Стервятник

      За завтраком Элейв клевал носом, пока Айвэ с бодрым видом доедал перловку с медом, не отказывая себе в удовольствии понаблюдать за не привыкшим подниматься в такую рань принцем, — во дворце молодежь могла ложиться под утро, и сверстники Айвэ редко знали тяжесть настоящей работы. Элейв почти не говорил, а Айвэ не тревожил его ненужными беседами, и Его Высочество был признателен ему за эту проницательность.       Когда они стояли на пороге и уже собирались покинуть дом — Меволь и Фалко в это время проверяли припасы, которые путники возьмут с собой в дорогу, — Аарон вдруг ухватился за локоть Айвэ, затем жестом попросил супруга наклониться и тихо прошептал:       — Ты же специально так нарядился вчера.       Аарона воспитывали в такой строгости, что Айвэ до сих пор поражался, как так получилось, что именно этот юноша впутался в этот кощунственный брак. Его идеалы не позволяли ему завести хотя бы роман на стороне, даже когда Айвэ сам подталкивал его к этому — как же можно в замужестве, даже если и ненастоящем, глядеть на других? И, очевидно, вчерашняя выходка Айвэ с этим платьем вызвала в нем противоречивые чувства.       — Его Высочество находит меня очень красивым, ты так не считаешь? — отозвался Айвэ, нисколько не пытаясь отрицать свою причастность к преступлению.       Аарон весь вспыхнул и не принялся кричать на Айвэ только из уважения к Его Высочеству, который стоял неподалеку и не слышал, о чем перешептывались омеги.       — Ты вульгарен, Айвэ, — сказал еще тише Аарон, дергая его за руку. — Вы союзники, а не любовники. Соблюдай приличия.       Очень редко Аарон позволял себе такие слова, но ему блестяще удавалось играть роль оскорбленного мужа.       — Да брось, — ответил ему Айвэ так же тихо, и на его губах расцвела хитрая игривая улыбка. — Он такой славный, ты не думаешь?       Аарон шлепнул его по плечу — несильно, с осуждением. Слова Айвэ казались ему ужасно непристойными.       — Ты бесстыжий! — выпалил он, и Элейву показалось, что он даже смог разобрать слова. Он поглядел на Аарона, и тот замолчал, решив, что отругает Айвэ позже.       Элейв не стал спрашивать, о чем перешептывались супруги, решив не лезть в дела омег. Меволь заверил, что в сумках лежит все необходимое, чтобы провести вне дома двое суток, и в шесть часов утра путники двинулись в путь. Если верить грубым подсчетам, идти им было до трех часов дня, и потому Айвэ предложил Элейву додремать те несколько часов, что обычно причитались ему во дворце. Нехорошо было сваливать на Айвэ обязанность следить за дорогой, но тот заверил, что от него такая мелочь не потребует особенных усилий и ему будет даже лучше побыть в тишине, поэтому Элейв согласился и доверчиво передал поводья в руки советника, задремав прямо в том положении, в котором был — сидя.       Спал он урывками, но когда проснулся, заметил, что они уже давно въехали в лес. Кони были совсем не пугливые, и потому ни принцу, ни советнику не пришлось морозить ноги, как в прошлый раз. Элейв взглянул на спину советника, облаченную в мантию, и наконец спросил:       — Как зовут вашу лошадь?       Айвэ как-то успел обмолвиться, что верховая езда не вызывала у него восторга, однако теперь Элейв не ощущал в нем никакого протеста, вызванного этой необходимостью. Айвэ определенно знал весь смысл слова «надо».       Советник обернулся, промолчав, а затем вернул принцу поводья. В лесу было невозможно ехать наравне друг с другом, поэтому Элейв решил остаться позади, чтобы лошади, и без того смущенные отсутствием тропинки и вынужденные идти едва ли не наугад по приказу всадников, не взбеленились.       — Глициния, — ответил Айвэ, поглаживая любимицу по шее. — Она очень покладистая и послушная, никогда лишний раз копытом о землю не ударит. А вашего?       Конь Элейва тихо фыркнул, будто раздраженный тем, что кто-то не знает его имени.       — Буревестник, — ответил принц. — Он почти никому не дается в руки, но когда-нибудь остепенится. Я вашу кобылицу не успел поблагодарить в прошлый раз за спасение. Нужно будет принести ей сахар.       Разговор, начавшийся с болтовни о лошадях, разросся вдруг до таких тем, что Айвэ даже не понял, в какой момент они заговорили о детстве. Он никогда ни с кем, кроме Аарона, не откровенничал до такой степени, но то ли Элейв был так обаятелен, то ли Айвэ попал в плен его доброты, то ли все это вместе — быть откровенным с Элейвом было совсем несложно.       — Я из очень знатного рода, — говорил Айвэ. — Меня хорошо воспитывали, я получил прекрасное образование. Я так хотел учиться здесь, что пришлось прибегнуть к этому обману с зельем, чтобы остаться здесь навсегда. Мой клан это не одобрил.       Элейв взглянул на чужой затылок. Этот разговор не казался ему неправильным, и в груди вдруг поднялся естественный интерес к жизни союзника.       — А правда, что вы сын истинной пары? — полюбопытствовал Элейв, прежде не встречавший ни одной такой семьи, в которой супруги были предначертаны друг другу волей небожителей.       — И до вас дошли эти слухи? — усмехнулся Айвэ, будто происхождение было его личной заслугой. — Не знаю. Может быть. Отец был старшим сыном и должен был стать новым главой клана, но отказался от власти и женился вопреки воле его отца. А ведь сейчас он мог бы управлять огромным влиятельным родом... Вот что с людьми делает любовь. Влюбился — и все: ни денег ему не надо, ни власти. Такой уж мой отец. Мне говорили, что характером я пошел в него, а лицом — в папу.       — А что ваш папа? Он тоже любил вашего отца? — спросил Элейв, прощупывая почву. — Вы не подумайте, что я сомневаюсь в ваших родителях. Просто мои — думаю, вы знаете — совсем не любили друг друга. Это все знают. Поэтому мне хочется послушать про вашу семью.       Айвэ захотелось погладить Элейва и посочувствовать ему.       — Он был кочевником с Синих Гор, — ответил Айвэ, нисколько не смущенный таким вопросом. — Я помню, как они уважали друг друга и никогда не повышали голоса. Когда платишь огромную цену за свадьбу с любимым человеком, невольно начинаешь относиться к нему бережнее, чем мог бы. Меня они очень любили и баловали. Мы жили в небольшом доме недалеко от столицы, у нас было несколько верблюдов. Отец был змееловом, делал и продавал яды. Папа занимался хозяйством. Мы жили очень спокойно, а потом меня отдали на обучение клану.       — Но ваш клан ведь признал вас? — спросил Элейв без какого-либо злого умысла.       — Да, признал, — ответил Айвэ, когда под копытами лошадей застучала каменная дорога. До дворца оставалось идти не больше часа. — И все равно я не хочу возвращаться в Далматию. Мне очень хорошо здесь, в Адалонии.       Айвэ подметил в Элейве очаровательное любопытство. Когда они разговаривали, принц искренне интересовался его детством, и отказать такому человеку в ответе было настоящей жестокостью. Айвэ не говорил больше, чем нужно, но даже то немногое, что он пока мог доверить, он рассказывал необычайно охотно. Элейв действительно был приятным участливым собеседником. Такому хочется довериться без раздумий.       Но обоим стало не до смеха, когда они наконец вышли к старому дворцу. На них вновь напало то ощущение скованности, что сопровождало их в прошлый раз — они будто оказались в родовом склепе, куда приходить им никто не позволял. Местами подтаявший снег обнажил перед ними грязную дорогу, присыпанную мокрой землей и гнилой скользкой травой.       Мужчины переглянулись и в молчании продолжили путь.       Дневной свет пробивался через кроны деревьев, и путники решили провести лошадей во дворец, чтобы те укрылись от ветра и не чувствовали себя брошенными. Привязав поводья к руке одной из полуразрушенных статуй и покормив Глицинию и Буревестника, они вернулись в ту самую комнату, где когда-то провели ночь. Сбитое одеяло все так и лежало на полу, будто только вчера Айвэ и Элейв грелись под ним, готовые к смерти.       — Сейчас здесь куда уютнее, чем было в прошлый раз, — сказал Айвэ, поглядывая на грязное пыльное зеркало в спальне, где они выбрали ночевать. Теперь они увидели комнату во всей мрачной красе, которую в прошлый раз не сумели заметить.       Элейв вытащил из сумок меховые одеяла, в которых им предстояло спать, соленое мясо и овощи, чтобы поесть перед исследованием дворца. Они пообедали, взяли на всякий случай по кинжалу — а Элейв прихватил для такого случая и меч — и отправились вглубь дворца.       На самом деле оба они были не из пугливых, не считая только неприязни Элейва к змеям, однако теперь они держались рядом, боясь отстать друг от друга даже на метр.       Обоих поразило некогда роскошное убранство дворца. Теперешняя столица и на долю не могла похвастаться таким великолепием: на полу лежали пыльные драгоценности, сорванные будто впопыхах, и потому исследователям приходилось смотреть и под ноги. Люди убегали отсюда в надежде спасти жизнь, и судьба ожерелий и браслетов нисколько их не волновала. У обоих в мыслях возникло неприятное сравнение: они были будто безродными рабами, впервые оказавшимися в настоящем королевском дворце — настолько это величие, забытое на века, казалось им невообразимым. Расписанные стены утратили насыщенность красок, но росписи все еще были видны, и если Айвэ подмечал такие детали, то Элейв обращал внимание на крепкость стен и силу крыши, не обвалившейся за века.       Местами были видны следы огня: где-то наполовину сгорел деревянный стол, где-то стоял полуобугленный шкаф, где-то висела, покосившись, изуродованная пламенем картина с почерневшими лицами. Люди убегали от огня, но следов его было не так много: все-таки дворец был сделан из камня, и все, что могло гореть, давно истлело и сгнило. Но назвать это полноценным пожаром было нельзя: во время пожара огонь рвется наружу, обваливается крыша, трескаются окна и разваливаются рамы, прогорает все, что может гореть, и внутри остается только черный пепел. Сохранность же этого дворца хорошо давала понять, что огонь был, но за годы пустования это могла быть случайно ударившая во время грозы молния или слишком жаркое лето, а не настоящий пожар, который заставил бы людей убегать в такой панике, что они побросали все свои вещи, драгоценности и мебель.       Айвэ вдруг остановил Элейва за локоть, и принц взглянул на картину, на которой советник задержал взгляд.       Со старого полотна на них смотрели двое, и если Альвисса Мудрого они узнали сразу — его статуи стояли по всей стране, и хотя различия все же были, лицо его угадывалось, — то второго они прежде никогда не встречали в святилищах. Альвисс стоял только с золотыми серьгами в ушах, в то время как его пара была обряжена бриллиантами, золотом и сапфирами.       Элейв вдруг опустил взгляд на Айвэ, и тому даже не понадобилось слов, чтобы понять, какая мысль пришла в голову Его Высочества.       — Саламандры младше Танистри, — сказал Айвэ. — Этот мужчина никак не может быть один из нас.       Элейв вновь взглянул на картину. Если бы Айвэ нарядился в роскошные наряды и украсил волосы, Элейв непременно спутал бы его с этим омегой. Они были удивительно похожи, как будто были родственниками или даже братьями.       Айвэ подошел ближе и разглядел надпись.       — «Альвисс Мудрый, король солнца, и И́мрис Красивый, король луны», — прочитал он. — Какие громкие титулы.       Элейв пришел в смятение. Значит, когда-то у Танистри все же была своя луна, хранившая покой королей по ночам. Он и не предполагал, что когда-то существовал человек, бывший наравне с первым небожителем.       