Стервятник

      — Эту силу нельзя не чувствовать, — заговорил Элейв напряженно.       В один миг Его Высочество ощутил, как закололо под солнечным сплетением: он с ранних лет привык быть единственным обладателем дара небожителей, и пусть эта сила в нем никогда не проявлялась особенно ярко, теперь он стоял перед человеком, наверняка владеющим не меньшим потенциалом. Он нисколько не отрицал сходство Айвэ и Имриса, и теперь глупо было думать, что в противовес солнечной теплой силе не существует другая, более мягкая, лунная, прохладная. Саламандра был идеальным претендентом на обладание таким могуществом.       — Не обвиняйте меня ни в чем, — огрызнулся Айвэ, впервые позволив себе такую открытую грубость за все время их знакомства. Липкое чувство неведения побежало по спине, и Айвэ посмотрел на свои руки, чувствуя ужасную неприязнь к вещам, которые были для него необъяснимы. — Я сам ничего не понимаю.       Сила Танистри брала начало из глубин веков, и не было ничего удивительного в том, что сам свет подчинялся Его Высочеству. Тот пока не обходился с ним играючи и не мог держать в узде, но разве мог Айвэ прежде помыслить, что для равновесия будет существовать не только тепло солнца, но и холод луны? Что ему теперь делать?       Элейв отвернулся и вновь взглянул на иву: та освещала библиотеку гармоничным мягким светом — холодный лунный свет и желтый солнечный сливались и становились нейтральным, очень приятным глазу. Если он и думал когда-то о луне Танистри, то точно не рассматривал на эту должность Саламандру, хотя определенный смысл в этом и был. Айвэ казался полной противоположностью Элейва, ровно как и луна противоположна солнцу.       — У меня так много догадок, что я даже не знаю, какую озвучить первой, — сказал тихо Элейв, смирившись наконец с тем положением, что они оба теперь имели. Оставалось только проверить эти догадки и навсегда закрыть вопрос с происхождением той силы, что вдруг раскрылась от одного лишь прикосновения. Оба они с трудом скрывали внутреннюю дрожь, хотя толком и не знали, чего боятся.       — Может быть, нам стоит поискать ответы в книга? — предложил Айвэ неожиданно удобный выход. — Потому что я, например, не чувствую ничего и не понимаю, почему эта ива засияла, когда я до нее дотронулся.       Это было хорошее предложение. Элейв привык, что его семья была носителем наследия Альвисса Мудрого, но если бы его попросили объяснить, что именно эта сила из себя представляла, он не сумел бы объяснить. Это было эфемерное, едва осязаемое и совершенно не похожее ни на что чувство, и он прекрасно понимал, что если Саламандра не испытывал это особенное ощущение, а стоял только рассматривал свои руки, значит он и правда ничего не понимал.       Никто из них не предполагал, что обычное любопытство — желание порыться в чужом прошлом, почитать мемуары и дневники — заведет их так далеко.       Элейв в молчании подошел к ближайшему стеллажу. Он увидел пыльные книги, от времени ставшие коричневыми, и как можно осторожнее попытался взять одну из них. С годами ее обложка плотно прилипла к соседним, и Элейву понадобилось приложить усилия, чтобы осторожно оторвать их друг от друга.       Когда у него это получилось, он невеселым взглядом окинул книгу, что была у него в руках. Она была такая грязная и такая ветхая, что ему стало вдруг ужасно стыдно от мысли, что в свое время его предки не нашли этот дворец. Было ужасно жаль потерять такое наследие своей родины, и если стены дворца простояли бы еще века, то книги были на последнем издыхании.       Оба в молчании взяли по книге и сели под дерево. Айвэ был очень аккуратен, когда открывал книгу и осторожно отделял друг от друга страницы, и Элейв не мог соревноваться с ним в скрупулезности и наблюдательности — движения советника были точные, и оттого книга, которая прежде выглядела весьма плачевно, даже не развалилась у него в руках. Элейв понял, что не сможет с такой же аккуратностью открыть свою книгу, а потому отложил ее на постамент ивы и придвинул кресло поближе к Айвэ, заглядывая в раскрытые страницы.       