Стервятник

      Они читали уже много часов и засиделись до глубокой ночи. Элейв не сдерживал зевоту, а Айвэ был вялый и глаза его закрывались сами собой. Но так уж вышло, что они никак не могли оторваться от занятнейшей книги, которую обнаружили, и сон им был куда менее интересен, чем то, что было в ней написано.       Кто бы ни был автором этой книги, он жил многим позже самих небожителей и свидетелем тех событий, которые описывал, не был. И тем удивительнее было видеть настолько комплиментарный текст, восхваляющий Имриса, полудемона, и всех остальных демонов тоже. Айвэ полагал, что века стерли к ним все уважение и любовь, сделав их символами зла и хаоса, всего неопределенного и не поддающегося контролю: стихийные бедствия, болезни, неудачи — все это теперь было на их совести.       И хоть эта книга описывала демонов вовсе не как добрых и милосердных, подтверждая их необузданность, ярость и хитрость, эти качества не очернялись, не порицались — все это было всего лишь демонической природой, естественным ходом вещей. Человек, который создал ее, был образован и непредвзят, и писал не о том, что говорили вокруг, а о том, что раскопал сам. Наверное, он, как теперь Айвэ и Элейв, в свое время изучал старые тексты и предания и изложил их в своем творении, которое теперь было невероятно ценным.       Все это Айвэ было знакомо: Далматия почитала демонов и не любила небожителей, ровно как и Адалония почитала небожителей и не любила демонов. Вислав — далматский бог — был богом милосердным, сдерживающим жар солнца, беспощадно сжигающего поля и иссушающего реки, а в Адалонии это был символ зла и разрушений. Адалонский же бог солнца Альвисс Мудрый в Далматии был персонажем негативным — его жар вызывал голод и засуху, и ночная прохлада в этой стране была спасением от солнечных лучей.       — Я устал, — сказал Айвэ и отложил книгу в сторону, поднимаясь наконец на ноги и разминая скованное тело. — Дочитаем потом. Голова болит.       Он бережно закрыл книгу и положил ее на полку, раздумывая над тем, что как Саламандры были вторыми после далматского шаха, так и Айвэ жил под крылом адалонских королей.       — Я раньше не понимал, отчего отец забросил библиотеку, — сказал тихо Элейв. — Теперь я понимаю, почему. Наверное, наткнулся на эту книгу и не захотел продолжать.       Айвэ никогда не рвался изучать историю своего рода глубже, ограничившись теми знаниями, что ему преподавали, а Элейву казалось, будто он уже ее знает. Теперь же оба поняли, что даже они, знатные и образованные люди, пробирались через темные дебри тайн и загадок как слепые котята, не знающие ни своего прошлого, ни прошлого родины, ни, как оказалось, даже своей расы.       — Осталось узнать, чем демоны и небожители отличаются друг от друга, — сказал Айвэ, не особенно надеясь на ответ. Будь у них такая возможность, они бы начали с малого, с основ, но даже мысль об этом была слишком большой роскошью для их положения — приходилось брать, что первое попалось в руки. — Я так и не понял, чем именно сильны демоны.       — Демоны когтистые, — тихо засмеялся Элейв, — и с красными глазами. А у Вислава — рога.       Именно так демонов и представляли. Они были белые и непременно с когтями, острыми, как бритва. Небожители же напротив имели весьма возвышенный вид, к которому люди могли только стремиться, но никогда не достигнуть.       — Наверняка и это неправда, — усмехнулся Айвэ. — Не замечал у себя ни когтей, ни красных глаз.       Этой ночью они спали вместе, и утром Меволь вновь обнаружил их в одной постели. Они лежали, обнявшись, и казались ему давними возлюбленными — так очаровательно Элейв спал на чужой груди, а Айвэ позволял ему обнять себя за талию. Меволь мало интересовался их положением в постели, однако считал эту маленькую особенность весьма умилительной — редко можно было увидеть, чтобы альфа не боялся потерять своей мужественности перед омегой, преклонив голову ему на грудь.       