Стервятник

      Когда Айвэ сел на постели и потянулся, Меволь только-только покинул ванную комнату, куда успел натаскать теплой воды, чтобы молодые любовники могли умыться. Айвэ краем глаза заметил, что управляющий даже не взглянул на них, предпочитая заняться делом, а не давать волю любопытству, и другой реакции от этого человека ожидать и не приходилось. Меволь был воспитан так, чтобы не поднимать головы выше положенного, не открывать рот в неподходящий момент и не интересоваться вещами, которые его не касались.       Айвэ проводил его взглядом, а затем ощутил, как Его Высочество ласково провел теплой ладонью по голой спине, задевая зарубцевавшиеся шрамы. Вопрос давно вертелся на языке, и Элейв решил воспользоваться тягучей утренней атмосферой, чтобы утолить любопытство.       — Откуда у вас эти шрамы? — спросил он тихо. — Вы же предполагали, что я спрошу об этом.       Его Высочество лежал на постели обнаженный и больше не стремился прикрыться одеялом, разморенный недавней близостью. Айвэ весьма высоко оценил его внешние данные, и оттого теперь желания прятаться у принца оставалось все меньше. Как бы строго он ни был воспитан, он мог позволить себе эту капельку бесстыдства, особенно когда видел, как Айвэ любуется его красотой.       Айвэ хрустнул шеей и, не оборачиваясь, ответил:       — Далматия своеобразная страна, и законы у нее такие же. — Элейв заметил, как легко Айвэ говорил об этом. — Вы ведь сами говорили, что нрав у меня как у дикой лошади. Там такое не любят.       Элейв не уловил в его словах ни капли горечи и решил, что все сказанное Саламандрой — правда. Каждого в мире сопровождают отголоски детства: Элейв имел на ноге следы укуса змеи, Алвис получил ожог, украшавший ляжку, а Генрих по неосторожности однажды порезался ланцетом и теперь имел маленький шрамик на пальце. Айвэ, как видно, достались шрамы.       — Это ужасная жестокость, — тихо сказал Элейв. — И клеймо оттуда?       — Увы, — отмахнулся Айвэ, будто не придавал особенного значения прошлому, и Элейв наконец успокоился, решив, что Айвэ потому и бежал — от всего этого ужаса.       Советник поднялся, набросил на плечи халат и сообщил, что им следует помыться и спуститься хотя бы к обеду, но когда дверь в ванную за ним закрылась, он утратил прежнюю веселость. Он взглянул на руки, опоясанные глубокими шрамами, и не сдержал тяжелого вздоха.       В Далматии омег не клеймили. Могли забить камнями, сжечь или закопать заживо, но не поставить клеймо. И даже бить их старались так, чтобы не было шрамов — обычно руками или палками, а не кнутом. Далматские альфы считали, что их мужья становились очень некрасивыми, если оставить на их телах слишком глубокие раны. Но Элейв этого, конечно, не знал.       Когда уже Элейв вышел из ванной в чистой рубахе, перед ним раскинулась очаровательная картина: Саламандра сидел за трюмо и расчесывал длинные густые волосы, больше не боясь распустить их. Элейву понравилась сама мысль: теперь у него был кто-то, кто не постесняется предстать перед ним в таком домашнем расслабленном виде. И это был не просто омега, а Айвэ Саламандра — человек, поддающийся только ласке и уговорам. Надавишь на него, попробуешь дрессировать — убьет. Элейву было приятно думать, что он приголубил такого омегу.       Когда они спустились к обеду, оба выглядели так, будто между ними не случилось ничего предосудительного. Айвэ облачился в домашнюю одежду, Элейв завернулся в рубашку, и когда они, о чем-то переговариваясь, спустились вниз, то обнаружили в столовой Аарона. Тот только-только вскрыл конверт и развернул письмо от очередного тайного воздыхателя, вчитываясь в ровные строки, пока Ману накрывал на стол, и как только он уловил неподалеку знакомое движение, то поднял голову и взглянул на любовников. Письмо тут же было отложено на стол, и Айвэ, много лет живущий с ним под одной крышей, уловил обманчивое спокойствие, за которым Аарон скрывал то ли недовольство, то ли беспокойство.       — Доброе утро, Ваше Высочество, — сказал он тихо, поднимаясь на ноги. — Позволите украсть этого молодого человека на пару слов?       Элейв ждал хотя бы недовольства их выходкой, однако вместо этого получил весьма вежливое обращение, которого, признаться, не заслуживал. Аарон имел полное право вышвырнуть его из дома со скандалом, однако показал себя весьма разумным и уравновешенным омегой, раз не стал этого делать.       — Конечно, — сказал он с легким кивком, и только затем Аарон взял Айвэ за руку и увел в другую комнату. Элейв сел за стол, над которым хлопотал Ману, и задумался над тем, что ему делать дальше.       Разговор у Аарона и Айвэ был недолгий. Аарон не стал скандалить или упрекать Айвэ в непростительной распущенности — хотя и имел все права на это, — и вместо того, чтобы влепить супругу хлесткую пощечину, он только рассказал, что случилось в его отсутствие с сыном и сообщил:       — Сейчас самое время написать письмо принцу Лилиуму, пока Элмер и он сами обо всем не догадались. Даже ты не можешь контролировать это, ты теряешь власть над Элмером. Если ты сейчас не озаботишься этим, последствия будут необратимы.       Айвэ ожидал недовольства: Аарон был так строг во всем, что касалось морали и правил, что такое непривычное спокойствие вызывало легкую подозрительность. Будто услышав мысли мужа, Аарон нарочито равнодушно пригладил платье и сказал:       — Я не буду лезть в ваши с Его Высочеством отношения. Надеюсь, что его намерения серьезны, а ты достаточно умен, чтобы не афишировать ваши отношения.       Если бы не нужда, в свое время толкнувшая Аарона на этот бессовестный брак, он непременно стал бы жрецом в святилище и неустанно возносил молитвы Аскетиллу Справедливому — и Айвэ, заходивший помолиться только при острейшей необходимости, в его глазах был достоин осуждения за распутство.       — Я подумаю, что сделать с Элмером, — ответил Айвэ.       Аарон хотел услышать еще что-нибудь. Например, объяснения или оправдания, но Айвэ ни за что не стал бы этого делать. Молчание затянулось.       — Не мучай себя, — наконец заговорил Айвэ, подойдя ближе и мягко обнимая Аарона. — Ответь кому-нибудь из поклонников взаимностью, не тащи на себе груз ненужной ответственности.       Знай Айвэ, какую реакцию вызовут его слова — молчал бы. Аарон вдруг оттолкнул его и даже сделал пару шагов назад, будто не желал теперь стоять рядом с супругом.       — «Ненужной ответственности»? Айвэ, мы воспитываем ребенка, и не простого, и мы должны вложить в его голову правильные мысли и правильные ориентиры! Какой из тебя отец, если ты, имея меня в супругах, спишь с другим? — заговорил он пораженно. — Ты должен хотя бы внешне сохранять благопристойный вид, а ты спускаешься только к обеду и воркуешь с Его Высочеством, как если бы вы были женаты. Как я должен объяснить это Элмеру? Неужели ты хочешь, чтобы он думал, будто супруги не обязаны хранить друг другу верность? Что с тобой происходит? Мало ты совершил ошибок в жизни? Тебе не хватило пыток?       Айвэ хранил молчание, стиснув зубы. Аарон, наивная душа, выкладывал все как на духу, и осуждать его за это было бессмысленно — Айвэ знал, что он сам себя съест, когда остынет. И стоило только Аарону замолчать, как он прикрыл губы рукой, и взгляд его выразил весь тот испуг, который последовал за сказанными словами.       — Я не это имел в виду, — прошептал он тихо, когда заметил, что лицо супруга перестало выражать хоть малейшие эмоции, застывшее подобно маске. — Айвэ, прости меня, я сказал, не подумав.       Айвэ помолчал еще немного, а затем сдержанно произнес:       — Тебе нужно успокоиться. Мы поговорим с тобой об этом позже. Сейчас в нашем доме гость и не стоит оставлять его одного надолго.       И вышел, оставив Аарона одного. Юноша обессиленно опустился в кресло. Он знал, что не стоило говорить этого, и знал, что очень обидел Айвэ своими словами. Он не умел подбирать слова так, как это делал Айвэ, и хотел только донести мысль, что эта связь между мужем и принцем пугает его, что она опасна, а вовсе не оскорбить Айвэ.       Аарон просидел так в одиночестве очень долго и вышел из комнаты только после обеда, когда Меволь помогал Ману убирать со стола. На вид Аарон был бледен и невесел, и Меволь быстро понял, что случилось что-то нехорошее. Оставив слугу одного управляться с грязной посудой, он отвел брата в спальню и принес ему воды. На Аароне не было лица, а Меволь терпеливо ожидал, когда тот сам заговорит.       Но Аарон молчал, и потому тот спросил сам:       — Что случилось?       Только-только успокоившийся Аарон снова едва не заплакал.       — Я наговорил ему ужасных вещей, — прошептал он, и Меволь, не способный обычно на нежность, сделал над собой усилие и взял брата за руку, надеясь успокоить его. — Но разве я не прав? Вдруг он станет как наш отец и меня к этому склонит? Вдруг я понесу ребенка от любовника, и об этом узнает высший свет? Я так не хочу, чтобы кто-то повторил твое детство, Меволь.       — Не такое уж страшное у меня было детство, — ответил тот с едва видимым смешком, но Аарон покачал головой.       — Тебе всегда легче отшутиться, — осудил он брата. — А я видел, как ты рос.       Меволь попытался утешить Аарона так, как утешал всегда: обнял и заверил, что не так все страшно в жизни, как кажется его испуганным глазам, и не обязательно ему повторять ошибки отца и тем более корить себя за них. И хоть судьба незаконнорожденных детей, а особенно детей проституток, была незавидна, Меволь уже и сам склонялся к мысли, что слишком уж сильно Аарон печется о собственной репутации и слишком уж сильно боится любви, полагая, что за нее придется платить очень высокую цену.       Слова Меволь не успокоили Аарона, и он, побыв еще немного в объятиях брата, все же вышел в зал, где обнаружил Элмера, тихо наигрывающего что-то на рояле. Молчаливый Ману сидел рядом и следил за ребенком вместо того, чтобы заняться посудой, и когда Аарон подсел к сыну, тот улыбнулся, как обычно, не поворачивая головы и нащупал руку родителя.       Аарон понятия не имел, что у Айвэ и Элмера после обеда состоялся разговор, который ребенок запомнил надолго: единственной просьбой отца было не рассказывать никому о тех видениях, что станут посещать Элмера время от времени, кроме него самого. Они условились, что это будет их тайной, но, признаться, Элмер не понял, отчего отец просил об этом, потому что ему казалось все это очень естественным — ведь Айвэ сам говорил, что есть на свете омеги, которые видят будущее, и отчего-то Элмер, в отличие от Аарона, вовсе не был напуган тем, что увидел.       Его Высочество тактично сделал вид, что не заметил легкой перемены настроения Айвэ, и когда они вновь остались наедине, оба уселись в библиотеке, не забыв о той миссии, что сплотила их. Впрочем, ничего особенного в книгах они не нашли, кроме технологии постройки старинных укреплений, энциклопедии, нескольких записей о правильном уходе за лошадьми и книг о медицине, которые теперь уже не имели никакой ценности в силу своей отсталости и темноты заблуждений в некоторых очевидных для этого времени вопросах. Решено было отправиться во дворец в лесу, и когда на следующий день вечером они наконец вернулись с сумками, полными книг, и устало принялись перелистывать страницы, на глаза им наконец попалось семейное древо.       Айвэ раскладывал в тот вечер добытые книги, смахивал с них пыль кисточкой и очищал от многолетней грязи — эту работу ему нравилось выполнять ничуть не меньше, чем вчитываться в древние тексты, — когда Элейв вдруг окликнул его и попросил взглянуть, куда он показывал.       На двух страницах было нарисовано раскидистое древо, подтершееся от времени и слегка выцветшее, однако имена и титулы будто писались на века, и Айвэ стало интересно, какие такие чернила делали раньше, раз они оказались способны прожить так долго в холоде и сырости. Впрочем, отвлекаться на эту мимолетную мысль он не стал, и когда Элейв указал на основателей древа, оба они переглянулись.       У основания стояли Альвисс Мудрый Король Солнца и Имрис Красивый Король Луны. От Имриса вела еще одна кровная нить, соединяющая его с потомком по имени Вислав Саламандра. Брови Элейва дернулись, а Айвэ подпер подбородок рукой и саркастично усмехнулся:       — У меня даже нет желания удивляться, — сказал он весело, а затем ткнул пальцем в книгу. — Не так уж сильно ненавидели Вислава Кровавого, если в его честь Имрис назвал своего сына. Как будто это был не извечный противник Альвисса, а друг семьи.       — Ага, в гости друг к другу ходили, — тихо ответил Элейв, представив в мыслях картину, которую адалонцу представлять не стоило бы.       У Имриса и Альвисса было четыре сына: наследник трона Эло́й, два близнеца и младший. От всего этого многообразия детей шли еще ветки, и у каждого листочка было свое имя и титул — впрочем, открытий на сегодня было бы достаточно, если бы Элейв не перевернул страницу, зачитывая легенду.       