Стервятник

      Меволь поставил на стол стакан молока, а когда Айвэ бросил на него кислый взгляд, сказал:       — Пейте.       Айвэ отвернулся. Меволь пристально смотрел на него до тех пор, пока не понял, что его не собираются слушать. Впрочем, он не имел такой власти над советником, чтобы принудить его к чему-то, и вполне отдавал себе в этом отчет.       Так уж вышло, что Айвэ был, наверное, слишком уж здоровым омегой — это если говорить очень деликатно, подбирая слова. Пока у других течка была обычно два раза в год, если не было никакого недуга, то Айвэ переживал ее четыре раза. Домашние полагали, что это было показателем его удивительного здоровья, а для Айвэ это значило лишь, что раз в три месяца — и все-таки это было очень часто — необходимо было уезжать на неделю в Свеллендэм и отбывать там положенный срок. Никто не ругал его за эти отлучки, но никто и не предполагал, что это была вовсе не его блажь, а природа, которая заставляла его слабеть.       — Я не хочу. Принеси мне вина, — потребовал Айвэ, и голос его был совсем не похож на привычный, твердый. Уже второй день он не выходил из комнаты, развлекал себя книгами, сном, видом из окна, письмом и даже плетением кос. Снег растаял, обнажив беспробудно спящую всю зиму землю. Айвэ слышал пение птиц, и ранняя весна, сопровождаемая теплым солнцем, хоть сколько-нибудь радовала его душу.       Меволь взглянул на письма, что Айвэ держал в руках.       — Не увлекайтесь им, — сказал он. — Он все-таки принц.       Омеги всегда были особенно чувствительны в те периоды, когда по природе им было положено зачать. Айвэ раздраженно фыркнул и демонстративно прижал бумагу к губам, совершенно не смущаясь слуги — как соблазнительно она пахла! Его бросало в жар от этого запаха, и прежде он не замечал за собой такого поведения.       — Поучи меня еще, — тихо сказал он. — Оставь меня.       Меволь даже не стал спорить.       Оставшись в одиночестве, Айвэ поднялся с места и отложил письма на стол. Он никогда не одевался во что-то плотнее шелкового халата в такие дни, и когда он потянул широкий пояс, легкая ткань без труда соскользнула с плеч. Обнаженный Айвэ босым шагом двинулся к окну. Прикрывшись шторой, он поглядел на улицу, замечая, как Фалко подметает дорожку. Раньше ему даже нравилось наблюдать за ним, но теперь такой унылый вид не мог удерживать внимание советника долго, и он отошел от окна.       Тело вновь содрогнулось в сладостной истоме. Айвэ коснулся шеи и спустился к груди — разве зазорно было это для омеги, которому теперь так страстно хотелось оказаться в чьих-нибудь крепких объятиях? Взгляд его невольно упал на письма, стопкой лежавшие на столе, и в голове мелькнула похабная мыслишка, достойная такого человека, как он. Он кошачьей поступью подошел к столу, взял письма и, вдыхая их чудный аромат, лег в постель, предаваясь ласкам, которыми давно научился заглушать желание.       Такова была судьба каждого омеги этого дома. Аарон ужасно стеснялся говорить об этом, но даже он с трудом переносил это одиночество, и ему, набожному и очень наивному, было стыдно даже смотреть на Айвэ, если тот спускался в такой период к обеду. От него сладко пахло, и Аарон стыдливо опускал глаза, стараясь не думать, чем тот занимается наедине. И хотя Айвэ постоянно подталкивал его найти любовника, Аарон сопротивлялся этой мысли, полагая, что все это грязь.       Эта набожность не позволяла ему спокойно относиться к переписке Айвэ и Его Высочества. Он видел, как жадно Айвэ вдыхал чужой запах, а теперь, в течку, тот и вовсе слетал с катушек, и все это пугало Аарона, потому что эта связь совсем не походила на политическую или даже дружескую.       Так минули еще четыре дня.       Когда Элейву пришел ответ на письмо, он гулял в саду в компании Алвиса и Генриха. Во дворце обстановка была слишком неспокойной, чтобы Элейв продолжил тренировки, как прежде, и без меча в руке жизнь его потеряла значительную долю красок. Друзья старались не оставлять Его Высочество ни на минуту, чтобы скрасить его дни, однако Элейв все равно чувствовал, что ему недостает чего-то другого, что бы всколыхнуло его настроение. И он не мог понять, то ли это было из-за самоотлучения от тренировок, то ли из-за полного отсутствия в его жизни королевского советника, без которого Элейву теперь было не по себе.       