круг первый — заново

клубы дыма обвивают шею, как цепкими лесками, острие впивается в кожу по самую гортань. в глазах пеленой морская соль, протекающая по щекам, как реки, и не понятно от чего — смога и пепла, душащего стеклом и осколками, что застряли в горле, а вытащить никак, или похороненным глубоко внутри под ледяными глыбами-взглядами, острой ухмылкой, режущей, одичавшей, одиночества. губы плотно обхватывают фильтр, как удавкой, которая душила годами, потому что, чтобы выбраться, сил недостаточно. однажды в душе троя зародилось новое начало, шанс на что-то светлое — искра. она перетекала по ребрам, пробираясь в самые легковоспламеняющиеся места, обдавая жаром органы, которые плавились под пеклом, превращаясь в настоящее начало конца. а искра загорелась великим пламенем, сжигая троя дотла, питаясь его болью и жалостью к себе, из зарождения чего-то прекрасного она превратилась в несокрушимое оружие — в конечном итоге от него бы остались лишь кости, пепел и сгорающие в пустоте надежды на нечто большее, чем сгореть собственным пламенем, как жалкая, слабая, ломкая, разбитая вдребезги душа. а вместо того, чтобы тушить пожар, люди кидали туда доски, подливали топливо, бросали спички. и это могло бы вылиться во что-то великое, если бы не уничтожило троя окончательно. окружающие задыхались от дыма, но можно ли было их винить? можно ли было винить его? может, в трое еще осталось что-то живое, дышащее, настоящее, если где-то внутри захороненное под прошлым и рассыпавшимся в прах настоящим тлеется скулящая боль. парень всегда знал-верил, что у него вместо сердца лишь ненужный орган, пластающийся о внутреннюю сторону ребер, только почему-то все равно ломит там, до куда не достать. трою бы голыми руками себе грудь разодрать, только там и так шрамов-рубьцов под кожей, чередующихся с синяками-ушибами-порезами. у маклина руки по локоть в крови, и не понять в чьей именно — его или тех, чей последний вздох оборвался о ледники в глазах троя. ангела за его плечом, как облако дыма, рассыпающееся на руках сквозь пальцы, выхаркивающееся из горла ревом и хрипом, что смешивается с болью. ангела за его плечом, как призрак несбыточного прошлого, которое имело место быть, остаться в памяти отголоском на подкорке, отпечатком на тыльных сторонах ладоней. сейчас там только осыпавшийся пепел. эрар на плече троя легким прикосновением, а парень дергается, будто все двести двадцать. ангела на плече троя разжигающим плоть костром, а маклин — ледяные глыбы в бескрайнем океане. ебаная песнь льда и пламени. от них останется лишь дым от тлеющей сигареты в руках маклина. это больше походит на взаимное самоуничтожение. а у троя и так уже в грудной клетке развалины, обломки и побитое-разбитое-разрушенное. у эрара непривычно мягкая, прожигающая подушечки пальцев и такая, что вызывает дрожь во всем теле, которой хочется касаться, словно новая доза. когда ангела рядом, трой буквально чувствует на своей шее ледяные, цепкие, словно удавки, руки смерти. и парня это пиздец как пугает-пугает-пугает. маклин задыхается и уж точно не от дыма. потому что трой не может — не хочет — о ком-то заботиться. у него внутри сквозная дыра, маклин поглощает чувства, эмоции других, потому что так чувствует себя чем-то значимым, полноценным, несломанным. трой был слишком одинок и всего на секунду поверил, что они с ангелой смогут быть одинокими вместе, только вот внутри маклина тают ледники, внутри эрара горит всепоглощающее пламя. но огонь ангелу не убивает, он разжигает нечто новое, неиспорченное, бу-ду-ще-е. а ледяные глыбы острием протыкают все органы троя, в венах леденеет кровь. парень умирает внутри, пока грудная клетка трескается льдом. если в их сказке трой — кай, то ангела будет гердой. но они