Воронёнок

              Едва только ступив на перрон, Юнги понял, что попал в настоящее захолустье. Для начала — самого перрона и в помине не было. Электричка остановилась, как сперва показалось, в чистом поле, где не ступала нога человека. В голове тут же снова сами собой стали вспыхивать пугающие картины, по спине пробежал неприятный холодок. Впрочем, вскоре среди высокой травы нашлась утоптанная тропинка, ведущая к видневшемуся вдалеке холму, заросшему густым лесом. Где-то за ним и должна была находиться деревня. Озябшими пальцами согнав с плеча сонную божью коровку, Юнги поправил солнцезащитные очки и зашагал сквозь густую, как желе, росу, перемешанную с царапучей травой. Шерстяные брюки со стрелками моментально промокли до колена. Сама деревня его, конечно, ничем не испугала — перед поездкой Юнги хорошенько подготовился, прочитав с десяток статей о жизни в глухомани, посмотрев фотографии, присланные родителями, посоветовавшись с приятелями, кому доводилось бывать в местах столь отдаленных от цивилизации. Он взял с собой несколько пачек влажных салфеток, пару бутылей антибактериального лосьона, надел медицинскую маску, перчатки, которые не жалко будет испортить, и самые старые туфли, купленные еще в позапрошлом году и — стыдно вспомнить — через вторые руки (тому юноше они просто оказались маловаты, а где еще было взять раскупленный товар из ограниченной коллекции, раз уж упустил свой шанс в официальном магазине?). Ступая по старому и немного волнистому асфальту, Юнги, приспустив очки, с подозрением осматривал домики, обступившие виляющую из стороны в сторону змейку-дорогу. Они будто столпились вдоль обочины, желая поглазеть на щеголеватого чужака. Аляповатые, украшенные чахлой зеленью от крылечка до крыши, испещренные морщинами-трещинами от землетрясений, они смотрели грязными окнами из-за успевших проржаветь заборов и провожали гробовым молчанием. Грозили еле держащимися на креплениях водостоками. Готовились вот-вот накрыть тяжелой сетью переплетенных проводов над головой. Обещали проблемы — не иначе. Неуютно подтянув тонкий галстук, Юнги расправил плечи, крепче стиснул ручку аккуратного чемоданчика и прибавил шагу. Нечего было задерживаться с этими недоброжелательными типами. Он не представлял, какого вообще дьявола его родителей понесло в подобную дыру. Отцу было всего сорок четыре, мог дальше работать и работать в автосалоне, где был, на минуточку, директором, а не абы кем. А мать? Разве ее чем-то не устраивала роль примы городского театра? У них была прекрасная жизнь: хорошая работа, уважение общества, комфорт и уют. Но нет. Они еще год назад заставили Юнги подписать договор дарения, согласиться принять их квартиру… в дар. И теперь Юнги знал, зачем. Чтобы сбежать в глухую деревню и разводить каких-то редких птиц. Последние три года Юнги жил в столице, у деда. Тот управлял банком, обитал в четырехкомнатной квартире-пентхаусе, разъезжал на раритетном авто, покупал костюмы от именитых дизайнеров и никогда не экономил на важных вещах. И такая жизнь Юнги была по душе. Старик Мин страдал из-за паранойи, больного сердца и скандалов со своей третьей женой, которая Юнги разве что в старшие сестры годилась. Внук был для него настоящей отрадой. Юнги учился в престижном вузе, был образцовым юношей, не дававшим поводов для гадких сплетен, не создававшим проблем, во всем поддерживал деда и готовился через несколько лет сменить того на посту главы банка. Между ними была настоящая идиллия. А вот с родителями в эти три года Юнги общался мало, не представлял себе, какой стала их жизнь. Так что новость о переезде прозвучала для него как гром среди ясного неба. И после этого градом повалились проблемы. Сначала через мерзкие желтые газетенки кто-то пустил слух о его романе с актрисой, которую подозревали в организации целого бизнеса по торговле детьми; к счастью этот бред быстро развеяли, в том числе и сама актриса заявила, что не интересуется «сопливыми дедушкиными подстилками». Разумеется, после была волна слухов про инцест… которые забылись только благодаря новой сенсации — аресту старика Мина. Суд вынес приговор поразительно быстро, ведь старик сразу во всем признался, в подробностях рассказал обо всех махинациях и даже «вывернул карманы», распродал имущество и вернул свою долю награбленного. «Мне уже плевать, — сказал он тогда Юнги, — я, может, сдохну со дня на день, ты не знал, конечно, но у меня ведь рак, всё ужасно запущено. До юбилея точно не доживу. Я свое пожил, разочаровался в этом дерьме как следует. Напоследок попробую вести себя правильно, вдруг это зачтется». И он, и правда, умер, едва попав в тюрьму, но не от рака, как думал, а от внутримозгового кровоизлияния. Такое не назовешь очередной