Обещание

Я возвратился к семи двадцати. Марина работала за ноутбуком, а малышня носилась по дому, играя с самолётиками. — Молоко? — Купил, — я положил пакет молока на стол. — Ты сегодня разве не отводишь детей в садик? Я скинул мокрые вещи в стиралку и взял из шкафа чистые. — Вообще-то, я говорила тебе, что сегодня детей отводишь ты. — Когда это? Я попытался вспомнить, в какой момент Марина говорила об этом, но так и не смог этого сделать. — На прошлой неделе, в воскресенье и вчера перед сном. Ты чем слушал? — жена развернулась ко мне и развела руками. — У меня конференция, в девять я должна быть в университете. Повторяю для тебя уже в сотый раз. Преподавательская работа Марины была и счастьем, и наказанием. То студенческие рефераты проверяет, то какие-то статьи пишет, то на конференциях выступает. Студенты заваливают письмами почту, а самые бесстрашные ещё и под дверьми стоят, чтоб «троечку поставили». На такие заявления Марина всегда отвечала: «Троечку ещё заслужить нужно». С этим я был категорически не согласен, потому что легче поставить эту несчастную тройку, чем бегать от шустрых студентов. Но у Марины перфекционизм и в работе, и в личной жизни доведён до фанатизма. Всё аккуратно, по полочкам. Будто не в реальном мире живёт, а в каком-то выдуманном. Порой раздражает. — Я не особо помню эти моменты. — Ты никогда не помнишь, если я что-то говорю. — Начинается… Я ушёл в ванную, чтобы не слушать трёхчасовые нравоучения от неё. Когда вернулся в комнату, Марина всё ещё сидела за ноутбуком. Я подошёл к ней со спины и чмокнул в макушку. — Что, снова какой-то магистр пишет моей жене? — А ты не ревнуй. — Они одеяло моей супружеской жизни на себя перетягивают! Как тут не ревновать? Марина запрокинула голову наверх и посмотрела на меня. — Молодняк вроде них меня не интересует. Вот мужчины с опытом — другое дело… — с мурчанием произнесла она. — Мне теперь ещё и к коллегам твоим ревновать? Я постарался сделать суровое выражение, нахмурив брови и насупившись. Выглядело это, судя по всему, комично: Марина прыснула от смеха и закрыла лицо ладонью. — Опыт, дорогой, и старость — вещи отнюдь не идентичные. Я зарылся носом в светлые волосы и провёл по её плечам. — Может, к чёрту конференцию, м-м? Детей отвезём в сад, сами завалимся домой с бутылкой вина, устроим романтическое свидание? У меня всё равно выходной. — Ох, — выдохнула она, — так и скажи, что просто хочешь плотских утех, дорогой. — Ну тебя, — махнул рукой, — всё настроение испортила. Я уже хотел оставить её одну в комнате, как Марина потянула меня на себя и, быстро чмокнув в шею, хохотнула. Ох уж эта переменчивая женщина! — Конференцию, увы, пропустить не могу, но в субботу можно выполнить твой план в ударном режиме. Отведём детей к моей маме, сами устроим романтику. А потом… — подмигнула она. — Затейница какая, — усмехнулся я. — А теперь, когда конфетно-букетный период прошёл, рассказывай. Марина облокотилась о кресло и сложила руки на груди. — О чём? — До твоего прихода звонил Ярослав. Угадай, что он мне интересного рассказал? — В такую срань этот придурок решил позвонить? В груди закипало от злости море. Как этот идиот посмел позвонить моей жене? Что он успел наплести ей? — Он не может держать язык за зубами, если ему в голову ударила какая-то мысль. Он говорил о восхождении на Казбек. Ты же, надеюсь, отказался? — А если согласился, то что? — Дима, ты сам себя слышишь? Какой Казбек? У тебя пробежка последние мозги выветрила? — В конце концов, что такого? Это просто прогулка. Ладонь Марины с грохотом опустилась на стол, и жена встала. — Только попробуй мне заикнуться о горах. Даже думать о них не смей, — зашипела она. В голове крутанулся какой-то рычажок, и я взорвался: — Да я заебался! Дом — работа — дом — дети — работа — дом. И так каждый день с утра до вечера! Уже дышать не могу. Марина ткнула в меня пальцем, и её глаза загорелись злостью. — Я четыре года выхаживала тебя, когда ты сорвался с Эльбруса. Я оставила все экспедиции ради тебя и нашего будущего, и ты обещал больше не лезть в это дело никогда! Так