нихуя не в сказке. у маклина шестеренки, приводящие в действие механизмы, трескаются стеклом на еле бьющееся сердце, он кидается осколками во всех, потому что боится подпустить кого-то к себе. а ангеле хотя бы себя спасти. — ты знаешь, что курение убивает? — думаю, что погублю себя я сам однажды трой сгорит заживо в огне ангелы. однажды в глазах ангелы пламя не сможет растопить осколок, который оставил трой. *** — ты уже был в лесу мерцаний у ангелы вновь чувство, будто он тонет с головой, только теперь иного выхода нет, кроме как пойти на дно, а оттолкнуться сил уже не хватит. хватается-хватается-хватается за дверной косяк, как за последнюю надежду. ангела тонет в бескрайнем океане, который плещется-вырывается-бьется в глазах троя. он затапливает свою собственную атлантиду, в которой эрар пытался построить свое будущее, в которой огнем надежды пылали развалины, что остались после. после того самого убитого-разбитого-разрушенного. ангела чувствует, словно заносит ногу над огромной пропастью из прошлого, давно захороненного под коркой головного мозга — вера — а маклин то толкает его еще ниже, то протягивает руки. ничего не остается, кроме как тонуть и дальше. — нет у эрара голос хрипит так, словно там залито раскаленное железо, словно кричал до сорванного шепота в пустоту в надежде спастись, но никто не слышал. а у троя улыбки, широкие, режущие, одичавшие, и ангела только сейчас понимает, что это взамен щита. может, это защита от самого себя. потому что маклин тоже человек, его сломать на раз-два. трой человек, слабый, ломкий, пропащий, разбитый, ледовитый. — это был не вопрос ангела, как зверь, загнанный в капкан. а что делают с раненными животными? избавляют их от страданий. и трой это прекрасно знает. когда-то он тоже был раненным зверем, но израненными дрожащими руками зашил раны поперек груди и стал охотником. — как ты узнал? эрар оглядывается, словно не они с троем по разные стороны баррикад, отходит от двери, пропуская парня. ангела уже совсем не тот ребенок, каким был в самом начале. сейчас у эрара внутри ломаются ребра, прокалывая щепками сердце, но он продолжает идти вперед, будто все в порядке. в комнате ангелы кромешная темнота, как на самом дне, но эрар все равно видит в абсолютной тьме ледяные глаза троя, от которых замерзает все внутри. — у тебя — аварос, у меня старая добрая интуиция ангела смеется, хрипло, неестественно, судорожно, горько, потому что снова попался в капкан. и в этот момент стены как будто падают, обломками рассыпаясь вокруг двоих. те пропасти и обрывы будто пропадают, а под ногами не морская гладь, выжженная перекисью радужкой е г о глаз. мир замыкается на четырех стенах, кромешной тьме и двоих. в этот момент действительно появляется надежда, что они смогут быть одинокими вместе. но как только они выйдут из комнаты, вокруг троя возрастут стены, щиты, океан в глазах затопит города, империи, а у ангелы под коркой неоновой вывеской на лбу то, что было раньше, что не забыть-не забыть-не забыть, не вывести из памяти, как самый страшный яд. слишком много всего было. — что мне выбрать? я не хочу умирать, но и не могу пожертвовать кем-то — ты знаешь, что бы выбрал я но знал ли ангела действительно, что бы выбрал трой *** в золотых волосах ангелы отражаются рассветы, сменяющиеся закатами, парень словно носит в себе весь свет мира, он не заслужил стоять перед двумя дорогами, зная, что по одной придется пройтись сломанными ногами, а на второй голыми руками ноги переломать. еще недавно он был ребенком, наслаждающимся жизнью, а сейчас уже не знает, где его жизнь. в руках эрара два еле бьющихся сердца — его и того, чей вдох придется оборвать самостоятельно. ангела видел смерть, проживал каждым нервным окончанием, опаленным