Весть о том, что в третьем принце пробудилась невообразимая сила небожителей, разлетелась по дворцу в мгновение ока. У кого-то это вызвало восторг и восхищение, у кого-то страх и трепет, у кого-то неприятие и непонимание. Внимание к нему возросло в разы, и теперь Элейв не ловил на себе взгляды придворных только тогда, когда оставался наедине.       Нинель эта весть обрадовала. Он всегда восхищался историей королевского рода и теперь увидел в племяннике символ его былого величия и славы. Легенды со временем забывались, а с Элейвом они возродятся вновь. Однако Лилиум не написал ни единого письма, и оттого принц понимал, что происходящее должно полностью лечь на его плечи.       Когда Ману наконец нашел Элейва — маленького слугу теперь впускали во дворец без всякого допроса по личному приказу Его Высочества, но он все равно показывал жетон королевского советника у больших ворот, чтобы не нажить проблем на свою голову, — он побоялся отвлечь его от разговора с друзьями, пока Элейв сам не обратил на него внимание. Тонкая рука протянула ему письмо с восковой печатью, и Алвис вдруг встрял:       — От кого это?       Вопрос был наиглупейший, но он до последнего желал, что Его Высочество лучше нашел бы себе предмет личного обожания, чем водился с королевским советником.       Элейв грозно посмотрел на него.       — Зачем ты спрашиваешь, если уже знаешь ответ? — спросил он. Генрих незаметно ткнул Алвиса в бок. Он, может, тоже не одобрял эту дружбу, но не находил в себе потребности высказывать эти мысли вслух.       Алвис же не мог признаться хотя бы самому себе, что, никогда прежде не отличаясь собственничеством, вдруг приревновал Его Высочество к этой дружбе. Где-то глубоко в душе он не мог найти ответов на главный вопрос: где была та самая точка соприкосновения между королевским советником и Его Высочеством? Отчего Элейв и Саламандра сдружились так быстро, в то время как ему, Алвису, потребовалось почти пять лет, чтобы войти в близкий круг третьего принца? И ведь Элейв теперь все выходные проводил с советником и каждую неделю бывал в его доме! Прежде он никого не одаривал столь явным вниманием, и даже некоторые омеги из дворца начали искать в советнике то, что Его Высочество, быть может, не нашел в них.       Алвис никогда не умел сдерживать эмоции.       — Как скоро вы с ним сблизились, — недовольно сказал он, и Генрих краем глаза заметил, что маленький слуга почувствовал себя неловко и плотнее закутался в шаль. — Прежде, помнится, вы терпеть его не могли.       Ману приходилось стоять рядом, поскольку господин еще не дал ему отмашку бежать домой.       Элейв спрятал письмо в карман.       — Будешь таким занудой — и тебя терпеть не смогу, — сказал он, и Алвис уловил в этом выражении добродушное недовольство. Так умел делать только Элейв. Ссориться с Алвисом он не хотел: напротив, он очень ценил этого простого весельчака и не желал, чтобы такой человек выпал из его близкого круга, но все-таки Алвис был не в том положении, чтобы быть недовольным их с советником дружбой. Давать ему советы могли только братья или Нинель — и советник, конечно же, — а всем остальным пристало держать язык за зубами. Только недавно Элейв четко осознал это — дружба с Айвэ шла ему на пользу — и более он не позволял никому переступать границ дозволенного.       Генрих, бывший самым спокойным среди друзей, на мгновение испугался, что если влезет, то непременно получит за компанию, но слова Его Высочества звучали так, словно сейчас он только и полагался на разум друга. Ссориться никто не хотел, хотя Алвису и следовало быть чуть сдержаннее.       — Ступай домой, — сказал Генрих Ману, и слуга тут же скрылся из виду.       Когда Элейв вернулся в комнату, он тут же распечатал письмо.       «Окажись я в такой ситуации, я бы тоже был рад поддержке», — отвечал ему Айвэ. — «Я помог вам, потому что не хотел оставить вас наедине с тяжелыми мыслями. Вы выглядели подавленным и разбитым, а я не настолько жесток, чтобы оставить друга в беде».       Слова, написанные с такой простотой и честностью, вызвали у Элейва легкую улыбку. Окончание отдыха советника выпало аккурат на конец недели, и оттого у него в запасе остались еще выходные, которые им обоим предстояло провести с пользой. Элейв принюхался к бумаге, и в груди вспыхнуло трепетное чувство, о котором он только когда-то слышал от Алвиса. Он бы замурлыкал, если бы умел — настолько тонкий запах омеги, недавно пережившего течку, его взбудоражил.       