неприятностью, и всё же это было частью большой черной полосы в жизни Юнги. После родителей дед был для него самым дорогим человеком. Несмотря на возраст и болезненность, как ни наивно, казался чем-то вечным… частью жизни, которую невозможно взять и вырезать. Оказалось, можно. Только зияющая дыра будет болеть настолько сильно, что ты и не поймешь, живешь еще или уже застрял где-то в Аду. А между тем вместе с любимым дедом Юнги потерял влиятельного покровителя. Съехал из роскошной квартиры в общежитие, окунулся в новый мир и впервые встретился с самой настоящей травлей со стороны и студентов, и педагогов. С тех пор он для всех них был изгоем и врагом, никто ведь не верил, что парень понятия не имел о преступлениях деда. На вполне пристойные баллы стали закрывать глаза, требуя взяток за банальный допуск к экзаменам. За любой не понравившийся ответ писали выговор. За опоздания на пару минут не допускали на лекции. И всё это в итоге привело к неизбежному отчислению. Юнги не представлял, как ему дальше жить, а потому решил дать себе немного отдышаться, отдохнуть. Собрал вещи и сбежал к родителям. Сворачивая на узкую тропинку, ведущую к нужному дому, он уверял себя, что ничего ужасного больше не случится, всё наладится, всё будет хорошо. Ни одна мелочь его не выбьет из колеи. Но посреди дрожки лежал, раскинув крылья, некрупный ворон. — Мерзость, — бросил Юнги, кривясь и с отвращением отставляя подальше ногу, которой чуть было не наступил на птицу, не заметив ее из-за высокой травы. — Чтоб тебя… Он старательно обошел ворона, тот трепыхнулся, болезненно и тихо вскрикнув. Юнги сморщился еще сильнее, понимая, что это даже не труп, а полутруп, и поспешил прочь. Но потом всё же замер, оглянувшись назад. В тот момент ворон показался ему отражением его самого: покалеченный, разбитый, не способный себя спасти. Что будет с этой птицей, если ей не помочь? Умрет через день-другой. Станет обедом для собак или собственных же сородичей. Слишком гадкая судьба… — Ну ладно, — сам себе тихо пробормотал Юнги, доставая и натягивая на руки перчатки. Медленно подошел, присел и нехотя присмотрелся, хмурясь. Ворон что-то гортанно рычал и едва шевелил лапками. — Надеюсь, ты не заразный. Осторожно укутав ослабшую птицу в шейный платок, он поджал губы и взял сверток на руки, придерживая, как младенца. Ворон спокойно позволил себя забрать, смирно лежал на руках человека, лишь тяжело дышал, открыв клюв, и слабо вертел головой, оглядываясь. До дома родителей Юнги донес его без всяких проблем. Это был простенький одноэтажный домик, отличавшийся от соседних только более свежим ремонтом и ярко-красной крышей. На стук в дверь тут же отозвался мамин голос. Через пару секунд Юнги увидел ее через открытое узкое окошко рядом с дверью. — Юнги! Что же ты не предупредил, милый? — лепетала мать, спеша впустить гостя в дом. — Отца сегодня нет, он сейчас на встрече с новыми покупателями. Да и я совсем не готова… — Мам, — улыбнулся парень, протискиваясь в открытую дверь, — разве нужно сильно готовиться, чтобы встретить сына? Просто обними. Этого хватит. — Ты прав, — прошептала мать и опустила взгляд. — А это у нас кто? — Мой… новый питомец, — выдавил Юнги и натянуто улыбнулся. — Похоже, он в плохом состоянии, поможешь выходить? — Разумеется, — тепло отозвалась мать и нежно поцеловала в щеку. Совсем как в детстве. Давно. Когда мир вокруг казался совсем другим, когда пугать пытались разве что монстры под кроватью… раньше этого маленького поцелуя было достаточно, чтобы развеять любой страх. И в тот вечер Юнги верил, что, пусть жизнь и изменилась, это тепло всё еще способно творить чудеса. Что любые проблемы ему ни по чем, пока родные вот так поддерживают. — Идемте. Посмотрим, что тут можно сделать. С воронами я, конечно, еще никогда не работала, но вот мой сосед в птицах понимает хорошо, он точно вылечит малыша. Сосед и правда знал толк в птицах, когда-то он был ветеринаром-орнитологом, а теперь помогал отцу Юнги на его ферме, следя за здоровьем птиц. За каких-то дня три он смог вернуть найденыша к жизни. Да, ворон всё еще был слаб, да, у него обнаружились травмы, которым заживать и заживать, да, следующие пару месяцев ему предстояло восстанавливаться, но всё же... Юнги смотрел на ожившего вороненка, и это вселяло в него надежду. — Знаешь, похоже, я ему нравлюсь, — тихо рассмеялся Юнги, когда ворон, разделавшись со своим обедом, шумно перелетел с подоконника на диван и устроился рядом с ним. Юнги отставил чашку с чаем на столик, уложил себе на колени подстилку и осторожно пересадил ворона. Прошло всего несколько дней, а он уже не чувствовал ни капли отвращения. Эта птица казалась ему удивительно умной, понимающей и до поразительного благодарной за