Стервятник

      Через несколько дней после памятного ужина Элейв вспомнил об отложенных тренировках. Поддержка генерала и советника в значительной степени ободрила его, а последний ужин чему-то научил. По дворцу уже прокатилась волна слухов о внезапной дружбе между принцем и советником, что, несомненно, укрепило позиции Элейва, придав ему той значимости, которую он не успел закрепить за собой раньше. Кто-то напрягся, ожидая от Его Высочества некоторых действий — не просто же так он обзавелся таким союзником, — остальные же предпочли думать, что он так и остался миролюбивым юнцом, а его дружба с Саламандрой совпадение не большее, чем дружба советника с Его Величеством.       Элейв размышлял, зачем в тот день приблизился к советнику так близко, и долго думал над ответом самому себе. Когда они расставались у порога королевского крыла, Элейв был неожиданно рад найти человека прямого, и эту честность он предполагал обнаружить в ком угодно, кроме королевского советника. Прежде он всем сердцем желал найти в Саламандре малейший изъян, однако теперь заметил, с каким достоинством тот держал себя, и понял: Саламандра не так уж однобок, как ему казалось раньше.       Чем дольше Элейв думал об этом, тем чаще вспоминал слова Нинель. В действительности Саламандра не заслуживал к себе плохого отношения, потому как честно исполнял обещание поддерживать его. Даже характер его казался теперь не таким скверным, и Элейв невольно начал оправдывать его равнодушие тем, что советнику всегда требовалось держать голову в холоде — ведь он имел слишком важное место во дворце, чтобы позволить себе неосторожные слова или грубости, как это делал Элейв. Это ему, Элейву, было позволено быть эмоциональным человеком, местами беспечным, а советник должен был быть всегда собранным, всегда внимательным. Ему нужно было всегда знать, что сказать и как сказать, а это требовало сосредоточенности и холодного ума — так теперь Элейв оправдывал его, вспоминая, как Саламандра отчитывал его.       Утром, когда чиновники явились во дворец для работы, Элейв только разминался. Снега совсем не было, и он, потирая ладони в предвкушении, взялся наконец за деревянный тренировочный меч, ловко перекинув его из одной руки в другую. Прежде сломанная рука была теперь как новая, и не было ни боли, ни слабости.       — Как же я соскучился, — посмеялся принц, чувствуя приятную тяжесть. Его клинок всегда имел больший вес, чем остальные, но даже с ним Элейв управлялся будто бы играючи. Может, он и не желал прикасаться к управленческим делам, но в чем он точно был хорош — так это в военном деле. До пятнадцати лет ему на каждый праздник дарили новых солдатиков, бывших лучше прежних, и он всякий раз был вне себя от радости, совершенно искреннее считая, что маленькая конница и лучники — лучший подарок из всех, что могут ему подарить. После пятнадцати ему стали дарить настоящее оружие, и это было не меньшей страстью молодого принца. И теперь, в двадцать два, он и не думал надолго оставлять занятия ни зимой, ни летом. Он не был глуп, но душа его лежала совсем к иному.       Готовясь к атаке с партнером по бою, он встал в стойку, когда взгляд его без причины мельком мазнул по окнам третьего этажа.       Там стоял Саламандра и неспешно пил чай, отдыхая от дел и развлекая себя зрелищем, что вот-вот должно было предстать перед ним. Он едва различался на фоне темного кабинета и стоял, будто тень, незримо наблюдающая за миром живых. Прежде Элейв даже не задумывался, куда выходят окна из кабинета советника, но теперь, припомнив его расположение, понял, что Айвэ многие годы видел его тренировки на улице.       Сердце пустилось в пляс, и чем спокойнее был взгляд Саламандры, тем решительнее принц держал в руках оружие.       Ударил колокол, известивший о начале поединка, и Элейв, никогда прежде не слывший любителем резких атак, вдруг ударил первым с такой силой, что меч противника с треском развалился на части, и устремился вперед, приставив оружие к горлу остолбеневшего воина. Никто не успел даже вздохнуть, а первая победа уже числилась на счету Его Высочества.       — Возьми новый меч, — сказал Элейв, глядя на замешкавшегося солдата, — и держи крепче.       В руках Элейва таилась недюжинная сила, но в этот раз он превзошел даже себя. Он будто выплеснул всю ту энергию, что копилась в нем, пока он не брал в руки меч, и когда несколько солдат обессиленно пошатнулись после поединка с Его Высочеством, наставник засмеялся:       — Вы сегодня в ударе!       