Не став спрашивать у Айвэ разрешения, Элейв спустился в личную сокровищницу. На дни рождения принцам часто дарили драгоценности, следуя традициям, а Элейв, равнодушный к блеску золота, складывал их у себя, и оттого у каждого из братьев к совершеннолетию имелось внушительное личное состояние. Он забрал шкатулку, вскочил на коня и помчался в Свеллендэм. Он был способен на такие поступки, заведомо предполагая, что это самовольство способно вызвать негодование советника. Не то чтобы он пренебрегал его чувствами — скорее ему начало казаться, будто он имеет некоторое право чуть-чуть испытывать чужое терпение. Особенно после того, когда Айвэ наконец-то назвал его другом.       Когда он остановился у дома советника, Ману и Фалко подметали дорожки и о чем-то тихо переговаривались. Гостей здесь не ждали. Элейв спешился и прошел мимо прислуги — те бросили на него любопытные взгляды, и Фалко отложил метлу, чтобы устроить коня Его Высочества с должным гостеприимством.       Когда Элейв постучал, открыли ему не сразу, но когда дверь все-таки отворилась, за ней стоял Меволь. Не ожидавший в эту пору гостей, он выглядел не таким приветливым, как обычно, — если его привычное каменное выражение лица вообще можно назвать приветливым — и наверняка думал, что советнику нанесут пренеприятный визит. Впрочем, стоило ему узнать Его Высочество, как взгляд его значительно смягчился. Домашние давно привыкли к визитам Элейва, и даже если они не были спланированы заранее, никто не стал бы выгонять его прочь.       Из глубины дома послышались голоса и тонкие звуки скрипки. Элейв поздоровался, и Меволь пришлось впустить принца внутрь. Предполагая, что Его Высочество приехал к Айвэ, он бросил короткий взгляд на вход в гостиную и сказал:       — Он наверху.       Элейв благодарно кивнул. В гостиной кто-то музицировал, и он думал, что это был Аарон, поэтому решил не тревожить его и поднялся наверх. Когда он вошел в ту маленькую библиотеку, обустроенную под старые книги, он застал того, кого хотел увидеть всю последнюю неделю.       Айвэ крепко держал в руках перо, когда стук сапог разрушил привычную тишину. Поначалу он подумал, что Меволь за какой-то надобностью захотелось его отвлечь, но в тот же миг понял, что эти шаги принадлежат совсем другому человеку. Военная выправка, строгое воспитание и крепкий шаг опытного всадника никак не могли принадлежать Меволь.       Элейв прибыл без приглашения. Когда он показался в дверях, Айвэ поднял взгляд, и его прохлада заставила того остановиться. Элейв сделал вид, что вовсе не собирался пересекать порог, и с искусственной непринужденностью оперся плечом о косяк. Ему хватило мгновения, чтобы почувствовать, насколько дурное было у Айвэ настроение — даже ядовитое, убийственное, потому что наверняка такое случается с каждым омегой, которому пришлось переживать течку в одиночестве. Айвэ не был исключением.       — Я не помню, чтобы приглашал вас, — заговорил Айвэ первым, и острота в его голосе резко контрастировала с платьем, открывающим вид на обнаженные шею и ключицы. На самом деле в платье не было ничего особенного, самый простой треугольный вырез, очень скромный, но Элейв, не привыкший видеть даже ладони Айвэ без перчаток, почувствовал себя так, будто увидел советника обнаженным.       — Я знаю, чем мне загладить свою вину, — ответил он. Он редко видел советника за работой, и теперь перо в руке и занятой вид вновь подчеркивали его степенные сдержанные манеры. Он наконец оторвался от дверного косяка, к которому прижался и наконец подошел ближе, поставив на стол длинную бархатную шкатулку.       Общение с ветреным Алвисом было Элейву выгодным. Друг часто рассказывал, как он ухаживал за желанными омегами, и Его Высочество все-таки украл у него несколько приемов. Алвис часто говорил, что омеги ценят уверенность в себе, но не чрезмерный напор или хамство. Уверял, что они падки на галантность и красивые слова; любят, когда их упрашивают, и ненавидят, когда соперники получают хоть сколько-нибудь внимания больше, чем могут получить сами. Алвис с выражением знатока уверял, что любой омега непременно растает перед Его Высочеством, стоит только принцу удержать на ком-нибудь из них взгляд подольше, но Элейв, лучше друзей знающий опасность дворца, не спешил увлекаться быстро сменяющимися омегами, хотя те и были готовы упасть к его ногам. Он прекрасно знал, какими уловками пользуются придворные, чтобы очаровать его и привлечь к себе внимание, и понимал, что стоит ему только попасть в эту сеть из интриг и слухов — и выпутаться из этого клубка он не сможет до конца жизни.       