краем, что остался от души. видел алые капли, стекающие по скоплениям вен на руках рейдена, видел, как глаза стекленели, как с губ срывался последний надрывный глоток воздуха. видел, как руки троя, в крошево разбитые, смешанные с кровью других, касались его. — я не доверяю ему в глазах рейдена ярость смешивается с радужкой, в которой на дне стелется давно забытое-переваренное-пережитое. — трой мне помогает — почему ты его защищаешь? он убил человека горло дерет от невысказанного. они всего лишь дети, которые заигрались во взрослых, а пути назад уже не найти. заблудились в том лабиринте, в который зашли из любопытства. — ты тоже *** у троя кулаки сжимаются до побеления костяшек, вода смывает кровь, но гниль ей не отмыть. маклин просто хотел быть н у ж н ы м. где-то внутри парень все еще остается тем обиженным на весь мир ребенком, который смотрит на всех таким взглядом, как псина с перебитыми лапами, с которой на днях поигрались дети в подворотне. трой всегда был брошенным, ненужным и неполноценным. маклин был ребенком, стыдящимся своих чувств, который плевал в луже на свое отражение, потому что противно от самого себя. трой заебался. заебался быть жалким, слабым, поэтому построил вокруг себя нерушимые стены, возродил и захватил целые города, лишь бы защититься от мира, что прожевал и выплюнул его. трой просто был ребенком, которого никогда не любили. был ребенком, в котором огонь ярости спалил все, что попала под руку. у маклина разбиты не только костяшки. вся его жизнь состоит из ошибок, стоящих слишком многого, неправильных выборов, и уже поздно что-то менять. по крайней мере, в это легко было верить. трой словно разрушает все, к чему прикасается, особенно себя. может, он просто надеялся слишком сильно, что в конце ничего не осталось. маклин думал, что они с ангелой похожи. трой н у ж д а л с я в ком-то, кто смог бы понять его. кровь смывается с рук, а прошлое, крепко вцепившееся в шею удавкой, что колет-режет-раздирает, уже не смыть. троя изнутри прорывает тем, что могло бы быть. может, в другой реальности все могло быть по-другому. может, где-то в другой реальности трой был не так одинок. у маклина разбиты костяшки, но болит все равно там, до куда не добраться. возможно, у троя просто не было иного выхода, кроме как сгореть на месте. огонь спалил парня дотла, а на его месте возросли ледники, противостоять которым уже не было сил. у троя в руках тлеющая сигарета, а ангела за его плечом, как облако дыма. и все, как в тот день, воспоминания о котором обжигают руки и остаются дрожью в теле. эрар забирает недокуренную сигарету и выкидывает в окно, а у маклина руки дрожат, и он уже ничего не контролирует. в глазах ангелы должен быть упрек, разочарование, злость, но там взошедшее солнца, которое сменило самую страшную тьму, усталость, отпечатавшаяся застывшими слезами в уголках глаз, и согревающий костер. эрар на его руках бинтами и пластырями. ангела на его руках перебинтованным-заклеенным-зашитым. под прикосновениями парня трой не может-не может-не может. кожа плавится, костяшки словно уже не разбиты, кости срастаются воедино, дышать становится легче. — зачем ты его убил? перед ангелой трой теряет контроль. снова становится тем жалким мальчишкой, который нуждался в любви. а он заебался быть таким. трой таков — со льдом, скатывающимся по щекам из глаз на грани отчаяния, сгоревшей гнилой душой и когда-то давно разбитым сердцем, что уже не собрать как не пытайся. трой таков, и быть прежним уже не может. — потому что могу — убийства заставляют тебя чувствовать себя чем-то значимым? ангела словно выплывает со дна затонувшей атлантиды, разрушает все стены, которые так старательно вокруг себя строил трой. и это пиздец как пугает. маклин слишком долго