После завтрака они оделись в чистое, и Элейв удивленно вскинул брови, когда Айвэ с тихим ворчанием принялся расстегивать его плащ.       — Если кто увидит, что вы неровно застегнули пуговицы — слухи жить не дадут, — сказал он, перезастегивая пуговицы. Элейв, до этого пользовавшийся услугами Тали, даже не обратил внимания, что сделал что-то не так, и если бы не зоркий глаз Айвэ, эту оплошность он привез бы во дворец.       — Вы как заботливый супруг, Айвэ, — улыбнулся Элейв мягко, погладив возлюбленного по плечу. — Не дадите мне оступиться.       Слова сорвались с губ прежде, чем Его Высочество сумел обдумать их, однако он нисколько не пожалел об этом, когда вместо ожидаемого удивления на лице советника мелькнула легкая усмешка.       — Не разбрасывайтесь такими словами, Ваше Высочество, — промурлыкал тихо советник и закончил застегивать пуговицы чужого плаща.       Когда они добрались до дворца, Айвэ собирался выйти из экипажа первым, но Элейв вдруг притянул его к себе, накрывая губы поцелуем, а когда отпустил, советник тихо сказал со слабой улыбкой:       — Хотя бы во дворце держите себя в руках.       Элейв позволил ему выйти первым, а после оказался рядом, подметив то спокойствие, которое советник тут же набросил на себя, и ничто в нем не говорило, что мгновение назад он украдкой целовался с третьим принцем.       Так они и расстались: Айвэ направился в сторону зала Совета, Элейв — на площадку, где его уже ждали клинки, тренировки и друзья.       Оба они помнили, что в середине недели им следовало посетить дом одного из чиновников, и было бы грубым преуменьшением сказать, что маскарад был рядовым праздником. Напротив, ему порой предавали значение даже большее, чем он того заслуживал, и Айвэ с семьей еще полгода назад согласился посетить его, как и прошлые четыре года подряд.       Маскарады всегда проводились после пяти часов вечера, и Айвэ с Аароном были у восьмикомнатного дома на Цветочной улице ровно к этому времени. Супруги почти не разговаривали, за исключением тех случаев, когда им следовало разыгрывать счастье на публике: так Айвэ помог Аарону спуститься из экипажа и одарил его мраморной холодной улыбкой.       Маскарад на то и был маскарадом — каждому следовало иметь при себе образ, за которым можно было спрятаться. Аарон, следуя теме маскарада «мифы и легенды Адалонии», взял на себя роль прелестной голубки. Когда-то именно голубка, пущенная из столицы одним из жрецов, принесла весть, которая решила исход войны в пользу Адалонии. Этот реальный исторический факт оброс таким количеством украшательств и дополнений, что мало кто заглядывал в учебники, желая найти истину — всем милее была история о скромной птичке, которая, обернувшись прелестным юношей, оповестила короля о надвигающейся битве.       Айвэ же впервые за много лет оделся в белое, и он определенно знал, какое впечатление произведет: на улице было уже достаточно тепло, чтобы он и Аарон не надевали верхнюю одежду, поэтому когда советник вошел в дом, десятки ушей уловили звон маленьких бубенчиков и стук посоха с символом солнца. Айвэ украсил косу россыпью жемчуга и опоясал голову золоченым обручем. Его белые струящиеся одежды с длинными рукавами спускались до щиколоток, скрытых, как и запястья, от чужих глаз браслетами с бубенцами. Шрамы на шее он скрыл золотыми украшениями, и немногие за золотыми глазами узнали королевского советника, босыми ногами ступающего по мраморному холодному полу.       Для семейных пар маскарад всегда был делом простым: они брали легенды с парой главных героев и облачались в их одежды, и свет был снисходителен к ним. Одиноким же следовало хорошенько подумать над тем, чтобы произвести впечатление.       Айвэ мягко взял Аарона под руку и повел вперед, желая поприветствовать хозяина дома. Никто никогда не видел, чтобы Айвэ Саламандра имел настолько благоговейный взгляд, полный неподдельной любви и очарования, — то был больше не королевский советник, а верховный жрец, отправивший когда-то верную голубку сообщить королю важную весть.       — Господин Саламандра? — обернулся на него хозяин дома, быстро взявший себя в руки при виде королевского советника. — Так необычно видеть вас в белом! Вы сегодня будто сговорились.       — С кем, позвольте спросить? — добродушно спросил Айвэ, не смея рушить тот образ, что избрал для себя.       — Со мной.       Айвэ повернул голову в сторону говорившего и на мгновение лишился дара речи — перед ним стоял Элейв Танистри, облаченный в белые одежды. Его светлые волосы, пропускавшие на свет острые бутафорские рога, были убраны назад и украшены красной лентой, а длинные одежды с красной вышивкой спускались до пола. Мощные наплечники, наручи и поножи из кожи имели змеиный рисунок, а глаза Его Высочества умелые слуги подвели красной краской.       — А вы… — спросил Айвэ, не отказывая себе в удовольствии насмотреться на добротный костюм вдоволь. И, признаться, Элейву невероятно шел белый цвет, делая его, как считал Айвэ, вовсе не демоном, а самым настоящим небожителем.       — Вислав Кровавый.       Ах, так вот почему Элейв не хотел рассказывать о своем костюме — готовился произвести яркое впечатление на советника.       — А вы, должно быть, Белый Жрец, — с усмешкой произнес Элейв, даже с каплей издевки, и советник понял, что его ждет веселый вечер. Как правило, костюм требовал соответствующего поведения, а это значило, что сегодня Айвэ будет праведным жрецом из святилища Альвисса Мудрого, а Элейв — царем демонов.       Многих позабавила эта смена ролей между двумя совершенно противоположными друзьями, и Алвис даже успел отпустить какую-то дурацкую саркастическую шутку по поводу костюма советника, за что получил не менее колючий ответ от Элейва, которому сегодня позволялось острить чаще обычного.       Пары кружились в танце, играла музыка, а принц и советник стояли в углу, наблюдая, как Алвис вальсирует с Аароном, а Генрих неуверенно жмется в череде не танцующих, жадно глядя на объект своей влюбленности. Ему недоставало смелости пригласить Аарона, и казалось, будто он больше боялся гнева советника после того ужасного случая в купальне, чем реакции Аарона.       — Кажется, мы слишком напугали его в прошлый раз, — усмехнулся Элейв, сложив руки на груди. Стоявший рядом Айвэ проявил заинтересованность, и тот пояснил: — Мы недавно с Алвисом обсуждали его влюбленность в Аарона и ляпнули, что лучше не злить вас, как его законного мужа, иначе однажды Генрих может не проснуться. Кажется, он воспринял эту шутку слишком серьезно.       Айвэ нисколько не удивился и даже улыбнулся. Он глотнул вина.       — Может вы ему еще и страшилки на ночь обо мне рассказываете? — спросил он, глядя на нерешительного Генриха.       — Вы и без страшилок производите на него пугающее впечатление, — ответил он, и Айвэ не удержал усмешки. — Надо подтолкнуть его. Что-то мне подсказывает, что вы заставили своего мужа облачиться в это платье, чтобы создать для Генриха-охотника пару?       — Портные день и ночь работали, — ответил Айвэ с таким удовольствием, будто он сам был тем, кого следовало похвалить за желание устроить судьбу Аарона получше.       — Из вас вышел бы отличный жрец, не будь вы королевским советником, — сказал тихо Элейв, склонившись над Айвэ ниже положенного. Советник голой кожей ощущал его дыхание, но ни один мускул на его лице не дрогнул. — У вас отлично получается соединять влюбленные сердца.       Рука Его Высочества незаметно скользнула по талии советника, и тот решил, что самое время ухватиться за образ праведного жреца и взбрыкнуть. Он шлепнул принца по руке и, отстранившись, прохладно сказал:       — Царь демонов не должен увлекаться жрецами. — Он отдал Элейву полупустой бокал и пошел вперед, когда музыка стихла. Напоследок одарив Элейва хитрой ухмылкой, он дернул рукой, заставляя бубенчики мелодично зазвенеть, и перехватил Аарона за руку, не позволяя очередному кавалеру прикоснуться к его мужу. Элейв же, стоявший в тени, взглянул на недопитое вино и усмехнулся, когда осознал, что все это ему даже нравится.       