спасение. Как будто всё осознавала, как человек. — Он везде за мной хвостиком ходит. — Полагаю, он чувствует, что ты по-доброму к нему относишься, — улыбнулась мать, доливая себе в чашку горячей воды. — Вороны многое чувствуют… — И это меня заставляет задуматься. Стоило ли вообще мне его подбирать? Может, лучше не вмешиваться в естественное течение? Природа сама знает, кому стоит жить. — Если природа послала тебя к нему, значит, наверное, этому ворону жить стоит. — А если это всё выйдет мне боком? Непросто содержать ворона в городе. Мне ведь и без него проблем хватает. Всё в моей жизни сейчас вверх дном, все двери захлопываются перед носом. — А может, он станет для тебя самым близким другом? Все двери не открываются никому. Но… — Если закрылась одна, это еще не конец света, — усмехнувшись, продолжил Юнги мысль, которая была давно знакома. Набила оскомину. — Откроется другая. Всегда ли это так? — Всегда. Просто мы не всегда понимаем, что получили нечто… — Получили нечто. А хотели совсем другого, — отводя взгляд, вздохнул Юнги. За окном начинался дождь. Мелкие капли липли к стеклу, будто из пульверизатора кто-то брызнул. — Так уж ли часто мы понимаем, чего на самом деле хотим? Что нам нужно. — Ну… — Юнги пожал плечами, отстраненно поглаживая ворона и всё еще не глядя на мать. Он боялся почему-то, что в глазах она прочитает — именно ради этого разговора, притворяющегося пустой болтовней, он и приехал. — Когда я хочу шоколадный кекс, я точно понимаю, что хочу шоколадный кекс. А не клубничный. — А можешь ли ты сказать то же самое не о кексах? — Иногда кажется, что да. Но пугает одна мысль. Покупая кекс, я рискую разве что расстройство желудка заработать, если он плохой. А в остальном? Непонятно, какие будут последствия. Чем обернется. И как поступать-то в такие минуты? — Есть только два выхода: либо сделать то, что хочется сделать, либо не делать. Я не стану говорить, что какой-то из них лучше. Заглянуть вперед нам не дано. Остается лишь смириться с тем, что не всё в этом мире подвластно нашим желаниям, и продолжать жить. Всегда страшно делать важный выбор… это нормально, что мы боимся ошибиться… — Ну так и как не ошибиться? — нетерпеливо пробормотал Юнги. — Может, в жизни нет ни верных решений, ни ошибочных? — пожала плечами мама. Парень на мгновение скосил на нее взгляд и снова уставился в окно, водя пальцами по гладким перьям. Ворон сидел смирно, принимал ласку, подставлялся. — Есть просто разные варианты выбора. Купив пропавший шоколадный кекс, большинство из нас подумало бы, что нужно было купить клубничный. А вдруг от клубничного мы бы не только животом мучились, а вовсе отравились и умерли? Юнги передернул плечами. — Так-то оно, конечно, так. Только не легче от того, что ты это понимаешь. — А легко никогда и не будет. — Женщина вздохнула и тоже перевела взгляд на окно. Должно быть, и она в тот момент размышляла о чем-то своем. Не менее тяжком. Юнги не знал, о чем может жалеть его мать, и в тот момент это казалось величайшим проявлением стойкости — хранить свои переживания в секрете может только по-настоящему сильный человек. — Легко лишь тем, кому на всё плевать. Но мы-то не такие. И мы не можем позволить себе превратить свою жизнь в бесконечный страх перед ошибками, переменами и болью. Так? — Да, — усмехнулся Юнги, допил чай и отставил пустую чашку на стол, теперь уже обеими руками прижимая к себе полусонную птицу. — Уж что, а бояться на пустом месте я умею. Я ведь трус. — Нет, дорогой, ты смелый. — Юнги поднял усталый взгляд и по лицу мамы понял, что она не просто пытается приободрить, что думает так на самом деле. — Да, в твоей жизни много страхов. Но ты ведь всегда боролся с ними, не давал им мешать осуществлять твои мечты. Неужели скажешь, что сдашься теперь? После всего, что уже было? Юнги улыбнулся. Крапинки мороси уже начали собираться в крупные капли и скатываться по стеклу вниз. — Спасибо, мам. Мне… стало легче. Теперь я чуточку больше уверен в своем выборе. — Выбор касается женитьбы? — рассмеялась мать. — Может, расскажешь подробнее? Что ты там задумал? — Я и сам толком не понимаю. — Он откинулся на спинку дивана и опустил взгляд. — Вернусь домой, найду работу, буду растить ворона, думать, нужно ли мне заново поступать. И начну встречаться с официантом из кафешки, которая в соседнем здании. Накануне отъезда сюда он приглашал меня на свидание. Если к моменту моего возвращения не найдет кого получше… Хотя я ведь его совсем не знаю… — Ничего, — улыбнулась женщина. — Будет время узнать. Даже мы с твоим отцом всё еще иногда открываем друг в друге что-то новое. В этом очарование отношений, невозможно познать друг друга до конца. Благодаря этому не теряется интерес. Юнги тоже улыбнулся, принимая