Айвэ чуть поколебался, но наконец отложил перо и протянул руку, чтобы Элейв тут же невесомо коснулся в поцелуе белой кожи. Он редко трогал руки Айвэ без перчаток, и теперь, подумав, что наказание будет не слишком сильным, не отпустил чужую ладонь, а мягко сжал ее, бережно, будто надеясь запомнить тепло чужих рук.       Айвэ ожидаемо быстро забрал ладонь из чужих рук, демонстрируя свое нерасположение к флирту.       — Что вы принесли мне? — спросил он, опуская наконец взгляд на шкатулку.       Элейв улыбнулся, ожидая, что советник будет доволен, и наконец аккуратно раскрыл ее.       Внутри лежало бриллиантовое ожерелье. Оно было усыпано крупными и мелкими камнями и сияло так, что взгляд Айвэ моментально потерял почти всю холодность и яд. Блеск драгоценности смягчил его, и Элейву казалось, что он никогда не устанет смотреть на Саламандру в такие моменты: камни, золото — все это покупало Айвэ, щекотало его алчность, его сребролюбие, его самый большой грех. Он очень любил блеск и роскошь, и Элейв знал, что по части подарков можно особенно не выдумывать, потому что ожерелье, кольцо или серьги всегда будут приняты очень хорошо. И цветы, конечно же.       — Вы пытаетесь купить мое расположение? — поинтересовался Айвэ, и в голосе его теперь звучала благосклонность.       Элейв бережно взял колье, затем зашел за спину советника и застегнул драгоценное украшение на его шее. Склонившись над ним, он тихо сказал:       — Или ваше хорошее настроение. Вам нравится?       В Айвэ что-то затрепетало, когда дыхание принца опалило ему шею, и Элейв с удовольствием заметил это. Все-таки он был советнику небезразличен.       — Как будто его так легко купить, — сказал ему Айвэ, а сам боялся шелохнуться, чтобы не спугнуть эту атмосферу.       — Но вы, кажется, все-таки довольны, — парировал Элейв. Получив от Айвэ именно ту реакцию, которую ожидал, он загорелся такой уверенностью, какой у него не было прежде, и разрешил себе мягко провести тыльной стороной ладони по чужой голой шее. Прежде он не приглядывался, но теперь заметил шрамы, украшавшие его кожу. Он видел такие — на рабах.       Разумеется, в тот же момент он ощутимо получил по рукам сильной ладонью советника.       — Вы смягчили свое положение, но грозитесь вновь усугубить его, — пригрозил ему Айвэ. — Я все еще хочу знать, зачем вы приехали.       Он вновь взялся за перо. Перед ним лежала чистая книга с ровно сшитыми листами, а рядом лежал один из тех старых томов, готовый развалиться на глазах.       — Я не видел вас целую неделю, разве это не повод проведать вас? — ответил Элейв, присаживаясь рядом на кресло. — Чем вы заняты?       Айвэ задержал на нем взгляд, а затем убрал руки, чтобы Элейв увидел его рабочее место. Не понадобилось слов, чтобы Его Высочество тут же понял, чем был занят Айвэ с раннего утра — он переписывал на чистую свежую бумагу те книги, которые уже не подлежали восстановлению.       И настолько его впечатлила такая самоотверженность Айвэ и преданность этим знаниям, что он невольно улыбнулся. Почерк советника был до того ровен и разборчив, что был достоин переписывать старинные тексты на новую бумагу.       Айвэ вновь склонился над бумагой и принялся за дело. Элейв же не стал тревожить его и послушно молчал. А им было, о чем помолчать. Элейв отдыхал в обществе тихого советника после шумного дворца и взглядов придворных, а Айвэ просто нравилась компания доброго и бесхитростного принца. У Элейва появилось время подумать о том неожиданном открытии, что он сделал, коснувшись чужой кожи. Он получше пригляделся и понял, что при определенном положении шрамы можно увидеть и на запястьях. Они не уродовали облик советника — скорее вызывали множество вопросов. Может, клан был так жесток с ним в пору юности, что именно от этого он и сбежал? Он помнил, как относились в Далматии к омегам, и знал, что многие альфы не чураются брать в руки розги и пороть своих мужей и сыновей, но отчего-то он прежде не думал, что и Айвэ мог быть тем самым слабым ребенком, которого били старшие альфы рода.       