ты выполняешь обещание? Теперь я преподаю в университете, но не потому, что мне хочется, а потому что тянуть семью, бегая по горам, не лучшая затея, — она швырнула папку со стола прямо в мою сторону. — Я пытаюсь держаться и не вспоминать, а ты? Что делаешь ты? Когда каждый раз твой брат прибегает тебе с очередной затеей, ты уже готов мчаться с ним. Не думай об этом, Дима, ни сейчас, ни когда-либо ещё! То время кончилось. Мы познакомились с Мариной, когда мне было четырнадцать, ей — десять. Маленькая полная девчушка, за плечами которой десять сложнейших восхождений. Поверить в это не мог. За свои четырнадцать лет я в такие дебри не совался, а она… Столько воды утекло, но одно осталось неизменным — её любовь к горам всё та же. Но меня она ставила всегда выше них. — Я ненавижу эту рутину. Ненавижу эти стены старой квартиры, ненавижу сводить концы с концами. Я хочу хоть раз, хоть на неделю вернуться во времена экспедиций. Почему ты не можешь поддержать меня? — Потому что ты уничтожишь себя! Ты мне десять лет повторял, чтобы я держала тебя на расстоянии от гор! Марина схватила пачку молока и, оттолкнув меня, ушла на кухню. Я последовал за ней. — Ты выполняешь обещание, — сухо бросил я, — даже слишком стараешься. Я не маленький мальчик. Могу о себе позаботиться. — Может, ты и взрослый, но ведёшь себя как ребёнок. Твой отец. Хотя бы вспомни его. Зря он тогда пожертвовал собой? К чему привела ваша беспечность? Отец… я снова вспомнил всё до мельчайших деталей. Мы шли в связке. Поднялись к десяти утра на вершину, пробыли там не больше двадцати минут. Начали спускаться. Попытка закрутить льдобуры для организации верхней станции страховки не увенчалась успехом. Лёд был рыхлый, мягкий, а до крепкого докопаться не смогли. Отец решил организовать верхнюю страховку через выступ скалы. Набросил на неё верёвку. Между нами — всего метров тридцать, плюс его запас — двадцать. Я вышел с верхней страховки. Шёл траверсом к правой части скал, где была петля. Отец выпускал меня, протравливая верёвку через выступ. Я прошёл всего шесть метров и сорвался, заскользил вниз по склону. Я ощущал, как верёвка тормозит меня. Но уже через двадцать пять метров ушёл в свободное падение. Снег и камни били по лицу и рукам. Я трижды ударился о выступы. Вылетев на более пологий участок склона со снегом, я зарубился ледорубом. Тогда-то я и увидел отца справа от меня, летящего вниз. Прямо в пропасть. Ни единой попытки самозадержания на склоне. Я закрепил верёвку на льдобуре, но спуститься по перилам уже не смог. Я отбил позвоночник, почку, сломал несколько рёбер и бедро, рассёк лицо и сломал кость в руке. Вся группа, включая Марину, доставала нас около десяти часов. Спасатели прибыли через тридцать семь. Всё это время я умирал как телом, так и душой. Но я выжил, а он — нет. Я стал причиной его смерти и никогда себя не прощу за это. — Это была случайность… Я прохрипел это, потому что не мог говорить внятно. Грудь сдавило, а горло пересохло. — Случайность, — кивнула она, — из-за вашей же беспечности. Ни самостраховки у него, ни правильной организации пункта верхней страховки. Я знаю, как тебе сложно было всё это время… — Нихера ты не знаешь! Я оплошал, ясно? Не надо тыкать меня носом в эту херню каждый раз, когда я хочу вернуть то время! Это мой выбор, и если я сдохну, то пусть лучше так, чем в семьдесят лет, жалея о прошлом. Это дань, ясно? Я хочу отдать дань своему отцу! — Убив себя? На кухню вбежали дети. Они услышали крики и решили узнать, что происходит. Старший, Кирилл, не рассчитал поворот и, стукнувшись плечом о стол, шмякнул пачку молока. Молоко растеклось по полу, и я будто увидел перед собой заснеженный Эльбрус. — Я отведу их в сад, — произнёс я. — И приму предложение Ярослава. — Ты… — Это моё решение. Переубеждать не стоит. — Если хочешь угробить себя, давай! Раз такой взрослый, то иди на все четыре стороны! Никаких детей, ужасной квартиры и рутины! Уходи! Я промолчал. Марина плюнула и ушла. Я знал, что меня не остановит ни она, ни кто-либо ещё. Это в последний раз… В последний. Наверное.