эту приятную позицию. Разговор помог ему немного поверить в себя и в хорошее. Через несколько дней он вернулся в оставленную ему квартиру и принялся за дела. Пытался наладить жизнь. Долго и очень старательно пытался. Но белой полосы не случилось. Юнги ждал ее и надеялся, но — нет. Единственной белой полосой в последний год для него была полоса солнечного света, пробивавшаяся через неплотно задвинутые шторы и делившая спальню надвое. И в один момент он пришел к мысли, что не хочет и не может больше ждать. Последнее, что давало ему смысл вставать по утрам, исчезло — автобус, в котором родители ехали к нему в гости, попал в аварию, заставив похоронить единственных оставшихся близких людей. И после этого он больше не был собой. Юнги выкинул из головы все давно казавшиеся бредом планы, за несколько дней закончил дела на автомате, выпустил ворона полетать и достал из ящика уже с пару месяцев лежавшую там веревку. У них в коридоре была прочная перекладина, турник, которым Юнги пользовался по назначению не очень-то часто. Но в тот день турник показался ему просто идеальным дополнением.

…

Ворон вернулся через пару часов. Окно оказалось едва приоткрыто, пришлось потрудиться, чтобы втиснуться. Уже это показалось ему странным — Юнги всегда оставлял для него окно нараспашку, погода ведь позволяла, начало марта выдалось жарким. Но в тот раз окно было прикрыто, шторы завешены, а в квартире не звучала привычная тихая музыка. Ворон прошелся по спальне, присматриваясь. Рюкзак был на месте, дипломат тоже. Значит, не ушел, Юнги никогда не уходил без вещей. Хлопая расправленными крыльями, клацая когтями по паркету и гортанно каркая, ворон побежал в гостиную, известить о своем возвращении. Но не добежал. Встретил хозяина в коридоре. Испуганно забившись в угол, пронзительно кричал, глядя на висящее тело. Ноги почти касались кончиками пальцев пола, казалось, он вот-вот встанет, скинет с шеи тугую петлю и привычно протянет руку, подзывая своего единственного оставшегося друга. Но ничего не менялось минуту за минутой. Когда в голове всё же окончательно осело понимание случившегося, ворон превратился в человека. Он научился делать это уже пару недель назад и всё планировал, когда и как будет лучше рассказать Юнги, что он приютил не просто птицу, а редкого оборотня. Вот только не хотел пугать его, потому летал на прогулки и искал другой образ, чтобы не являться перед Юнги в виде всё того же Юнги. Он выбрал парнишку, что раздавал листовки в паре кварталов от их дома. И в тот день собирался уже взяться за свой план основательно, но, как назло, парнишки не оказалось на привычном месте, потому ворон вернулся с прогулки раньше обычного. Вот только и это было слишком поздно. В тот вечер он впервые прикоснулся человеческими руками к телу Юнги. К холодному и наводящему первобытный ужас мертвому телу. И еще долго не мог отпустить из объятий. Прижимал к себе. Не плакал, ведь птицы не оплакивают потери, но чувствовал, как гадко всё сжимается где-то там, глубоко внутри, где обычно приятно дрожало каждый раз, когда Юнги гладил его по голове. За окном начало темнеть. Ворон всё так же сидел на полу в коридоре, перебирая мягкие темные волосы и устало смотрел на закатное небо. Нужно было что-то делать. — Не знаю, что было бы… — прошептал он, опуская взгляд, — если бы я успел. Хочу верить, что тебе полегчало, и так для тебя лучше. Ворон с трудом встал на ноги, доплелся до кухонного окна, открыв его настежь, и глубоко вдохнул едва начавший остывать воздух. А после вернулся, прижал Юнги к себе крепко-крепко, зажмурился, пытаясь отпустить лишние чувства и мысли, выдохнул едва различимое «Прости» и превратился в птицу, забрав тело. Выпорхнул в открытое окно. Может, Юнги жить дальше не хотел и не мог, но он, ворон, хотел. Он мечтал стать таким же, человеком. Он к этому готовился, он этого с нетерпением ждал. Он надеялся, что Юнги, если не станет для него близким другом, то хотя бы даст подсказки и немного поможет. И Юнги помог. Напоследок сделал кое-что особенное — подарил оборотню свою жизнь, которой тот сможет распорядиться лучше. Ворон почему-то был уверен, что Юнги бы не возражал. Тихо посмеялся бы, назвав это всё несущественной чепухой, но согласился бы. Юнги часто повторял ворону последние слова, которые сказал ему дед. Юнги думал о том, какую пользу может напоследок принести миру. Но плюнул на всё, когда дошел до края. И теперь ворон хотел помочь им обоим… Он не был в родных краях восемь долгих месяцев, но четко знал, куда нужно лететь, еще до рассвета оказался в нужной деревне. Пролетев над знакомыми крышами, дорожками и столбами, он залетел в глубь леса, присел на ветку и осмотрелся. Всё здесь едва уловимо изменилось, но не