Айвэ мягко вел Аарона в танце и не глядел на него, больше увлеченный подбором нужного момента для того, чтобы удачно пристроить мужа в хорошие руки, которые наверняка вспотеют от волнения, когда объект страсти окажется рядом. Когда Айвэ провел Аарона мимо Генриха, едва не свернувшего шею ради того, чтобы поглядеть на милого возлюбленного, он так удачно толкнул супруга в объятия Лимбурга, вырвав из его рук бывшего партнера, что даже Элейв, наблюдавший за этой авантюрой, поразился, как ловко и почти незаметно удалось советнику совершить эту рокировку. И когда танец закончился, Айвэ вновь шагнул к принцу, который так и стоял у стены, скрестив руки на груди.       Вечерний ужин прошел за шутками и импровизацией: было весело наблюдать за тем, как Элейв острил, пока Айвэ всем своим видом выражал наивысшую степень благоговения. Когда вино окончательно раззадорило альф, они решили помериться силой перед омегами, не взявшими и капли в рот, и тогда Элейв обнажил бутафорский меч, желая сойтись в битве с Генрихом. Для обоих это было отличным шансом покрасоваться перед кем надо — разумеется, Элейв не желал заставлять Генриха ударить в грязь лицом, потому поддался, завершив поединок честной ничьей, и остальные аплодировали им. Каждый из омег хотел верить, что эта ничья была именно в его честь, и когда один из юношей настойчивее остальных похвалил Элейва, воздушным движением коснувшись плеча Его Высочества тонкими пальцами в шелковых перчатках, тот, кажется, даже не заметил чужую попытку завладеть его вниманием, полностью увлеченный похвалой, которую произнес в его сторону советник.       После ужина альфы и омеги вновь разделились: омеги ушли в отдельную комнату, а альфы остались играть в азартные игры. Айвэ заверил, что жрецам не положено предаваться страстям, а Элейв сказал, будто демоны в людские игрушки не играют, — словом, обоим поверили и не стали требовать от них многого, и влюбленные, воспользовавшись этим, уединились в дальней комнате, куда не заходили даже слуги, не говоря уже о гостях.       — Я прежде не верил, что вы способны быть таким покладистым, — шепнул Элейв, кусая чужие губы. — Добрый жрец Саламандра, да неужели.       — От кого я это слышу? — парировал Айвэ шепотом. — От демона?       Элейв усмехнулся. Он коснулся губами открывшейся шеи и чуть стянул с плеча белые жреческие одежды, покусывая белую кожу. В полутьме это зрелище казалось ему незабываемым, настолько необычный образ советника взбудоражил его. Прижатый к стене Айвэ не мог двинуться с места, и Элейв воспользовался этим, закинув длинную ногу советника себе на бедро.       Ближе к ночи, когда гости постепенно начали разъезжаться по домам, Айвэ тоже принялся прощаться с хозяином дома, с которым был в приятных отношениях. Как правило, с такими людьми он поддерживал дружественное общение, и те отвечали ему тем же, питая нейтрально-положительные чувства к советнику. Люди, которые вертелись у королевского трона, были сделаны из другого теста и оттого Саламандру ценили, в отличие от Генриха Лимбурга, Алвис Липпе и прочих людей такого рода общества.       — У вас такой необычный цвет глаз, — сообщил на прощание хозяин дома. — Помнится, они у вас были зеленые.       — Белладонна с частицами золота способна творить чудеса, — соврал Айвэ доброжелательно.       — Что верно, то верно, — вздохнул мужчина, а затем незаметно вложил вдруг в руки советника небольшой конверт с печатью из голубого воска. — Меня кое-кто просил передать это вам, когда я выезжал в Далматию. Не знаю, кто шлет вам письма с родины, но мне хорошо заплатили, чтобы я не интересовался этим. Сделаем вид, что этого разговора не было.       