Бумага с годами приобрела желто-коричневый цвет, а прежде черные чернила наоборот потеряли свой цвет. Айвэ и Элейв присмотрелись и увидели остатки цветных росписей и рисунков, знакомых слов и даже одно знакомое название города. А если Айвэ хмурился, с трудом понимания написанное, то Элейву было куда легче.       — Это староадалонский, — сказал Элейв. — Что же, это было ожидаемо. И почему мы сразу не подумали, что такая старая библиотека будет написана древним языком?       — Я почти ничего не понимаю, — признался Айвэ. — Набор незнакомых слов вперемешку со знакомыми.       Это было ожидаемо. Айвэ был иностранцем, и даже если он отлично изъяснялся на адалонском, то уж его древняя разновидность точно не была ему знакома. Некоторые слова он понимал, но все равно ему было трудно уловить контекст. Элейв тоже не был силен в старом языке, но все же понимал больше.       — По-моему, это какое-то руководство, — предположил Элейв. — Этикет и хорошие манеры. В этом абзаце написано, кажется, как правильно кланяться, но я не уверен. Ай, мы ничего не сможем прочитать без словаря! Возьмем что-нибудь другое.       Они перебрали с десяток книг, выбрав те, что лучше всех сохранились. Ничего особенного они не нашли, ни тайн, ни загадок — только какие-то науки, энциклопедии, словари, настольные пособия и еще много из того, что и должно храниться в библиотеке. Наверное, в таких местах не хранили что-то очень личное — дневники надо надо искать в покоях или сейфах.       И все же оба они приходили в восторг от мысли, что когда-то все это принадлежало Альвиссу Мудрому и другим небожителям. Эта библиотека, если судить по тем книгам, что они успели посмотреть, была наполнена по-настоящему интересными и умными вещами, и невольно Элейва брала гордость от мысли, каким образованным и интересующимся был Альвисс. Было приятно думать, что именно от такого небожителя пошел его род.       — Нам за всю жизнь все это не изучить, — сказал Элейв.       Они легли спать прямо здесь, в библиотеке, под ветвями ивы. Со временем свет ее стал тише и вскоре совсем погас, и ее пришлось снова зажигать, чтобы она освещала темную затхлую библиотеку. Они провели здесь все утро и половину дня, но им нужно было возвращаться. Айвэ пришла мысль, что было бы неправильно оставлять здесь полуразвалившиеся книги, и он предложил до поры сохранить их в Свеллендэме, где он честно подготовит специальную комнату для их хранения. Элейву эта инициатива пришлась по душе. Они вернулись в Свеллендэм поздно ночью, навьюченные десятками книг, и без сил упали по постелям, видя чудесные волшебные сны.       Так незаметно пролетел февраль. Теперь Айвэ и Элейв не появлялись ни у кого на глазах в выходные, и уверенность двора в их крепкой дружбе только усилилась. Они вместе придумали легенду о мнимой охоте: Айвэ будто бы получал удовольствие от стрельбы по уткам, а Элейв — от погони за оленями. Аарон поддерживал дружбу супруга и Его Высочества, но, не зная всех деталей, настоятельно просил Айвэ быть сдержаннее, хотя тот так увлекся книгами, что временно не вынуждал Элейва застывать на месте с открытым ртом.       В последних числах месяца Айвэ доделал оставшуюся работу, чтобы уйти на заслуженный весенний отдых. Он, может, и уважал свою должность, однако никогда не пренебрегал выходными, и потому брал недельный отгул в начале марта, июня, сентября и декабря, чтобы не тревожить дворец омежьими проблемами. Его Величество ни в чем ему не отказывал и даже не спрашивал, что Айвэ собирается делать в первую неделю каждого времени года, и это советнику было только на руку.       В комнату вошел слуга и передал Айвэ чай — советник встал у окна и взглянул на стоящих на тренировочной площадке мужчин.       Военная свита третьего принца теперь состояла из личной охраны и заново отобранных королевских гвардейцев. Элейв никогда не упражнялся в одиночестве и даже был обучен достаточно хорошо, чтобы самому давать уроки, однако вместо этого он предпочитал неустанно упражняться с мастером своего дела, вырабатывая собственную уникальную технику боя и доволя навыки до совершенства.       — Ровнее, ровнее, Ваше Высочество! — гудел голос наставника Толле, который всегда находил что-то, к чему мог придраться. Айвэ сделал глоток, не отрывая взгляда от Элейва: тот стоял в стойке, готовый снова нанести удар. Их бой продолжался до тех пор, пока Его Высочество вдруг не взглянул наверх — туда, где стоял Айвэ. Тренировки Элейва были для него скорее легким развлечением, чем увлекательным зрелищем, однако когда их взгляды встретились, хватило всего секунды, чтобы рука Элейва застыла. Это была лишь секундная заминка, однако клинок мастера, не встретив сопротивления, едва не ударил Элейва в плечо.       — Не отвлекайтесь! — крикнул капитан, вновь приковав к себе внимание Его Высочества. — Наблюдайте за противником!       Опомнившись, Элейв вновь сосредоточился на бое.       — Я наблюдаю! — бодро ответил принц. Движения его были плавными, точными, и секундная заминка тут же сменилась быстрым ударом. Совершив грамотный маневр, Его Высочество оказался за спиной мастера и, оправдав его надежды, приставил клинок к горлу. — Убил.       Капитан Толле только усмехнулся. Несмотря на все свои замечания, он никогда не умалял заслуг Элейва — лучшего из всех учеников, которых ему удалось взрастить. Элейв был талантлив, ловок и одарен необычайной силой, однако из-за военного характера капитану было сложно произнести это вслух. Принца уважали и любили солдаты, готовые отдать жизнь за добрый нрав, смелость, стойкость, силу и честь. Элейв улыбнулся побежденному противнику, отнял клинок от его шеи и вновь взглянул наверх, чтобы столкнуться со взглядом Айвэ. Тот все еще пил чай — Элейв даже успел выучить несколько его любимых сортов и даже смирился с тем, что советнику нравятся такие извращения, как чай с молоком, — и лицо его выражало что-то нейтральное, спокойное. Раньше Элейв назвал бы такое выражение равнодушным, но теперь он не использовал такие определения в сторону советника, ведь тот равнодушным совсем не был. Элейв добродушно улыбнулся ему, но вместо того, чтобы ответить ему какой-нибудь любезностью, Айвэ вдруг настороженно взглянул за его спину.       Элейв обернулся, и в ту же секунду перед носом тонкая сталь клинка с свистом рассекла воздух. Он отшатнулся назад, и наставник закричал:       — Вы еще на поле боя!       Прежде капитан королевской гвардии не позволял себе ни грубого отношения, ни чрезмерной жестокости, но теперь он снова замахнулся и с силой демона ударил по мечу Элейва, которым тот еле-еле успел защититься.       — Вы все время отвлекались, это стоило бы вам жизни! Не ждите, что бой всегда будет честным! Нет такого понятия, как честный бой! В бою используют любое преимущество и любую возможность!       Элейв вскинул меч, блокируя удар капитана, но это было единственным, что он мог сделать. Капитан Толле попросту не давал ему возможности нанести ответный удар.       Не осталось солдата, который бы не побледнел. Все считали силу руки Его Величества непревзойденной, однако капитан Толле был гораздо опытнее и искуснее — а опыт, как известно, всегда выигрывает. Казалось, будто капитан впервые сражался в полную силу, желая победить соперника, а не научить его. Капитан не терпел беззаботности в бою, и часто преподавал очень жестокий урок тем, кто забывал об осторожности, и бесконечные отвлечения Элейва требовалось искоренить жестоким уроком.       — Либо отбросьте свою доброту и наивность, либо наймите себе легион, который будет вытирать вам рот после обеда!       Он не переставал наносить удары, и Элейв мог только уклоняться и защищаться — он все никак не мог улучить момент для удара.       — В бою нет места гордости и чести! — Наставник ударил принца в колено, но тот устоял на ногах. — Если противник оцарапает вас — ударьте его, если ударит — сломайте ему руку, если сломает руку — заберите его жизнь!       Капитан медленно, но верно теснил вспотевшего Элейва с площадки, будто желая загнать его в угол.       — Никто не пощадит вас, когда вы будете безоружны и слабы, так и вы не щадите же никого!       Элейв сдерживал напор капитана до тех пор, пока вдруг его клинок не треснул и не развалился пополам прямо у него в руках. Ослабленная ударом нога неудачно подогнулась, не сдержав напора учителя, и Элейв упал на одно колено. Капитан не успел остановить руку, и меч со смертельным свистом обрушился на голову Его Высочества, едва успевшего закрыться руками.       