узнать было нельзя. Широкое и раскидистое дерево с дуплом. Теперь ворон знал, что люди зовут его дубом. А рядом — высокое и колючее, ель. Вон по тому, поваленному и поросшему мхом, он любил прохаживаться, выискивая притаившихся грызунов. А с этих кустов общипывал терпкие ягоды. Большая часть жизни прошла в этих местах, но сейчас всё это казалось совершенно чужим и далеким. Посидев немного неподвижно, ворон слетел на землю. Вокруг было спокойно, так что он смог оставить тело под дубом и на время вернуться в деревню, чтобы стащить из опустевшего дома родителей Юнги лопату. Он еще никогда в жизни не копал землю и, надо признать, это оказалось для него трудным делом. Прохладные сумерки уступили место живописному рассвету, тот перетек в ясный и солнечный день. Оглушительный щебет птиц, шорох легкого ветра между ветвями и шумное дыхание заполняли его мысли. Ворон закончил копать, когда солнце было уже почти над самой головой. Яма вышла неширокой, зато глубокой. Без этого никак, иначе лисы точно раскопают. Достав приготовленное перо, что выдрал из собственного крыла, ворон уложил его в нагрудный карман рубашки Юнги, на прощание коснулся холодной щеки ладонью и как мог осторожно уложил на дно ямы. Вскоре осталось только пятно потревоженной сырой земли, которое через время зарастет травой, окончательно стирая следы этого дня. С первым этапом жизни человека по имени Мин Юнги было покончено, настало время начинать второй, где будет уже оборотень по имени Мин Юнги.

~*~

В этот раз встреча вышла немного странной. Юнги всё ему объяснил. — Меня это не волнует, — заявил Чонгук, выслушав всю историю до конца. Юнги ожидал подобного ответа, но всё равно внутри что-то содрогнулось. — Мне плевать, если мы относимся к разным видам с точки зрения этой вашей науки. Мне плевать, что общество считает, что птицы, умеющие превращаться в людей, не должны жить на равных с людьми и даже другими оборотнями. Мне плевать… я… не начну воспринимать тебя как животное. У тебя ведь такой же разум и личность, ты… совсем как человек. Чонгук медленно повернул голову. Микото мягко и одобрительно улыбнулся. — Да, — сказал он, кивнув. — Птицы-оборотни обладают уникальным сознанием, близким к человеческому. Если проводят много времени в обществе людей, быстро учатся, становятся неотличимы от них. И уж точно не должны подвергаться гонениям. — Мы сохраним это в секрете, — горячо заверил Чонгук, протягивая руку, касаясь ладони Юнги. — Ты ведь давно здесь живешь, и ничего. Все думают, что ты обычный, как и они. Вот и будем дальше скрывать. А на мой счет не беспокойся… это… — Он смутился, но улыбнулся, желая приободрить. — Это ничего не изменит в моем к тебе отношении, клянусь. — Да, я верю, — глухо отозвался Юнги, поджимая плечи. — Но есть одна особенность, из-за которой Микото и… попросил меня признаться как можно раньше. — Что? — Чонгук удивленно переводил взгляд с одного на другого. — Что еще за особенность? Вы же сказали, что у птиц-оборотней даже не бывает бесконтрольных перевоплощений. Я думал, это наша главная беда… Если это не перевоплощения, не особенности сознания и восприятия, то что? — Птицы-оборотни живут в другом ритме, — ответил Микото и прикусил губу, задумавшись на какое-то время. — Примерно на четвертый-пятый год жизни птицы-оборотни впервые превращаются. Этот процесс, насколько известно ученым, намного сложнее и опаснее, чем у людей-оборотней. Большинство из них погибают, ведь не к кому обратиться за помощью. Поэтому каждый выживший такой оборотень для меня — настоящее чудо. Их редко встретишь, и потому они плохо изучены… Но доподлинно известно, что такие оборотни живут в среднем примерно столько же лет, сколько и птицы, которыми они родились. В дикой природе вороны живут пятнадцать-двадцать лет. — Юнги, — севшим голосом пробормотал Чонгук, — сколько тебе? — Где-то лет двенадцать-тринадцать. И вот тогда его мир содрогнулся. Всё поплыло перед глазами, он не успел осознать, как превратился, тело само изменилось, пытаясь защитить разум от накрывшей волны страха. А в следующую секунду он уже распахнул сопротивляющуюся дверь из тьмы и, жадно глотая горячий воздух, осмотрелся. Он был в клубе. И весь клуб заволокло густым черным дымом, не было никого, ни единой души, только дым и рыжие блики огня. Чонгук почти на ощупь двигался к выходу. Лишь блестящая дверная ручка иногда поблескивала, как маленький маячок, зовя к себе. Вторая дверь оказалась маленькая, по пояс. А возле нее, злобно каркая, пригнувшись и раскинув крылья, стоял крупный ворон. Уголёк этого чудовищного пожара. — Пошел вон, — задыхаясь, крикнул Чонгук, пытаясь снятой курткой отогнать птицу. Та неохотно сдвинулась, пропуская, но тут же бросилась следом, цепляя за одежду