Имрис Красивый ни разу не упоминался в учебниках истории, и даже профессоры из училища сильно плавали в этой теме. Никто не мог дать точного ответа на вопрос, какой же омега стал родоначальником Танистри. Знали только одно — род пошел от самого Альвисса Мудрого, а точнее его старшего сына Эло́я. Никаких записей о возлюбленных небожителей не сохранилось, и теперь считалось, что омеги играли в те годы настолько незначительную роль в королевстве, что никто даже не стал записывать имя юноши, подарившего жизнь наследнику.       Айвэ же с некоторым смятением подумал, что этот Имрис был сильно похож на его папу. Это сходство было до того жутким, что смотреть на портрет больше не хотелось.       — Кажется, раньше Адалонией правили два короля, — озвучил Айвэ очевидное вместо того, чтобы поделиться с Элейвом своим наблюдением. — Зато теперь мы знаем имя мужа Альвисса Мудрого.       Они могли бы простоять у этой картины целую вечность, но Айвэ попросил Элейва поторопиться. Они двинулись дальше и бродили по пустующему дворцу, заглядывая почти в каждую комнату, когда под вечер забрели в самое роскошное крыло. Покои здесь поражали богатством, и когда оба вошли в самые большие из них, они вновь увидели портрет царственной пары. Вне всяких сомнений, спальня эта принадлежала Альвиссу Мудрому и Имрису Красивому: на постели лежало истлевшее платье, на столике небрежно валялась брошенная тиара, пол был усеян крупными жемчужинами, как если бы кто-то сорвал с шеи бусы.       — Кому понадобилось переносить дворец в Лицию, когда этот в таком крепком состоянии? — ахнул Айвэ. Он носил лучшие одежды, позволял себе изящные украшения, но даже для него убранство спальни свидетельствовало о необычайном величии прошлого Адалонии.       — За этим мы и здесь, чтобы узнать правду, — отозвался Элейв.       Они прошли дальше, и Элейв заприметил для себя клинок на столе. Ножны его были инкрустированы драгоценными камнями, лезвие хорошо сохранилось. Легкое, блестящее, оно, конечно, не было по-настоящему боевым оружием — это был церемониальный клинок, очень красивый и невероятно богатый. Элейв разглядывал острие меча, который наверняка держал еще сам Альвисс Мудрый, и совсем забыл об Айвэ, ощущая душевный трепет от прикосновения к такой реликвии. Он пару раз взмахнул мечом, наслаждаясь тем неповторимым звуком, когда лезвие рассекает воздух.       Айвэ же взял в руки тиару, сдул с нее пыль и, приглядевшись, тихо сказал:       — Альвисс Мудрый не скупился на подарки для мужа.       Элейв подошел ближе, желая взглянуть на украшение, что Айвэ держал в руках. О, редкий мастер мог изготовить это великолепие, и наверняка Альвисс искал такого по всей стране, чтобы порадовать Имриса.       Айвэ не испытал ни малейшего смущения, когда надел чужую тиару. Он взял тряпку, бывшую некогда богатым платьем, и вытер слой пыль и грязи с большого ростового зеркала в резной раме, глядя на свое отражение. Элейв усмехнулся и поднял меч. Обнаженная сталь блеснула в тусклом свете. Они встали спина к спине, как два верных соратника: их союз сочетал в себе силу, ум, красоту и единство мнений почти во всем.       — Айвэ Великолепный и Элейв... Неукротимый? — предложил Айвэ название их дуэту.       — Звучит крайне заносчиво, — отозвался Элейв с усмешкой, однако отражение разглядывать не перестал, действительно находя в их паре что-то гармоничное.       — Не скромничайте, — бросил в ответ Айвэ. — На скромных хомут вешают.       Элейв никогда не слышал этой пословицы и решил, что Айвэ сам ее выдумал. Это было вполне в его духе.       — Не просто так вы заработали себе репутацию мерзавца, — ответил Элейв, еще раз обласкав взглядом изящную тиару на темной голове. — Вы были бы скорее Айвэ Высокомерный, чем Айвэ Великолепный.       — Да пусть бы и Высокомерный, — ответил Айвэ, ничуть не найдя чужие слова обидными. Он глядел на свое отражение, занимаясь неприкрытым самолюбованием. — У меня должность, власть и красота. Почему бы мне не быть высокомерным?       