Окна дворца вдруг задребезжали, треснули и разлетелись на мелкие куски, а ослепленные солнечной вспышкой воины в ужасе закрыли глаза ладонями, с криком падая на колени. Наставнику досталось больше всех — его отбросило на десяток метров, и теперь он неподвижно лежал ничком.       Звуки стихли. Элейв, ожидавший удара, неуверенно поднял голову, оглядываясь, и побелел, когда взгляд его зацепился за разбитые окна.       Десятки глаз устремились на Элейва. Тот был невредим, в то время как у людей вокруг обгорела одежда, волосы и опалились ресницы. Волосы Элейва сияли мягким золотым светом, а руки были так горячи, будто являли собой обжигающее пламя. Любой, кто коснулся бы сейчас его ладоней, непременно получил бы сильный ожог.       Один из уцелевших солдат бросился к капитану Толле, чтобы привести его в чувства. Взгляд принца же в это мгновение вновь метнулся наверх. Растерянный и сбитый с толку, он неосознанно искал поддержки в советнике, словно он мог знать ответ на вопрос, что же именно с ним сейчас произошло.       Советнику тоже досталось — разбившееся в одно мгновение стекло полоснуло ему по лицу. Он успел прикрыть ладонью глаза, но осколки все равно рассекли ему скулы и подбородок, тут же пошла кровь. Ему повезло больше остальных: другие жители дворца, кому не посчастливилось стоять у окон, были теперь сильно ранены — стекло впилось в их голые плечи, руки и открытые шеи, — а советника защитили его плотная одежда и высокий ворот. Он ошарашенно глядел на растерянного Элейва, а когда заметил, как капитан Толле с трудом поднимается на ноги, сорвался с места и бегом покинул кабинет.       На улице уже начала собираться толпа. Заметившие ударную волну и услышавшие звон битого стекла придворные выглядывали из окон и подтягивались к тренировочному полю, ахая и охая на разный манер.       В легендах говорилось: «Во времена Смуты Альвисс Мудрый прорезал небосвод Со́ласом — легендарным мечом, который был сделан из застывшего луча восходящего солнца. Солас разрубил черное небо пополам, вернул людям солнце, объединил народы и основал Адалонию, передав ее после вознесения потомкам».       Говорят, первые потомки ничем не отличались от Альвисса Мудрого, но со временем эта сила начала увядать. Танистри не могли и не умели творить жизнь, как умели их предки, и демонстрация того дара солнца, что они получили в наследство, происходила крайне редко: по большим праздникам, во время войн — и всегда для устрашения, для восхищения, но не для защиты или нападения. Лилиум был один из немногих, кто действительно за всю свою жизнь вылечил несколько человек, но его способности считались исключительными и вызывали искреннее почтение и даже тихий страх.       Элейв никогда не думал, что обладает такой мощью. Он смотрел по сторонам, все еще стоя на коленях и держа руки над собой, будто защищаясь, и видел, как люди были напуганы, в каком ужасе пребывали и как были ранены. Они помогали друг другу подняться, во дворце кто-то плакал, кто-то звал лекаря. Элейва обступили со всех сторон и боялись приблизиться к нему. Ему всегда казалось, что он не самый талантливый и не самый сильный в семье, ведь прежде он лишь чуть-чуть зажигал руки и волосы — разве можно было это назвать настоящей мощью небожителей?       В конце концов один из солдат приблизился к нему, чтобы помочь принцу подняться. Когда Элейв неуверенно взялся за чужую ладонь, в нос ему тут же ударил запах жженого мяса — солдат закричал и одернул руку. Кожа на его руке почернела, покрываясь бурыми пятнами, и у Элейва на затылке волосы встали дыбом: он никогда не видел настолько сильного ожога. Ладонь пошла волдырями, и солдат с воплем ринулся прочь.       Эта сцена произвела на людей такое впечатление, что многие попятились, а кто-то и вовсе сбежал прочь. Элейв был окружен этим страхом, и видел десятки глаз, полных ужаса.       — Я не хотел этого, — тихо сказал он, но никто его не услышал. — Я не опасен, клянусь.       