Элейв вытер пот со лба и сглотнул, взглянув на советника. Тот наблюдал за представшим зрелищем, и когда заметил на себе взгляд принца, не пытался уйти или скрыться.       — Да, — ответил принц с невеселой задумчивостью. — В ударе.       «Что я делаю?» — спросил себя Элейв, будто мог знать причину своего бахвальства. Советник больше не смотрел на него, и принц ощутил укол стыда, припомнив, что Нинель всегда воспитывал его по-другому и никогда не учил его хвастаться. Перед кем он сейчас позерствовал? Это перед советником, что ли? Прежде даже омеги не могли заставить его настолько откровенно хвалиться природной силой, отчего же один взгляд союзника, с которым они еще не успели даже наладить теплой дружбы, побудил его забыть о скромности?       Прежде Элейв не видел советника хоть сколько-нибудь притягательным — наоборот, тот казался человеком с очень отталкивающим характером, — но теперь, после нескольких недель знакомства, он нашел то слово, что могло бы за раз описать Саламандру.       Элегантный. Советник обладал тонким вкусом и удивительными манерами: он всегда был одет строго, как и нужно одеваться человеку его положения, но не старомодно. Он знал, как правильно сочетать золото и драгоценные камни и никогда не перегибал в этом сложном вопросе, недоступном даже многим знатным образованным людям. Зеленые глаза — словно два дивных изумруда. И как Алвис позволял себе так пренебрежительно отзываться о столь благородном облике?       Саламандра был молод, хорош собой, но женат. К несчастью для некоторых омег, которые были влюблены в его холодный взгляд.       Чем дольше Элейв думал о советнике, тем более приятным человеком он ему казался и тем больше достоинств в нем обнаруживалось. Советник поддерживал его, наставлял, исполняя все те обещания, что давал ему, давал советы, до которых Элейв сам бы никогда не догадался, и не использовал его для увеличения своих богатств или влияния, не грубил ему, не насмехался над его неопытностью. Когда надо, он был мил с Элейвом, когда надо — строг. Под этими мрачными латами скрывался весьма приятный человек — просто очень-очень спокойный, как водная гладь, и нелюдимый. Ничто не могло его смутить и, может быть, поэтому если Элейву удавалось взволновать его, такие моменты казались очень личными.       Айвэ видел, как Элейв готовился к бою, и видел, как его соратники хотели поскорее вновь схлестнуться с ним в битве. Третий принц слыл очень сильным воином, и в его руках даже деревянный меч становился опаснейшим оружием. Наверняка он уже превзошел в искусстве ближнего боя наставника, но слишком уважал чужой опыт, чтобы пренебрегать советами бывалого воина.       Это был чистейшей воды выпендреж. Элейв хвастался перед советником, когда заметил, как тот смотрит на него, и был готов из кожи вон лезть, чтобы впечатлить его. Айвэ мог бы задернуть шторы и вернуться к работе, но острое желание поощрить Его Высочество за проявление такого особенного внимания остановило его. Он оперся о стену и глядел на Элейва, с такой ловкостью положившего нескольких противников только ради того, чтобы произвести впечатление, и советник не смог отвести взгляд. Сам он был силен, но не настолько, чтобы так играючи обходиться с тяжелым мечом, и лишь одно осознание, что все это Элейв делает только ради того, чтобы заслужить еще один его взгляд, заставило белое лицо смягчиться. К тому же Его Высочество был весьма недурен собой: резкие атаки прятали за собой его мягкий характер, и в такие моменты Элейв и сам забывал, что без причины и мухи не обидит.       Впрочем, когда Айвэ отошел от окна и принялся за дела, мысли его были совсем о другом.       После тренировки Элейв понял, что у него больше нет причин задерживать выполнение того обещания, что он дал советнику. Саламандра уже свел его с Анри Эром и другими нужными людьми, и исполнял все договоренности даже лучше, чем Элейв ожидал. Однако отец никогда никому не рассказывал, где хранил ключ, который советник страстно желал заполучить, и Элейву теперь предстояло выяснить это, чтобы отвлечься от мыслей о своем утреннем поведении.       На самом деле он очень плохо понимал, где же ему искать библиотеку. Лицийский королевский дворец никогда не славился стеклянными куполами или высокими книжными шкафами, до верхних полок которых можно было добраться только с помощью лестницы. В библиотеке же было светло, словно днем, и тонкое стекло овивал плющ, а деревья с могучими столетними кронами прятали наследие Танистри от чужих глаз — ничего подобного во дворце нельзя было обнаружить. Поначалу Элейв понятия не имел, с чего ему следует начать, но, поразмыслив, решил, что первым делом надо найти карту, ведь разве может ее не быть? А где хранятся бумаги такой важности? В кабинете короля.       