Много веков назад, когда трое братьев только изгнали несчастья с земли людей, они взяли на себя обязательство править до тех пор, пока смертные не заживут в прежнем достатке. Не было ни рек, ни дождей, ни неба — только выжженная безжизненная земля от Востока до Запада. Альвисс возродил в людских сердцах веру, Аскетилл излечил мучившие смертных болезни, Аудун вспахал заросшие поля и вырастил леса. Они вернули людям Солнце, и люди почитали своих освободителей: братья были справедливы к невинным и жестоки к врагам.       В один из дней, когда Альвисс объезжал любимый из лесов, из пещеры у подножия горы раздался детский плач, и когда он взглянул поближе, то ужаснулся: на холодном камне лежал ребенок — плод любви Вислава Кровавого, царя среди демонов, и человеческого омеги. Этот непростительный греховный союз породил новую жизнь, и когда Альвисс увидел рядом на земле следы, он понял, что ребенка оставили умирать. Сердце его не позволило лишить жизни невинного, и он забрал ребенка с собой во дворец, решив вырастить его среди людей и дав ему имя Имрис.       В Имрисе не было переменчивого нрава демонов, но он и не имел людского малодушия и ко многим порокам смертных был равнодушен. Альвисс заботился о нем, но когда Имрис повзрослел и его красота и грация стала всем очевидна, он ошарашил Альвисса признанием в чувствах. Много лет Альвисс не мог смириться с этим признанием, и много лет он не подпускал Имриса к себе ближе положенного, но вскоре ослаб под его натиском. Они поженились весной.       Когда пришло время покидать земли людей, братья оставили Адалонию в руках Имриса и выросших сыновей, и Адалония была счастлива видеть на престоле великих потомков небожителей. Имрис-полукровка получил в дар от мужа бессмертие, какого не получили дети. Альвисс Мудрый потому и назывался Мудрым — он не позволил им обладать бессмертием, зная о слабости человеческой природы, но передал им ту силу, какой владел сам. Так и возник род Танистри — собравшие в себе кровь людей, небожителей и демонов, они являлись хранителями гармонии на земле, и когда они умирали, то возносились на Солнце к предкам и там жили в счастье вместе с достойными подданными. Аскетилл Справедливый же отделил от Имриса Красивого ту часть, что принадлежала демонам, и создал для Танистри верных помощников — клан Саламандр, бывших для Танистри нерушимой опорой.       Когда Имрис закончил все дела на земле людей, Альвисс спустился с Солнца и вознес его с собой. Среди людей же остались Танистри и Саламандры — верные друзья, считавшие друг друга братьями.       Когда Элейв закончил читать, он взглянул на Айвэ. Тот хмуро смотрел на строки и выглядел так, будто о чем-то глубоко задумался. Слог летописца сильно отличался от того, к которому они привыкли, и «много веков назад» в начале страницы красноречиво заявляло, что рукопись была создана многим позже тех событий, о которых повествовала.       — Что значит «отделил ту часть, что принадлежала демонам»? — спросил он в конце концов, и Элейв почесал бороду. — Он отделил от себя часть демона и взрастил из нее клан?       — Не представляю, как это возможно провернуть, — ответил принц. — Здесь не написано, что Имрис родил Вислава Саламандру в естественном для нас смысле.       — Отделил ту часть, что принадлежала демонам, — задумчиво повторил Айвэ. — Может быть, он вырастил его из крови? Он ведь был полукровка. Очистил от своей крови людскую часть и взрастил из нее новый клан.       — Если бы из крови можно было вырастить детей, омеги не мучались бы по девять месяцев и не рожали бы в муках, — предположил Элейв.       — Он полубог, — возразил Айвэ. — А его муж — бог. Будь я богом, для меня не было бы проблемой вырастить из собственной крови нового человека. Они сами бессмертны, а сила их животворящая, это суть самой жизни, свет Солнца.       Это предположение Элеву понравилось, но он вдруг заулыбался, немного смущенно, как будто мысли, вызвавшие эту улыбку, были не совсем уж правильные.       — И кто же вынашивал этого ребенка? — поинтересовался он, и уголки его губ подрагивали, как будто он пытался скрыть улыбку. — Где вырастили его?       Айвэ, конечно же, понял шутку.       — Имеете в виду, что мой род вырастили в колбе с помощью божественной силы Аскетилла и его великолепного научного ума? — выгнул бровь Айвэ, и Элейв отрицательно покачал головой.       — Нет, что вы.       Они еще поглядели друг на друга, а затем засмеялись. Все это было, конечно же, невозможно. Или нет.