Он стоял так далеко, что вряд ли кто-то разобрал, что он сказал. Он чуть подался вперед, и люди тут же отпрянули. Никто не хотел подходить к нему — он бы сжег их.       Элейва мелко затрясло, и он взглянул на свои подрагивающие руки. Они не горели пламенем и ничем не выдавали своей силы, но он совершенно теперь не представлял, что ему делать и к кому обратиться за помощью. Кому еще он навредит? Чьи еще руки сожжет?       Советник появился неожиданно. Он уверенным спешным шагом спустился по ступеням, и ему хватило всего нескольких мгновений, чтобы оценить ситуацию: люди испуганно окружили Элейва, который стоял теперь на коленях, ужасненный собственной силой. Советник двинулся к нему.       — Капитана Толле к лекарю немедленно! — приказал он, и казалось, будто его уверенный жесткий голос вернул людям немного смелости. — Пострадавших в лазарет!       Когда он оказался рядом с Элейвом, кто-то толпы крикнул ему:       — Нет! Не трогайте!       Сбитый с толку Элейв попытался убрать руку, боясь, что и на коже советника останутся те ужасные ожоги, но Айвэ только крепко схватил его за руку и резко дернул на себя, заставляя подняться. Изумленные возгласы прокатились по толпе, и Айвэ вдруг заметил, как перчатка его наполовину сгорела от одного только прикосновения Элейва. Мгновение замешательства — и Айвэ снял с руки ошметки ткани и бросил на землю, более не уделяя им внимания.       — Расходитесь! Раненых — в лазарет! — снова громко приказал Айвэ.       Он сделал несколько шагов вперед, надеясь поскорее увести Элейва прочь, но тот стоял на месте, как это бывало тогда, когда он видел змей. Айвэ раздраженно цокнул, крепко схватил его за руку и потащил за собой, силком волоча во дворец. Элейв шел за ним, как послушный ягненок, и только смотрел на их соединенные руки, вспоминая взволдыренную почерневшую кожу того несчастного солдата.       Элейв очнулся только тогда, когда Айвэ громко захлопнул за ними дверь и запер на ключ. Они были в его личных покоях, куда обычно никто никогда не приходил без разрешения Элейва, и он оказался очень благодарен советнику за то, что тот не потащил его в лазарет или в свой кабинет — в своей комнате было куда спокойнее.       Они наконец остались одни и стояли теперь друг напротив друга.       — Итак, — произнес наконец Айвэ, ожидая объяснений.       Этот прямой взгляд не напугал Элейва, но все же он принялся оправдываться, как будто ему было чрезвычайно важно, чтобы именно советник услышал правду, и чтобы именно он ни в чем не винил его:       — Я не хотел этого, — сказал он торопливо и отвел взгляд, чувствуя ужасную вину перед людьми, которых он ранил. — Ничего такого никогда не случалось. Мне всегда казалось, что я контролирую свою силу, что она не опасна. Ведь мы же королевская семья, мы не должны ранить свой нар...       Этот поток мысли продолжался бы бесконечно, если бы Айвэ не протянул руки и не взял чужое лицо, заставляя посмотреть на себя. Его пальцы были такие сильные и такие теплые, что Элейв тут же прекратил испуганно тараторить и замолчал.       — Я знаю, — сказал Айвэ, и голос его был такой участливый и успокаивающий, что сердце Элейва невольно стало смягчать свой ритм, — вы не хотели этого.       Айвэ ни в чем его не винил, и от этой мысли Элейву стало спокойнее. У него был союзник, теперь не только политический, но и личный, который всегда был на его стороне и всегда находил на него время. Элейву даже подумалось, что ему совсем нечем было отплатить за этот союз, оказавшийся неожиданно крепким и ценным.       — Все случилось так быстро, — сказал Элейв уже куда спокойнее. — Я не понимаю, почему он напал на меня. Я только защищался.       — Толле хоть и герой войны, но очень неприятный человек, — подбодрил его Айвэ. — С вами, может быть, он был мил, но нас в училище гонял нещадно, даже больных. Мы его ненавидели. Я даже рад, что вы его так отделали.       Айвэ наконец отнял руки от чужого лица и заметил, что Элейв крепко сжал кулаки, будто опасался нечаянно поджечь одежду советник или его волосы. Он всячески старался убрать руки в сторону.       — Я был в бешенстве, — наконец заговорил Элейв после недолгого молчания. — Я почувствовал, как это раздражение накапливается вот тут. — Элейв только приложил кулак к груди. — Оно разрасталось и обжигало меня изнутри, а затем оно просто вырвалось. Меня так разозлило, что капитан напал со спины, что я не смог сдержать себя в руках. — Он потер лоб и вновь взглянул на советника. — У вас бывало такое, что вас что-то злит, или, быть может, вам очень больно, но стоит закричать, как становится легче? Из меня вырвалась эта злоба и мне стало легче. Вы понимаете меня?       Айвэ смотрел на него с сочувствием.       — Конечно же я вас понимаю, — ответил он. — Толле перестарался.       Он выудил из кармана белый платок и мягко отер со лба Элейва пот. Тот не ждал от советника заботы, хотя отношения между ними были весьма приятные. Элейв полагал, что советник смутится его слабости и не найдет слов, но тот проявлял такое неожиданное участие, успокаивал его и сочувствовал, что Элейву подумалось, что они в самом деле стали друзьями. Этот Айвэ совсем не был теперь похож на того злого холодного советника, с которым он когда-то шел вести переговоры и заключать союз — этот Айвэ был такой добрый к нему и такой неравнодушный, что Элейву становилось легче с каждой минутой в его присутствии.       — Что мне теперь делать? — спросил у него Элейв. — Люди в ужасе. Есть раненые.       Айвэ, однако же, этой силы не боялся. Может быть, даже если бы она вредила ему, как остальным, он все равно не испытал бы малодушия. Элейв подумал, что это был самый смелый человек на свете. Наверное, Айвэ Саламандра ничего не боится.       Саламандра недолго рассматривал его лицо, будто подбирая нужные слова. Элейву нужно было получить утешение, и Айвэ искал его.       — Вы — Танистри, — произнес он наконец. — И это сила вашего рода. Солнце не только дает жизнь, но и забирает, сжигает леса и иссушает реки. Примите это как данность. Толле напал на вас со спины и поплатился за это.       Элейва ободрили чужие слова. В последнее время было раскрыто столько тайн, открыто столько нового, что не стоило удивляться и неожиданно пробудившейся силе, которая прежде была слабой и безобидной.       — Наверное, вы правы, — улыбнулся чуть облегченно Элейв. Затем он поднял руки и раскрыл ладони: — Но что мне делать с этим? Ведь не могу я жить с руками, которые сжигают все вокруг.       Айвэ коснулся чужой ладони пальцами. Он не видел, как Элейв одним прикосновением сжег кожу того солдата, и не знал, какое это было ужасное событие. Он не боялся обжечься, ведь для него эта неукротимая сила, приведшая в панику весь двор, была ласковой и теплой, как прикосновение солнца. Отчего он был такой особенный — он не знал.       — Может быть, я отдам ее вам? — предложил вдруг Элейв с надеждой. — Ведь вас она не обжигает. Я мог бы вылечить ваши раны.       Пока Элейв не заговорил об этом, Айвэ и не вспоминал, что лицо его было рассечено стеклом. Он так был занят решением проблемы, что совсем забыл о этом. Отказываться он не стал.       Элейв нежно взял чужие пальцы в свои ладони и ощутил, как по венам потекла сила солнца. Она покидала его тело, и чем меньше ее становилось, тем отчетливее он ощущал облегчение, как будто с его головы упала огромная тяжесть. В руках снова появилась легкость, плечи расслабились, а сердце вернуло приятный размеренный ритм и больше не бесновалось в груди.       Элейв не отрывал взгляда от Саламандры. Ранки на его лице зажили на глазах, оставив после себя лишь немного крови, и весь его вид не выражал никакого сопротивления, как будто его тело принимало то, что остальных убивало, исключительно положительно.       Наконец его руки потеряли былой жар, и Элейву показалось, что все вернулось на круги своя. Прежнего испуга больше не было — не теперь, когда советник не только утешил его, но и избавил его от настоящей проблемы. Одна только мысль, что Айвэ делал его жизнь несравнимо лучше, вызвала в нем вдруг такой прилив чувств, что он вдруг раскрыл руки обнял Айвэ.       — Спасибо вам, — сказал он.       