Эта гордыня, с которой Айвэ так часто относился к другим людям, была Элейву совсем не по душе. Пока советник считал, что цель оправдывает любые средства, принц часто шел на компромисс и предпочитал договариваться, а не рубить с плеча. Айвэ не любил людей: он не был терпим к ним, милостив и наверняка сострадания в нем было ничтожно мало. Элейв опасался, что это может стать камнем раздора между ними, но пока его миролюбие не сталкивалось с жестокостью советника в открытом бою, поэтому он предпочитал себя не накручивать.       — Вам очень идет изумруд, — решил сменить тему Элейв. — Вам следует присмотреться к нему, если станете заказывать у ювелира украшения. Он подчеркивает ваши глаза.       Айвэ с благодарностью принял этот комплимент. Элейв не скупился на красивые слова, и советник относился бы к ним с настороженностью, если бы обычно они не сопровождались не менее красивыми поступками.       — Надеюсь, Имрис не обидится, если я украду это. — Айвэ снял с себя тиару и убрал в сумку. Элейв промолчал. Он и сам хотел забрать себе клинок старшего небожителя, поэтому осуждать Айвэ не посмел.       Они покинули покои правителей и вновь принялись исследовать дворец. Темнело.       Они едва не заблудились в множестве коридоров, когда дорога вдруг завела их под тот самый стеклянный купол из детских воспоминаний Элейва. Они оказались в просторном помещении, и пылища здесь стояла такая, что оба сначала чихнули, а только затем принялись оглядываться.       Небо давно почернело, и только слабый свет луны позволял им уловить очертания силуэтов. До этого Элейв берег силы, чтобы согреться ночью, но теперь волосы его зазолотились солнечным светом, и оба увидели в центре помещения большую иву, возвышающуюся почти до стеклянного потолка. Она стояла на большом постаменте, и под ее ветвями стояли два кресла — такие же старые, как и все вокруг.       Стены, начиная от пола до потолка, были забиты книгами. Стеллажи возвышались над ними, поднимаясь выше деревьев, и Айвэ задрал голову, рассматривая бесконечные полки, битком набитые рассохшимися, сгнившими страницами. Их было так много, сколько ни один человек не смог бы прочесть за всю жизнь, и Айвэ подумалось, что даже королевская библиотека не была такой большой.       — Это потрясающе, — произнес Айвэ шепотом.       Элейв смотрел на библиотеку с не меньшим восхищением. Это была она — библиотека Танистри, всеми забытая и всеми брошенная, как будто это было не наследие большой семьи, а подвал с никому ненужным хламом. Он наконец вспомнил ее: этот большой стеклянный купол, эти высокие полки, большие лестницы, по которым можно было добраться до книг. Он боялся даже помыслить о том, в каком ужасном состоянии теперь находились эти книги, веками переживавшие холод, жару и само время. И хотя здесь было сухо, потому что окна были закрыты, а потолок — цел, едва ли даже половина из этого богатства не развалилась бы в руках.       Айвэ подошел к иве. Ему вдруг подумалось, что эти кресла стояли здесь не просто так — было бы очень романтично взять книгу, сесть под короной и укрыться от всего мира, погружаясь в историю. Он коснулся длинных ветвей, желая отодвинуть их в сторону, и в эту же секунду они засияли нежным лунным светом.       Оба в испуге отпрыгнули в сторону, схватившись друг за друга, и не двигались, пока не поняли, что ствол ивы так и не засветился. Теперь лунные листья освещали помещение достаточно хорошо, чтобы можно было обойтись без свечей, и Айвэ кивнул Элейву в сторону ивы. Тот ответил ему неопределенным взглядом, но когда протянул руку к дереву, ствол и ветви загорелись золотым.       Ива сияла солнцем и луной, мягко освещая таинственный зал.       — Саламандры младше Танистри, говорите? — процитировал Элейв с нервной усмешкой. Он перевел взгляд с ивы на Айвэ. — Тогда как вы объясните это? «Лунная магия»?       У Айвэ не было объяснения. Элейв видел его замешательство.       — Только этого мне и не хватало, — тихо сказал советник, поджав губы.