когтями и клювом. В следующей комнате его ждало почти то же самое. Дым забивался в нос, скреб глотку, оседал в легких копотью. По стенам плясали язычки пламени. Чонгук, зажимая кровоточащий нос, бежал к двери в противоположной стене. Бесконечно долго, как в дурном сне, чувствуя всё большую тяжесть от каждого шага. Второй ворон рявкнул, не желая пропускать. В панике задышав часто-часто, Чонгук накинул на него куртку. Не отпуская, ждал, пока тот перестанет брыкаться. И через несколько бесконечных секунд ворон затих и исчез. Дверь, что он охранял, была еще меньше, пришлось ползти на животе, но другого пути не существовало, он знал. Проходя по уже знакомой комнате, объятой пламенем, Чонгук почти стонал от ужаса и без сил упал на колени, увидев за спиной третьего обозленного ворона крохотную дверцу, доходившую человеку разве что до щиколотки. Он четко понимал — сейчас сменить ипостась не сможет. Съедаемый отчаянием, он сидел на полу, пытаясь придумать, что делать. Как быть? Как бежать из этого места? Здесь не было других дверей или окон, не было вообще ничего, кроме тьмы, дыма и раздирающего голову карканья. Он уже не мог вспомнить, когда в его жизни было хоть что-то кроме. Но через крики ворона пробился тихий голос. Было в нем что-то едва уловимо знакомое. Чонгук замер, прислушиваясь изо всех сил. «Да нет, я думал, что вернусь раньше… Нельзя же предвидеть всё на свете». Чонгук медленно встал на ослабшие ноги. «Нет, нормально. Юнги его успокоил уже, но в себя он пока не пришел». Оглядевшись по сторонам, он поплелся к стене. Казалось, звук идет снаружи, и он пытался понять, как же так, почему кто-то спокойно болтает, когда в соседней комнате разыгрался пожар? «Всего пара царапин, не о чем переживать. Сейчас залью перекисью, буду как новый… Ну да, это неизбежно, когда имеешь дело с подобной магией, она же как дикий зверь. Заставляет звереть и носителя… Нет, Хоуп, он не опасен, если не доводить его до крайности. Чонгук просто сильно испугался, не понимал, что делает. Но Юнги легко его успокоил». Чонгук затаился, приложив ухо к стене и понемногу вспоминая. Точно, именно так он сюда попал. Он был в гостиной с Юнги и Микото. Разговор шел непростой. И Чонгук потерял контроль над собой и своей темной магией, когда с ужасом представил, что может вот-вот потерять самого близкого человека… вернее — оборотня. Именно тогда он невольно превратился в ворона. С криками метался, бросаясь на людей, которых считал врагами, в кровь расцарапывал руки когтями. Юнги с трудом поймал его своей рубашкой, укутав, прижав к груди и шепча успокаивающие слова. «Погоди-ка… я что-то слышу. Кажется, Чонгуку уже лучше». Да, точно. Сейчас он должен находиться всё в той же полюбившейся квартире. Нужно только сбросить путы иллюзий и прийти в себя. «Ты большой молодец, Чонгук. Ты справился». Дернувшись, ворон покрутил головой, оглядываясь. В спальне царил полумрак. Они сидели на постели, отгороженные пологом. Ворон всё еще был плотно закутан в клетчатую ткань, как ребенок в пеленку, Юнги держал его на руках, осторожно поглаживая по спине. — Гук? — окликнул он, чуть наклоняясь и пытаясь заглянуть в птичьи глаза. — Ты… ты меня слышишь? Чонгук посмотрел на него прямо и очень внимательно. Даже в полутьме было видно, какой он уставший: волосы растрепанные, под глазами тени, на скуле алеют две яркие полосы царапин. Но всё равно тепло улыбнулся, поняв, что ворон его понимает. — Микото просил, чтобы ты сегодня остался птицей, — тихо проговорил Юнги, снимая и откладывая рубашку. — Впрочем, наверное, ты уже в курсе. Вы ведь… общаетесь. Чонгук размял крылья, поправляя перышки, привел себя в порядок и уселся Юнги на колени, прижимаясь всем тельцем. Чонгук не понимал, как мог забыть хоть на мгновение эту заботу и тепло. Даже там, под властью магии. — Я хочу, чтобы ты не волновался слишком много, — совсем тихим шепотом продолжил Юнги, прикрывая глаза. — Возможно, у меня есть еще лет восемь. Микото говорит, что мне нужно заботиться о своей птичьей ипостаси, если хочу протянуть как можно дольше. Я ведь уже семь лет не превращался в ворона, а это — мое настоящее тело, от состояния которого всё зависит. Чонгук осторожно забрался под теплый серый кардиган и высунул голову, чтобы слушать. — Теперь придется много времени проводить в виде птицы, хорошенько разминаться, много летать, дышать свежим воздухом, хорошо питаться и, конечно, поменьше переживать. Хах. Забавно, не думаешь? По-моему, забавно… и странно. Но Микото в этом вопросе можно верить, так что… Юнги выудил растерянного Чонгука из-под кофты и отсадил на подушку. Тот и сообразить не успел, чем заслужил такое. — Давай знакомиться по-новой, — улыбнулся Юнги и моментально обернулся некрупным вороном.