Айвэ благодарно кивнул, не показав замешательства, сунул письмо в рукав, попрощался с хозяином дома и повел Аарона в экипаж. Он не стал бы читать письмо по дороге, и когда они добрались до Эдельфейда, Айвэ поднялся наверх и только в спальне наконец развернул конверт, усаживаясь в кресло напротив камина.       Автор не был указан, но чем ниже опускался по строчкам взгляд Айвэ, тем бледнее становилось его лицо.       «Мой дорогой сын. Я просил передать это письмо лично в твои руки, чтобы ни одна живая душа более не узнала о том, что я хочу рассказать тебе.       Я знаю, что твоя жизнь в Адалонии нравится тебе, и знаю, что ты бы никогда не вернулся а Далматию. И я знаю, что ты не хочешь вновь видеть все эти имена, но я скажу.       Шимше́к победил в битве за власть. Янычары поддержали его, была жестокая борьба. Он перебил всю семью шаха, детей и мужей, даже прислугу и животных. Дворец до сих пор весь в крови, и земля под ним тоже пропитана кровью. Саламандры не смогли помешать ему — он подавил их, и дядя Э́лифа понимает, что если не склонит голову перед новым шахом, пострадает весь клан. Он еще не принял ничью сторону, но, видно, совсем скоро он придет к Шимшеку на поклон.       Далматия умирает от голода. Засуха иссушает наши жизни, и я боюсь, что Шимшек сделает все, чтобы спасти свой народ. Я не могу утверждать этого со всей точностью, но я полагаю, что он пойдет войной на Адалонию, потому что больше нет сил ждать, когда солнце перестанет убивать людей. Не волнуйся за меня: я живу в достатке и не знаю несчастий, но я боюсь за твою жизнь. Если он победит, он сделает тебя первым мужем, как ему было обещано. Я не желаю тебе такой судьбы.       Будь осторожен. Если понадобится, бросай Адалонию и уезжай в Лоан. Это не твоя война. С любовью, твой папа».              Он перечитал письмо дважды, и оно выпало из его рук, бесшумно приземляясь на пол. Айвэ весь оцепенел, застыл, как статуя, и если бы не слабое поверхностное дыхание, неспокойное и испуганное, казалось бы, что он умер. Он сидел напротив огня, который, теперь совсем его не грел, и время для него словно остановилось. Вся та радость, что принес ему маскарад, растворилась в этих мрачных новостях, как дымка.       Одиннадцать лет прошло. Одиннадцать лет Айвэ не слышал этого имени и все эти годы надеялся, что и не услышит. В памяти всплыли воспоминания о помолвке с этим человеком: он сидел, укрытый тканью, перед большим столом, уставленным едой, а вокруг веселились альфы, празднуя этот союз.       Он всегда думал, что его сосватали Шимшеку, потому что его, бастарда, было не жалко. Все знали, что Шимшек Фаха́ был жестоким ребенком, и его солнечная сила была нестабильная, сжигающая и совсем не милосердная, и никто не хотел отдавать ему в мужья своего сына, даже если не очень любимого. Айвэ же был никем и ничем — ребенком, которого не могли защитить родители и который никогда не получал ласки от тех, с кем был вынужден жить. Такого было не жалко отдать замуж даже за собаку.       Как ему все это было противно. Саламандры, Фаха — все они были ему омерзительны, и если бы он мог отмыться от родства с ними, он сделал бы это. Они преследовали его, как ночной кошмар, и Айвэ с содроганием подумал: что теперь будет, когда такой человек, как Шимшек Фаха, стал новым далматским шахом? Будут ли его приказы столь же безумны, как и его суть?       Айвэ устало закрыл лицо руками. Как бы ему хотелось родиться альфой в состоятельной адалонской семье, никогда не знать тяжести изнурительной работы, постоянного страха и напряжения. Ему не пришлось бы бежать, не пришлось бы скрываться и не пришлось бы думать о том, что вести себя нужно стойко и холодно, чтобы никто не заподозрил в нем омегу — существо второстепенное и второсортное, без права на иную деятельность, кроме семьи и рождения детей. Как бы ему хотелось никогда не рождаться в Далматии, никогда не знать ее языка, никогда не быть бастардом, презираемым даже самым низшим из Саламандр, и никогда не бежать в другую страну в поисках свободы. Как бы ему хотелось никогда не узнать, каково это — каждый день жить с мыслью, что зелье может в любой момент остановить биение его сердца и заставить упасть замертво.       