Но пока они были не настолько близки, чтобы Элейв мог спросить об этом. Молчание продолжалось до тех пор, пока через полчаса звуки скрипки на первом этаже не стихли.       — Кто там так усердно занимается? — спросил Элейв. — Это господин Аарон?       Айвэ оторвался от работы и посмотрел на него. Он смотрел пристально и молчал, и Элейву стало не по себе от такого долгого прямого взгляда. Он поспешил поинтересоваться:       — Я спросил что-то не то?       Айвэ оглядел его с ног до головы, затем отвел взгляд и снова посмотрел на Элейва. Тот ощущал, как его словно изучают, проверяют.       Айвэ подумал: стоит ли? Не будет ли опасно знакомить Элмера с Элейвом? Достоин ли он увидеть его сына? Айвэ взвешивал еще не принятое решение и размышлял: ведь Элейв был ему другом и не последним человеком для их семьи — может быть, все же стоило довериться ему? Он не стал бы никому рассказывать об Элмере, и не стал бы задавать лишних вопросов. И все-таки Элейв приехал так не вовремя, без предупреждения — Элмера не увели в восточное крыло, как делали это обычно, и теперь Айвэ приходилось решать.       Наконец он ответил:       — Мой сын.       Элейв сразу напрягся, когда понял, что речь идет о том самом ребенке, о котором когда-то судачил весь дворец — сына королевского советника никто никогда не видел, а Айвэ категорически отказывался подпускать первенца к любому, кто имел хоть какую-нибудь связь с дворцом. Даже Альвидис не знал, как выглядел первый и единственный сын Саламандры, не говоря уже о ком-то из круга Элейва. Признаться, он совсем забыл об этом — о том, что Айвэ не только советник, но и родитель.       Он опустил взгляд и нахмурился. Молчание теперь казалось колючим, холодным. Даже Саламандра ощутил то недовольство, что исходило теперь от Элейва, и удивился, насколько тот был зол. Его Высочество молчал, а затем вновь взглянул на Айвэ: только этот человек мог дать ответы на вопросы, что роились теперь в голове.       Элейв, знавший теперь многое из жизни Айвэ, не мог отделаться от предположения, чьим ребенком был тот мальчик, так усердно упражнявшийся в игре на скрипке на первом этаже. Он сглотнул. Пять лет назад еще совсем молодой Саламандра пропал из дворца почти на семь месяцев, а когда вернулся, то заявил, что был в Далматии. Одна только мысль, что он уезжал туда, чтобы тайно родить, в одно мгновение заставила Элейва выйти из себя, и лишь последние крупицы самообладания заставляли его держать себя в руках.       Ревность. Жгучая ревность охватила его сердце, испепеляя неуправляемым огнем. Айвэ Саламандра никогда не принадлежал ему, но Элейв никогда не думал, что он может принадлежать кому-то другому. Этот человек, этот осколок льда — и тает в чужих объятиях? Элейв пока был не готов заключить его в свои, но и не желал, чтобы он познал тепло чужих.       А что, если был мужчина, такой же, как Элейв, который нравился ему? Что, если они вот так сидели вместе, молчали и думали о своем, наслаждаясь друг другом, и Айвэ был с ним также мил? Что, если кто-то уже надевал на него драгоценности, говорил ему ласковые слова и дарил цветы? Элейв никогда не предполагал, что такое возможно: ведь это же советник, их холодный равнодушный советник с ужасным характером — как можно было думать, что прежде его сердце было кому-то открыто?       — Как его зовут? — спросил Элейв тихо, и Айвэ уловил его тяжелое дыхание. Его Высочество сейчас поступал так, как следовало, и если бы он дал волю эмоциям, последствия были бы необратимы. Элейв знал, что если сейчас нагрубит, Айвэ порвет его на куски.       — Элмер, — сказал советник, а затем встал на ноги. — Элмер Саламандра. Идемте вниз. Представлю вас друг другу, раз уж вы пришли.       Элейв тяжело встал на ноги. Он не верил, что Айвэ из тех бескорыстных людей, которые станут заботиться о чужом ребенке, и оттого спускался по лестнице с тяжелыми мыслями. Может, потому советник и не знакомил никого с сыном, потому как родительские чувства ему не позволяли бросить свое дитя на растерзание дворцовым псам? Он не представил Элмера даже Нинель, его чудесному дядюшке, и оттого теперь тяжелее ему было думать, что именно он, Элейв, удостоился этой чести.