~*~

Тем вечером администраторы сообщества разместили пост с объявлением, что фестиваль «Крылья» будет отложен на неопределенный срок. Представители групп получили стандартную рассылку с объяснениями и извинениями. Микото только вздохнул. Он ждал этого. Ситуация накалялась, а подавляющее большинство участников были оборотнями, организаторы не хотели рисковать, потому приняли решение переждать, пока всё уляжется. Не было ясно, пройдет ли фестиваль вообще, поэтому, хорошенько всё обмозговав, Микото написал своим парням, чтобы не оставались дожидаться у моря погоды, а брались за собственные планы и летели в отпуск. С тяжелым сердцем согласился сам с собой, что уж лучше отказаться от призрачного шанса на выступление, но отпустить их из неспокойного места, подальше от творящегося. Ради их безопасности. Ведь уже стало ясно, что общество ненавистников замышляет что-то еще серьезное. Приняв душ и высушив волосы, он принялся обрабатывать раны. Шрамы от крыльев на спине, порез на руке, сделанный для чернил, глубокие царапины на предплечьях от когтей Чонгука. Сейчас его магии не хватало, чтобы как следует всё залечить. Так что приходилось пользоваться бабушкиными лекарствами на травах. Какое счастье, что багаж, спрятанный в потайной пространственный карман оборотней не проверяют в аэропорту, иначе не смог бы он привезти с собой целую сумку настоек и мазей. Выходя из ванной, он зевал и осторожно прятал концы бинтов под повязку. Собирался упасть на диван и провалиться в тревожные сны, чтобы утром быть выспавшимся и готовым на ходу менять все свои планы. Но с мыслей сбило тихое шкрябанье. — Эй, это кто у нас тут такой пернатый ходит? — рассмеялся Микото, вжимаясь в стену коридора, чтобы пропустить попугая. Красный ара, раскинув крылья, немного неловко, но воодушевленно чапал из гостиной в спальню. — Неожиданно. Чего это ты вдруг?.. Хосок не ответил, даже внимания особо не обратил, только глянул мельком, но потом спешно скрылся. Ленты, висевшие в дверном проеме его спальни, зашуршали. Они напоминали занавесы в клубе «Птичье сердце», и казались такими подходящими хозяину и его нраву. Наверняка, вся спальня была такой же интересной, но Микото не стал заходить, замер у двери, прислушиваясь. Было слышно разные шорохи, но ничего понятного. — Эй, Хоуп, можно войти? — окликнул он и снова затаился. Никакого ответа не последовало. Микото нахмурился, размышляя, чем успел задеть приятеля, постучал по косяку и попытался снова: — Хоуп? Могу я с тобой кое-что обсудить? На какое-то время стало тихо, а после попугай явно стал с увлечением потрошить какую-то книгу или журнал, разрывая страницы. — Ладно. Давай начистоту. Я заметил, что у тебя перьев на крыле не хватает. — Микото включил свет и стал внимательно осматривать пол, вдруг найдет какие-то выдранные перья. Но ни в коридоре, ни в комнате ничего на глаза не попалось. — Могу я посмотреть? Так… просто на всякий случай. Что скажешь? И снова Хосок ничего не сказал. Просто вышел, таща в клюве маленькую плюшевую змейку. — Когда у тебя была линька? — спросил Микото, присаживаясь, и осекся. Ара баловался, похоже, пытаясь подмести змейкой полы. Тряс ее, бросал и снова поднимал, терзая клювом. — Ох… кто-то забыл предупредить, что у него сегодня бесконтрольное перевоплощение? Он немного подумал, строя срочный план, а потом решительно взялся за дело. Взял с кухни спелый банан, отрезал солидный кусок и вернулся в коридор, пытаясь привлечь внимание. Ара — птицы трусливые и осторожные, их не стоит даже пытаться схватить силой: если и получится, такой стресс принесет большой вред. — Смотри, малыш, что у меня есть, — медленно отходя, бормотал Микото. Попугай внимательно наблюдал, заинтересованно вскрикивал, будто о чем-то спрашивая, и опасливо следовал за человеком. — Давай. Вкуснятинка хочет, чтобы ее съели. Сев на пол, раскрыл ладонь, давая понять, что попугай может смело подойти и взять банан, если хочет. Еще немного подумав, тот подошел ближе, вытянул шею, забирая угощение, и даже позволил осторожно прикоснуться к себе. — Уже неплохо, — улыбнулся Микото. В его состоянии