Как было бы хорошо, если бы Солнце выжгло Далматию до тла.       Он долго сидел у камина, уйдя глубоко в свои мысли. Огонь отражался в его пустых глазах, а он все думал, думал и думал. В нем теплилась надежда: Шимшек Фаха не станет разоблачать его. Если бы он сделал это, это был бы крупный международный скандал, решение которого ослабленной Далматии пока что было не по зубам.       В конце концов он бросил письмо в огонь. Нельзя было жалеть себя, и нельзя было проявлять слабость. Он был первый королевский советник — самый приближенный к Альвидису среди прочих советников, которые не имели на короля такого влияния и не обладали тем доверием и властью, что Саламандра. У него было то, чего не имели даже альфы, не говоря уже об омегах, и ему следовало ценить свое положение, держаться за него всеми силами.       Нельзя бояться и нельзя быть малодушным. Страх — убийца разума. С ним нужно всегда встречаться лицом к лицу и стоять перед ним, подняв высоко голову. Он рассеется, как туман, если вторгнуться в него первым, захватить его и подавить, как подавляет воин своего врага, не дав ему одержать первенство. Страх — это только чувство, и оно эфемерно так же, как эфемерны радость и печаль, и как бы они ни были сильны, они пройдут. Пройдет и страх. Все пройдет.       Айвэ умылся ледяной водой, приводя себя снова в то равновесное состояние, в котором он пребывал всегда. Жалости к себе он больше не испытывал — эта минутная слабость растворилась так же, как и возникла в его душе.       Пока дом спал, он покинул Эдельфейд.       В третьем часу ночи Айвэ подъехал к дому отставного генерала. На улице не было даже бродячих собак, и тишина показалась тревожной и напряженной, как будто это была не ночная прохлада, а могильный холод — предвестник будущих несчастий.       Айвэ постучал в дверь особняка, огороженного высоким кованым забором. Открыли ему не сразу, а когда все-таки открыли, перед ним оказался сонный слуга, растрепанный и растерянный.       — Доброй ночи, — поздоровался Айвэ коротко. — Мне нужен генерал, разбуди его.       Слуга замешкался, держа перед собой свечу и пытаясь понять, что за молодой господин с жреческих одеждах стоит перед ним.       — Но генерал никого не приглашал, — ответил слуга, и Айвэ едва удержался от того, чтобы оттолкнуть его в сторону и просто войти в чужой дом без объяснений.       — Это очень важно, — ответил он вместо этого.              Слуга почесал бороду, немного простодушно и по-деревенски.       — Вам повезло, что генерал не спит, — сказал он и впустил наконец Айвэ внутрь.       Айвэ провели в дом. Было тихо — все спали. Слуга, держа в руках свечу, подвел его к двери гостинной, и когда она отворилась, Айвэ увидел Анри Эра. Тот сидел в большом кресле напротив камина в одном домашнем халате и задумчиво читал письмо.       Когда хозяин дома услышал чужие шаги, он обернулся и с удивлением обнаружил советника. Тот был одет в белые одежды, те самые, что были на нем во время маскарада. Самого Анри на празднике не было — он был слишком стар, чтобы появляться на таких сборищах, которые его теперь сильно утомляли.       — Что ты здесь делаешь? — спросил Анри, а Айвэ подошел к нему ближе, без приглашения усаживаясь напротив огня.       Айвэ заметил бумагу в чужих руках. Было слишком поздно, чтобы читать письма, и, видимо, оно было настолько важным, что подняло генерала с постели.       — Вам уже сообщили? — спросил Айвэ. — В Далматии госпереворот.       — Да, — тяжело ответил генерал.       Ну, разумеется. Завтра многие чиновники и послы уже будут знать, что случилось.       — Я знаю этого Шимшека, — ответил Айвэ. — И у меня есть основания полагать, что скоро все сильно изменится.       