не был прежним, думал, что тот ребенок потерялся под ледниками в бешеном океане, а ангела нашел. — у меня и так есть все в его глазах давно потерянное, забытое, похороненное. там блеклое, гнилое, почти убитое. трой просто заебался, слишком долго убивал в себе все живое, настоящее, дышащее, чтобы вернуться в самое начало. — все, кроме семьи — у меня есть крэм парень даже в глаза маклину смотреть не может, руки дрожат, а ребра ломаются, задевая легкие, и дышать не получается. ведь в ангеле живое, настоящее, дышащее. и сейчас совесть убивает его изнутри. у ангелы — аварос, у троя — интуиция. маклин знает, каково это, когда правдой ударяет по самому важному, оставляет шрамы рубьцами, потому что самообман — сильная вещь, но непостоянная. — говори у эрара легкие отказывают, чувство, словно сгорает дотла, потому что он ж и в о й, настоящий. а в трое давно погиб тот маленький мальчик, что любил и жил. так проще. — вы с крэмом не родные братья у маклина в ушах треск, звон разбитого в крошево стекла, уже не собрать, и не понять чего именно — его сердца или зеркала, на котором следами и ошметками остаются разводы кроваво-красные. из глаз льются океаны, в которых еще недавно тонула атлантида. трой хватается-хватается-хватается за все, что под руку попадется, потому что сил не хватает, потому что в голове смешиваются мысли и смыслы, прямо под коркой разжигает до пепла. он кричит до сорванного хрипа, молитв на отвержении. уже не вернуться в самое начало. у троя руки в крови, и на этот раз только его, маклин разрывается на части, и уже не соединить обратно. в глазах пеленой прошлое, зарытое под шрамами, болью, беспомощностью. трой думал, что тот мальчик, который просто хотел любви, давно пропащий. но на самом деле он всегда был этим мальчиком, слабым, беспомощным, ломким. потому что выбрал неправильный путь, когда мог восстать из пепла и идти вперед. но сил просто не хватило. ангелу изнутри разрывает его болью. он крепкой хваткой на плечах парня, грудную клетку ломит от т а к о г о троя — сломанного-разбитого-убитого. который себе грудь голыми руками разодрать готов, потому что в костяшках сыплет мелким стеклом, но болит по-прежнему там. у маклина просто не остается сил. он падает на самое дно грудой боли и бессилия, скатывается по стене, как последние разбитые слезы, надрывный выдох слетает с губ. ангела садится рядом, смотрит в глаза и не видит ни-че-го. в глазах эрара тоже. трой нуждался в героях, но в его испорченном, прогнившем насквозь и поперек мире они были мертвы. у парня на губах вкус крови, засохших слез и отчаяния, так остро ощущаемого где-то внутри. на губах эрара теперь тоже. трой не может вынести эту боль, ангела не может вынести такого троя. эрар не может забрать его боль, но может разделить ее. *** — пожалуйста, позволь мне помочь тебе ангеле надоело биться головой о железные стены троя. парень до сих пор пеленой видит на его щеках морскую соль, ощущает на своих губах вкус чего-то металлического, недосягаемого и отрешенного. — ты даже себе помочь не можешь, ангела — ты можешь быть лучше, я знаю эрар упорно пытается видеть в трое нечто большее, чем он есть. у маклина все руки исполосованные бинтами, а вот сердце кровоточит без остановки. кожа все еще тлеет по прикосновениям ангелы легковоспламеняющим самые опасные участки его души. руки обжигает недокуренная сигарета, потому что все еще помнит как шею оплетает дым и смог, взгляды эрара, режущие осколками. в глазах троя то, что убивает ангелу изнутри. там высохшие океаны, растаявшие ледники, словно парень сам себя окончательно потерял. там пустота и безвыходность, когда на все уже по-е-бать. выхода все равно нет. маклин действительно старался. старался верить, что его будущее сможет быть чем-то