оказалось бы сложно усыпить бдительность магией, но этот ара явно был расположен к общению. Микото почти ничего не пришлось делать. Он просто поднял удивленно озирающегося попугая на руки и отнес на диван, где тот удобно устроился и полностью отдался еде, позволив делать с собой всё, что нужно. — Знаешь, чем маги лучше ветеринаров, Хоуп? Нам не требуется брать анализы, а процент ошибок при постановке диагноза в разы ниже. Он бережно расправил крыло, внимательно разглядывая кожу и оперение, осматривая очины перьев. Но те были чистыми, без засохшей крови, без повреждений. Вообще всё казалось идеально здоровым, разве что нескольких перьев не хватало. Коснувшись кожи кончиками пальцев, он прислушался к своим ощущениям. — Так это тебя кто-то «добрый» ощипал? — с сочувствием пробормотал Микото. — Давно уже, да? Тут проблемы с кровеносными сосудами, кровь не поступает, поэтому не образовываются зачатки перьев. Но не переживай, это очень легко исправить. Он осознавал, что нет смысла объяснять что-то птице, сейчас Хосок его совершенно не понимал, но всё же в подробностях рассказывал о процессе образования пера и о том, как собирается ему помочь. Просто для того, чтобы попугай слышал его голос. Многие говорили Микото, что его голос и речь успокаивают, заставляют забыться и расслабиться. И частенько он этим пользовался, чтобы отвлечь своих пациентов от тревог и лишних мыслей. — И вот после перья начнут расти в полную мощь. — Хорошенько постучав по тонкому шприцу, Микото снова присел рядом с диваном. Хосок пронзительно вскрикнул, но почти не двинулся. — Встречал я оборотня, который полностью облез. Представляешь себе голого рыбного филина? Зрелище необычное. Но даже у него сейчас полностью восстановилось оперение. Та-а-ак… Почти всё. На удивление попугай терпел, лишь голову втянул и впился когтями в постеленную на диван простыню. Видимо, Хосок частенько ходил по врачам, даже в таком виде мирился с уколами. Закрыв иглу и спрятав шприц в маленький карман сумки, Микото протянул руку к птице. Ара несильно прикусил большой палец, внимательно смотря светлым глазом слегка исподлобья. — Да не за что, — рассмеялся Микото. Ара отпустил его, прошелся по дивану и потянул за волосы, при этом издавая негромкие булькающие звуки. — Ну нет, Хоуп, это уже лишнее. И вообще, если ты не в курсе, брачный сезон у вас бывает весной. Он с улыбкой выудил свою прядь из клюва и принялся наводить порядок, чтобы укладываться спать. — Даже выращивание нескольких перьев потребует ресурсов, — бормотал Микото, занимаясь своими делами и лишь искоса поглядывая на попугая, сидящего на стойке-вешалке. — Нужно будет купить нежирного творога… и какой-нибудь питательной насекомости, тебе потребуется больше кальция и белков сейчас. Раскинув крылья, ара с веселым вскриком кувыркнулся вокруг перекладины. Микото тихо рассмеялся, стоя с подушкой в руках. — Ты знаешь, как попугаи выражают симпатию? Один из явных признаков — повисание вниз головой. — Ара, как раз висящий вниз головой, снова что-то вскрикнул. — В этой позе птицы уязвимы, поэтому позволяют себе такое только в обществе людей, которым доверяют, которые им нравятся. Мне приятно понимать, что я заслужил твое доверие, но всё же надеюсь, что мы оба сегодня сможем хорошо выспаться… Так? Он погасил свет, включил будильник и заполз под одеяло. Где-то на самой окраине сознания звучали фантазии Чонгука, от которых он пытался абстрагироваться. На языке так и вертелись вопросы, которые сейчас задавать смысла нет, а после, когда Хосок снова будет всё осознавать, задавать будет неловко… Минуты тянулись одна за другой. Микото хмурился, впиваясь в подушку пальцами, всеми силами пытался очистить голову и отвлечься на какую-нибудь ерунду вроде подсчета прыгающих через забор страусов. Но успокоиться никак не получалось. Мысли кусались и кололись, снова и снова уводя в бесконечные лабиринты размышлений. А после он вздрогнул, почувствовав несильные толчки в бок. Ара осторожно умастился между ним и спинкой дивана, устроился поудобнее и вскоре затих. И такое соседство почему-то наконец успокоило.