Когда Айвэ знакомил Элейва с четой Эров, могло показаться, будто отношения между ними были вежливые и приятные, однако теперь Анри Эр проявлял в его сторону некоторое пренебрежение, которое обычно никому не прощалось. Айвэ это терпел и ценил хотя бы то, что на публике Анри не выражал к нему такой неприязни, какую на самом деле испытывал. Разницу их положений раскрывало даже обращение, которое они друг к другу использовали: Анри обращался к Айвэ на «ты» и делал это весьма свободно, а для Айвэ Анри был исключительно «генерал Эр», «господин Эр» и «Анри» — и дело было вовсе не в возрасте.       — Откуда? — спросил Анри и сложил письмо, переводя взгляд на Айвэ.       Может быть, Айвэ и хотел бы скрыть от Анри детали о себе, но так уж вышло, что отношения их были близкие не потому, что они того хотели, а потому что однажды судьба свела их вместе. Это была та связь, которую оба иметь не хотели, но были вынуждены.       — Я был помолвлен с ним, — ответил Айвэ, стараясь держаться ровно и невозмутимо. — Это жестокий человек, ужасно жестокий. В детстве он не щадил животных и слуг, а теперь не будет милосерден и к людям. Он из рода Фаха — они побочная ветвь кого-то из небожителей. Не знаю всей их истории, но они утверждают, что тоже идут от Элоя, как Танистри.       Анри слушал его внимательно, а потом, чуть помолчав, вдруг спросил:       — И тебя не щадил?       Анри имел право знать. Айвэ отвык от мысли, что может скрыть что-то от генерала Эра. Так получилось, что он был для Анри как открытая книга, и, может быть, это был единственный человек, который его, королевского советника, мог попытаться подавить.       — У него была привычка пугать меня, — ответил Айвэ, погружаясь в давние воспоминания. — Ему нравилось, когда я вздрагивал — он считал это невероятно забавным и всегда смеялся. Иногда он подносил ладонь к моему лицу, как будто хотел обжечь. Тогда я убегал, он гнался за мной, а когда догонял, отпускал, не причиняя боли. И пусть он ни разу не ударил меня, я полагаю, что человек, которому приятно загонять жертву в угол и пугать ее, сознанием не здоров и здраво управлять страной не может.       Анри, казалось, даже посочувствовал ему. Наверное, даже Айвэ Саламандра, предатель и изменник, не заслуживал такой юности.       — Мир между Далматией и Адалонией продержался так долго только потому, — продолжил Айвэ, не желая больше говорить о прошлом, — что далматский шах был занят проблемами своих людей, а нам просто нечего было брать с них. Теперь же... Когда человек голоден слишком долго, он начинает есть себе подобных, и я боюсь, что Шимшек Фаха, учитывая портрет его личности, пойдет на нас войной, чтобы отнять наши земли, ведь у нас засухи нет.       Анри молчал. Он подумал, что в этом смысле Саламандре можно было доверять.       — И зачем же ты ко мне пришел тогда? — спросил Анри. — Эти вопросы нужно решать с Его Величеством.       — Я вынесу этот вопрос на рассмотрение Совета завтра же, — пообещал ему Айвэ. Впрочем, можно было и не обещать: к завтрашнему дню и так все будут знать. — Но у меня к вам есть личная просьба.       Анри сцепил руки в замок, готовясь выслушать советника.       — Сделайте из Элейва хорошего полководца, обучите его, — попросил Айвэ. — У него есть все задатки, чтобы вести армию. Он будет рад, если вы возьметесь за его обучение. Он талантлив и умен, у него полно амбиций, но ему нужен ваш опыт, чтобы защитить Адалонию. Вы ведь понимаете, что против потомка небожителей мы не сможем послать никого другого.       — Элейв, — заговорил Анри, — первый претендент на престол и единственный. Ты понимаешь, о чем ты просишь? Если он погибнет на поле боя, Адалония останется без наследника.       Детей у Альвидиса и Жизель не получалось уже много лет. Айвэ это знал.       — Я понимаю, генерал, — ответил Айвэ устало. — Я все понимаю. Я знаю, что Совет не позволит Элейву воевать. Я бы и сам не хотел отправлять его на поле боя. Но вы ведь понимаете, что Шимшек — потомок богов. Какой человек сможет сражаться с ним, кроме Элейва?       — Ты своей просьбой заставляешь меня подвергнуть опасности первого наследника на престол! — повторил сурово генерал, ударив кулаком о подлокотник. — Что, пыточная ничему тебя не научила? Шрамы больше не горят?       Айвэ оторопел.       — Если кто прознает про твои просьбы... Я больше не намерен вытаскивать тебя, если снова попадешь в ту же ловушку, — заверил он категорично. — Ты уже большой мальчик, своя голова на плечах имеется. За последствия будешь отвечать сам.       Айвэ слышал эти обвинения уже второй раз за эту неделю: от Аарона и от Анри Эра. Все это ужасно злило его, и генерал заметил, с какой силой тот стиснул зубы, проглатывая оскорбление.       — Раз моя просьба так богохульна, может вы сами, генерал, выступите против Шимшека Фаха? — спросил Айвэ едко. — А я посмотрю, как догорает ваш труп. Вы, видно, хотите, чтобы полубог перемешал вам кишки, как это было с капитаном Толле?       Анри прикусил язык. Ответить ему было нечего. Айвэ понял это, а потому решил окончательно припечатать генерала, не дав ему придумать ответ:       — Элейв Танистри — единственный альфа рода Танистри. Он потомок богов. Будь он хоть самим королем, его обязанность — защищать Адалонию, используя тот дар, что достался ему по праву рождения. У любого права есть обязанность, Анри, даже у божественного. Считаете, будет лучше послать его воевать тогда, когда Совет наконец осознает, что только полубог победит другого полубога? Или пусть он лучше подготовится заранее, как это предлагаю я? Если вы его обучите и войны не случится, никто ничего не потеряет, но если вы обучите его и война нагрянет — это спасет множество жизней.       Айвэ выводили из себя эти сомнения. Анри Эр все еще искал в нем второе дно, надеялся обнаружить в нем предателя — он все еще видел в нем того мальчишку, оступившегося и совершившего ошибку, и совершенно не желал думать, что перед ним уже состоявшийся мужчина, точно знающий, на чьей он стороне.       — Да, ты прав, — наконец ответил Анри. — Я извиняюсь за свои слова.       Одни эти простые извинения чуть смягчили Айвэ. Он все раздумывал, когда же окружающие перестанут винить его за ошибку семилетней давности? Когда уже он сможет оплатить этот долг? Когда уже наконец Анри снимет с его эти оковы вины? Разве недостаточно он сделал, чтобы искупить свой грех?       — Я сомневаюсь, что Совет одобрит кандидатуру Элейва, — продолжил Айвэ. — Танистри сейчас в шатком состоянии, Элейв единственный наследник. И все же я буду добиваться этого.       Лилиума не трон ни за что не пустили бы. Ведь он был омега, а омега не может править — его природа слаба и зависима, а место его у домашнего очага и семьи. Омеги среди Танистри рождались редко, и оттого еще ни разу не случалось такого, чтобы адалонский трон занимал кто-то, кроме альфы.       — Но если Совет не послушает меня, я все равно прошу вас заняться обучением Его Высочества. Может быть, придется, делать это не так открыто, — закончил Айвэ. — Но однажды это спасет Адалонию, помяните мое слово.       Анри вздохнул и помолчал. Мальчишка этот был в чем-то все-таки прав.       — За нелюбимого не хочешь, значит? — спросил наконец генерал.       — Не хочу, — ответил Айвэ.       Анри тяжело вздохнул.       — Ладно, — вынес он вердикт. — Я займусь им.       Этот разговор ужасно вымотал Айвэ, и пусть он был коротким, ему показалось, будто эта словесная битва выпила из него всю кровь.       — Я очень благодарен вам, — кивнул Айвэ, а затем поднялся на ноги. — Спасибо, генерал Эр.       Айвэ вышел из дома генерала и сел в экипаж, устало смежив веки. Все эти дела навалились на него одномоментно: сначала Аарон и Элмер, затем книги, маскарад, письмо и вот теперь этот разговор. А завтра его ждет заседание Совета, где ему придется обсуждать далматский переворот. И где ему найти время, чтобы наконец поговорить с Аароном и разрешить их ссору?