настоящим, истинным. на него пала разрушенная атлантида развалинами и обломками, стеклом и осколками. остается только сделать последний ход, пока из спины торчат осколки, пока тело еще не ломит окончательно. когда трой смотрит в глаза ангелы, видит то, что могло бы быть. видит надежду, которая стелется на дне радужек глаз. видит, что с ангелой может быть тем забытым, почти убитым ребенком, который надеялся-верил-любил. — отойди от двери голос ломается разбитым зеркалом, посмотреть в которое все равно не хватало сил. это словно изнаночная сторона, нечто искореженное. так похоже на них. ангела видит лишь оболочку. то, что могло быть. не видит прошлого, похороненного под кровью на руках, последними выдохами над надрывом, отчаянием, переплетающимся с каждым ребром поочередно. он видит восстание, новое начало, о б л е г ч е н и е. трой видит испорченное, разбитое, прогнившее. видит остекленевшие глаза, глыбы, об которые бился в агонии в бушующем океане. трой не может не видеть иллюзии, проекции, разъедающие под самую корку. он видит ненастоящее и не может верить в это. трой видит прогнившее, разбитое, п р а в д у. и эти миры не соединить. осколки не собрать воедино. разорванную оболочку не склеить. эрар не может-не может-не может. холод стен отражается на внутренних сторонах век. линии вен кажутся реками, протекающими через сотни камней, трещин. ангела кажется настоящим солнцем, смотреть на которое обжигающе больно, которое запредельно далеко — не добраться, не прикоснуться. у троя последними каплями морская соль вытекает из глаз от рек, океанов, высохших до жалкого песка и грязи. маклину место там, в самом низу, а эрар заслужил большего. ангела в глазах троя видит, что ничего не исправить, что так все должно быть. может, в какой-то другой реальности они могли иметь место быть, но не в этой. эрара в грудь ударяет поперек понимание, сбивает с ног то, что в глубине души, до куда голыми руками пытался достать, разодрать ногтями, потому что невыносимо, знал. в глотку залито медными прутьями, огонь внутри него доведен до предела. трой лбом к его лбу, чтобы в последний раз прямо под кожу, бросаясь из крайности в крайность. ебаная песнь льда и пламени. это их предел — стоять так, переплетаясь душами, смешиваясь дыханием, мыслями и смыслами. и когда маклин уйдет, оставляя невесомое касание губ, на которых уже не чувствует кровь, отчаяние и засохшие слезы, несбыточное и след от того, что закончилось слишком быстро, чтобы было о чем жалеть, то останется в памяти солнечного мальчика как потерянный, тот, кто мог бы создать вокруг себя вечный, невероятный, легендарный огонь, но сгорел в своем пожаре, потому что руки просто опустились до дрожи и колебаний, словно все двести двадцать. — ты же знаешь, где я? внутри ломается кое-что поважнее голоса, но у эрара хватит сил идти дальше, потому что он лучше, должен быть. в карманах поношенной, изношенной толстовки тлеется неоткрытая пачка сигарет троя. в конце концов парень был прав. они попали во взрослый мир, который прогнил изнутри и проклял своих жителей, который грязью обливает то, что внутри — ты можешь не делать этого — гниль можно уничтожить только изнутри. я могу быть лучше, помнишь? трой всегда думал, что на его могиле будут плевать и танцевать, но ангела подарил ему надежду. ангела навсегда запомнит маклина как того, кто разжег прекрасный, чистый огонь вокруг себя, сгорел в нем заживо и породил нечто новое, настоящее, истинное. трой нуждался в героях, которые были мертвы. поэтому парень сам им стал. а ангеле лишь остается оборвать последний выдох, полный отчаянной боли от ломающихся ребер. научиться дышать, даже когда ребра все еще срастаются, стоя на краю, потому что выплыл со дна. и научиться жить заново.