Айвэ в замешательстве замер и плечи его окаменели, однако Элейв обнимал его так искренне и запах его был такой расслабляющий, что совсем скоро напряжение слегка ослабло, и Айвэ даже приобнял Элейва в ответ.       — Я всегда готов помочь, — ответил ему Айвэ вежливо, и Элейву показалось, как будто Саламандра испытывал неловкость от этих объятий.       Элейв отпустил его.       — Я, как обычно, перегибаю, — улыбнулся он виновато. — Извините.       Айвэ даже не стал придавать этому значения. Эта привычка перебарщивать шла вперед Элейва: рот на замке он держать не умел, держать дистанцию и скрывать эмоции — тоже. В этом было свое очарование, хоть временами и портящее Айвэ кровь.       — Вы, должно быть, испачкали его, — вдруг сказал принц, сам не понимая зачем, и взял из чужих рук платок, которым Айвэ некогда утирал ему пот. — Надо же, здесь ваши инициалы. Могу я оставить его себе?       — Оставьте, если хотите, — послышался простой ответ.       Эта сцена что, похожа на дар прекрасного юноши его славному рыцарю? Это и в самом деле можно было назвать именно так — правда, рыцарь сам выпросил себе платок. Все эти письма, цветы, взгляды... Элейв старался не думать о том, как все это выглядит со стороны, но ему было приятно, что советник не чинил ему препятствий.       В первый день весны Элейв написал Айвэ письмо.       «Господин советник, ваша поддержка доставила мне необъяснимую радость. Я с удивлением обнаружил, что мне нравится ваша манера держаться, — все так своеобразно и вместе с тем безупречно. Прежде я никогда не придавал этому значения. Не сочтите это за бесцеремонность, я пытаюсь быть искренним. Я благодарен вам за то, что вы бросили тогда все дела, чтобы сопроводить меня до покоев».       С самого утра принц был взволнован большего обычного. Ему так нравилось писать Саламандре, что каждый ответ он ждал с нетерпением.       Он дождался ответа только к следующему утру, и каково же было его удивление, когда его доставил тот маленький молчаливый слуга, который при Элейве еще ни разу не проронил ни слова. Кажется, его звали Ману. Он держал его в сумке до последнего, пока не передал лично в руки Его Высочества, оглядываясь по сторонам.       Когда Элейв оказался наедине с собой, он понял, почему слуга был так осторожен: письмо было насквозь пропитано ярким медово-пряным лакричным запахом. Элейву хватило лишь секунды, чтобы по спине пробежали мурашки, и он ткнулся носом в бумагу, глубоко вдыхая аромат. О боги..       «Ваше Высочество, в начале каждого сезона я не могу находится во дворце и отвечать на ваши письма. Король дает мне отгул. Я прибуду через неделю».       Осознавал ли Айвэ, подумал Элейв, каким ярким будет запах этого письма? Понимал ли он, как вскружит он ему голову?       Конечно же Элейв сразу все понял, но сама мысль о советнике во время течки показалась ему по-настоящему греховной, и чем дольше он пытался от нее откреститься, тем больше он о ней думал. Он представлял Саламандру с такой точностью, что лицо его тут же стало бордовым, и он попытался отодвинуть от себя письмо. Просидел он так всего несколько мгновений — и тут же схватил его снова, вдыхая полной грудью этот пьянящий медовый запах, такой сложный, такой соблазнительный, глубокий и головокружительный.       Элейв представил его, Айвэ, в постели, без своего далматского платья, и себя рядом с ним. Он в точности видел его распущенные волосы, черные, как ночь, и блестящие, и представлял длинные белые ноги, как у лани, острые широкие плечи и томный взгляд, сладострастный, такой привычно-спокойный, притягательный. Элейв бы лег с ним и взял его в свои объятия, вдыхая тягучий аромат, и прижал бы к себе...       Продолжать было опасно. Элейв, едва не заходнувшись от собственных фантазий, встал и подошел к окну, тяжело вдыхая весенний утренний воздух и силясь согнать с себя это наваждение.       Никто прежде из омег не вызывал в его теле таких ощущений, такой страсти и необузданности. Дворец был полон самых разных ароматов, но только этот, сладковатый, заставлял его думать о вещах, которые никогда не лезли ему в голову. Это Алвис славился своей несдержанностью, а он, Элейв, всегда был благородным человеком! Пока дело не касалось Айвэ Саламандры.