справилась с собой и вернула лицу прежнюю невозмутимость, но глаза её отнюдь спокойными не были. Юра резко развернулся на пятках, к колонне. Пиджак, зажатый в опущенной смуглой руке мел пол рукавом. Юра шагнул, выбрался сам из круга. В спину ему наконец-то послышались редкие, вялые аплодисменты. Ты всё видел, хотел сказать Юра и надеялся, что всё ясно по его раскрасневшемуся лицу. Ты всё понял. Отабек протянул пиджак, Юра взял его неверной рукой. — Скажи что-нибудь, — попросил он, мимолетно порадовавшись и одновременно испугавшись твердости, почти требовательности своего голоса. — Ты лучше всех, Юра. Ты лучше всех. Относилось это к танцу или всё-таки к нему самому, Юра понятия не имел.