Элейв дождался, когда Саламандра и Его Величество прервутся на обед после полудня, и вошел в пустой кабинет.       В отличие от рабочего места советника, здесь было куда больше цветов и меньше бумаг. Расписанные стены не хранили отпечатка души того, кто здесь работал, и Его Величество совершенно не пытался обустроить кабинет отца под свои нужды. Элейв вспомнил кабинет советника, продуманный до мельчайших деталей, и теперь эта комната показалась ему безликой. Дворец всегда отличался этим удивительным свойством: он отражал всю мощь и силу династии и, расписанный золотом, являл собой свидетельство незыблемости Танистри, но Элейв, гуляя по коридорам и бесконечным залам, не замечал, чтобы за десятилетия он хоть чуточку изменился. Его собственные покои перекраивались несколько раз, если ему того хотелось, а дворец все стоял и стоял, будто живущие в нем люди были созданы для него, а не он для людей. Дворцу не хватало сильной руки и свежего дыхания. Жизнь в нем будто остановилась.       Элейв огляделся. Он отчетливо помнил карту, которую отец показывал ему еще в раннем детстве, и был уверен, что она непременно сохранилась. Аккуратно сложенная, потертая от времени, она казалась настолько мягкой, будто ткань, и тогда Элейв не верил, что существует такая мягкая бумага. Теперь же он не стал бы утверждать, что карта непременно была бумажной — он полагал, это была расшитая ткань, ведь ткань хранится куда дольше любой бумаги. Разве могло это бесценное сокровище быть утеряно навсегда?       Элейв принялся копаться в шкафах, рассматривая даже самую мелкую бумажонку, но как бы долго он ни рылся, с опаской прислушиваясь к каждому звуку, его ждало разочарование: ничего даже близко похожего на карту он не нашел. Бумаги, исписанные, однако, рукой Саламандры, а не Его Величества, содержали множество насущных проблем, но никак не касались того, что так старательно искал Элейв.       Он покинул кабинет в неприятной растерянности, однако не утратил решимости найти ответы.       Он потратил несколько дней: был в библиотеке лицийского дворца, исследовал бывшую комнату Лилиума и даже побывал в комнате своего покойного отца, в которой после его смерти никто не жил, рассматривая книжные полки, шкафы и сундуки. Не было ни единого намека, что библиотека и вовсе существовала: ни ключей, ни карт ему найти не удалось. Чем дольше он искал, тем лучше понимал, как хорошо отец запрятал любые знания о том, как к ней попасть. Если бы Элейв никогда не видел ее своими глазами, он, как и Альвидис, считал бы ее мифической и вряд ли принял бы слова Саламандры всерьез.       И все-таки он там был.       Элейв не был наивен и отлично понимал, что нельзя выставлять жизнь и тайны королевской семьи напоказ. Нельзя жить на глазах у придворных, нельзя делиться с ними сокровенным и нельзя раскрывать неприятную правду, надеясь на сочувствие. Не посочувствуют, не утешат, а разнесут грязные сплетни и не проявят милосердия — такова была жизнь любого члена королевской семьи. У любого рода есть свои тайны, и Элейв полагал, что и у Танистри их много — и тайны эти хранились где-то там, в библиотеке, куда даже отец захаживал очень редко. Наверное, ему было не интересно изучать все то, что сумела накопить его семья за века правления Адалонией, а может быть он был настолько благоразумен, что сам ограничивал свое любопытство, чтобы не тревожить душу ненужными волнениями прошлого.       Поиски не увенчались успехом, и Элейв вернулся в свои покои в неопределенных чувствах. Мысли его только и крутились вокруг библиотеки, и он лег на постель, упираясь взглядом в плотный балдахин.       — Куда же вы запрятали эту карту, отец? — тихо вздохнул Элейв, пытаясь отыскать в памяти хоть намек или малейшую зацепку. Может, отец уничтожил ее? Может, он узнал что-то, что никому знать не следовало? И где все-таки в действительности находится сама библиотека? Элейв не мог припомнить, чтобы еще хоть раз видел стеклянный купол и такое буйство зелени. Смазанные детские воспоминания никак не хотели поддаваться. — Вы ведь водили нас туда. Вы ведь хотели, чтобы мы, ваши дети, увидели, что принадлежит нам. Хотя бы я и Лилиум.       Элейв никогда не считал Альвидиса хуже себя и всегда доверял ему и любил, как родного брата, не делая различий между ним и Лилиумом, но подозрения, что он не Танистри, были сильны. Все Танистри горячи нравом, полны жизни и неуправляемы — ничто и никто не может им противостоять. Их тела, сотканные из света, не могут жить без движения, а светлый ум не способен долго пребывать в бездействии. Никакие законы или обязанности — ничто из этого не может унять жизненную силу, что таится в руках потомков небожителей. Альвидис же был пассивен, спокоен, любил много отдыхать и бездельничать и никакой особенной силой не обладал: раны на нем заживали долго, а волосы не сияли золотом. Его не тянуло ни к интеллектуальному труду, как Лилиума, ни к физическому, как Элейва.       Давным-давно, когда Адалония только возродилась из пепла усилиями трех братьев, Танистри обладали несравненной силой. Они могли подчинить себе солнце, они управляли светом и самим теплом. В их власти были знания, недоступные другим, и тогда Адалонии в могуществе не было равных. Танистри правили страной, помня заветы трех богов, но время стерло из памяти их наставления, и теперь страна не понимает, чья кровь на троне. Ей должен править истинный Танистри — наверное, так думал отец и оттого и не показал Альвидису библиотеку, хотя и любил его нисколько не меньше, чем Элейва и Лилиума.       Размышления Элейва прервал Тали. Слуга вошел в комнату, держа в руках письмо и статуэтку Аскетилла Справедливого.       — Это от вашего брата, — передал в чужие руки послание слуга.       Элейв тут же сел на постели, принявшись рассматривать маленькую мраморную фигурку. Украшенная золотом, она ничем не отличалась от других таких же изображений одного из богов. Лилиум редко присылал ему в подарок вещи, и Элейв, повертев статуэтку во все стороны, не нашел в ней ничего особенного, поэтому распечатал письмо и принялся читать.       «Мой дорогой Эли. Отец оставил нам в наследство то, что нам причиталось получить: Альвидису — королевство, тебе — титулы и земли, а мне... Разбей статуэтку, которую я тебе прислал, и посмотри. Теперь это твое».       Аскетилла Справедливого всегда изображали утонченным омегой в закрытых одеждах и непременно с книгой в руках. Волосы его украшались цветами, и даже если он и считался покровителем ученых, мудрецов и врачей, вместе с этим его всегда почитали омеги и просили его ослабить боль при родах. Одновременно величественный и умный, он воплощал все то лучшее, что было в омегах, и оттого Лилиум казался Элейву так похожим на Аскетилла Справедливого. Все омеги из рода Танистри считали ученого омегу своим покровителем и заступником и именно ему были обязаны редким даром провидения.       Сейчас же вместо книги Аскетилл держал свиток. Элейв отчего-то вспомнил, что не видел прежде ни одной статуи со свитком, и в мыслях закрались смутные догадки. Она вся была сделана так аккуратно и качественно, и каждый лепесток в чужих волосах был искусно выточен, как будто сам король сделал у мастера заказ.       Элейв взял статуэтку и надавил на нее. Непросто было оторвать ее от постамента, однако силы в руках было достаточно, чтобы та с треском отделилась от него. Из полости на пол вывалились лоскут ткани и старый ключ.       Элейв от неожиданности едва не выронил сломанного Аскетилла. Он тут же с почтением поставил его на место и нагнулся за картой и ключом так скоро, будто кто-то был готов отнять у него эту находку. Он развернул ткань, скрученную в свиток, и его глазам предстала искусно вышитая старая карта, которая от времени пропиталась запахом пыли и земли. Прежде Элейв видел такую тонкую работу только на своих парадных костюмах, и он заметил, с каким старанием на ткани был вышит секретный путь. По краям карты золотыми и серебряными нитями неизвестный ткач тонко нарисовал солнце и луну, будто желая украсить скудные обозначения, и Элейв отчего-то обратил на это внимание.       Если Танистри — солнце, то где их луна? Ведь одно без другого существовать не может — таков закон природы. Дурацкий вопрос был задан самому себе не к месту, и Элейв быстро вернул себе былую серьезность, выкидывая эту чушь из головы. Карта указывала на старую обсерваторию, путь к которой все во дворце давно забыли. Еще двенадцать лет назад король лично запер ее на ключ, и никому не было до этого дела, — новую обсерваторию открыли в училище, и в старой надобности более не было. Элейв нахмурился.       Свернув карту трубочкой и спрятав в рукаве костюма, он покинул покои и направился во всеми забытую обсерваторию, скрытую среди деревьев и присыпанную снегом, который давно никто не чистил.       За годы забвения она успела слиться с местностью. Крыша местами обвалилась, стены поросли плющом, а дорожку к двери припорошило свежим снегом. Никому и в голову не приходило ухаживать за этой развалиной с тех пор, как сам король не пожелал бывать здесь. Вокруг царила мертвая кладбищенская тишина. Территория дворца была настолько обширной, что найти на ней можно было что угодно. Например, такое мрачное место.       Элейв намеренно не взял с собой стражу. Несмотря на просьбу Нинель быть осторожнее, сейчас он предпочел пренебречь безопасностью, чтобы сохранить свои намерения в тайне и без лишних глаз удостовериться в правдивости карты. Он не исключал вероятности, что карта может оказаться неточной, но он не терял надежды, что разгадка такой тайны дастся ему так легко.       Рассекая метровые сугробы, он добрался до двери. Она, разумеется, была заперта, но ключ не подошел, и тогда Элейву пришлось приложить все усилия, чтобы выбить ее плечом. Старая, с проржавевшими насквозь петлями, она почти рассыпалась под его напором, и Элейв ввалился внутрь, нечаянно запнувшись о высокий порог, не замеченный им в сугробе.       Тяжелое дыхание разрушило двенадцатилетнюю тишину.       И без того не сильно большое пространство занимали старые сундуки, рядом валялись проеденные молью ткани, пачкой в углу устроились ржавые тренировочные клинки из детства, которые почему-то не выбросили подальше от дворца. Помещение освещал тусклый свет, с трудом пробивающийся через грязные стекла с прилипшей к ним за годы паутиной, плесенью и пылью, и вид стоял до того гнетущий и унылый, что Элейв невольно поежился. Атмосфера стояла тяжелая, и ему на миг показалось, что вечно веселый и яркий королевский дворец не должен был таить в себе такое место. Казалось, что сейчас из горы тряпья кто-то выскочит, монстр или демон, и нападет на него, и третьего принца Танистри больше никто никогда не увидит.       Элейв принялся осматриваться. Здесь не было ничего, что могло бы хоть как-то напоминать ту светлую библиотеку из детства, и он взглянул на карту. Та молчала, как бы он ее ни вертел, и все обозначения заканчивались здесь, в обсерватории, ставшей настоящей свалкой, к тому же еще и запертой рукой короля. Элейв от досады пнул груду мусора, и тут же отскочил в сторону, хватаясь за меч на поясе. Змея!       Он стоял, готовый сейчас же вступить в бой, но быстро понял, что враг не двигается. Присмотревшись, он увидел, что змея — и не змея вовсе, а всего лишь рисунок на плитке. Он облегченно выдохнул, поругав себя за такой заячий испуг. Змеи с раннего детства пугали его, ровно как омег с ранних лет пугают пауки и другая мелкая живность. И хотя ничего постыдного в страхе перед ядовитыми хищниками не было, Элейв старался не распространяться о том, что даже у его мужественного образа есть свои слабости.       Голова змеи указывала на гору хлама, и Элейв убрал меч в ножны, решив, что не лишним будет пробраться через эту тухлятину. Он пришел сюда, чтобы найти вход в библиотеку, и хотя с каждой минутой эта задача казалась ему все более запутанной, ради этого можно было немного замараться.       Едва только он проделал путь через сухой хлам, его взору предстала чугунная дверь с вырезанной на ней солнцем и луной. Элейв сравнил изображение на карте и на двери — одинаковые. Наверняка отлить ее было поручено нескольким мастерам, потому что в одиночку создать такую тяжесть было невозможно. Дверь выбивалась своей массивностью из общего состояния обсерватории: наверняка ее делали на века, зная о всех тех драгоценностях, что таятся за ней.       Элейв использовал ключ, доставшийся ему от Лилиума. Пришлось приложить немало сил, чтобы тяжелая дверь поддалась, и когда он открыл ее, увидел перед собой узкую лестницу вниз. В темноте обсерватории и без того едва можно было различить замочную скважину, а уж понять, куда там ведет лестница — это надо было иметь с собой факел или лампу. Впрочем, все обозначения оканчивались здесь, на этой двери, и Элейв предположил, что дальше будут только те самые запретные знания, о которых так мечтал Саламандра.       Мысли сложились в причудливое предположение: отец мог перенести все важные книги в укромное место, и подземная библиотека превосходно скрывалась за фасадом покинутой старой обсерватории. Будь Элейв чуть более предусмотрительным, он бы непременно взял с собой факел.       Но он решил, что займется этим завтра и заодно привлечет Саламандру. Завтра первое января, день рождения Его Величества. А это значит только одно — советника можно будет забрать подальше от общего бального веселья, и, пока никто не видит, показать этот тайный ход и карту. Наверняка они вместе что-то придумают. Непременно.