Стервятник

      Альвидиса он не послушал: он задержался во дворце до поздней ночи, притащился домой, уставший, как собака, а на следующее утро был снова на своем месте. Он был намерен убедить Совет в своей правоте, заставить его принять кандидатуру Элейва в качестве нового генерала, и он был готов часами убеждать их в том, что варианта лучше у них нет.       Было еще одно заседание, затем перерыв, потом продолжилось. Обе стороны были по-своему правы: с одной стороны, Элейв мог и, может быть, даже был обязан защищать Адалонию, ведь это был его священный долг как Танистри, но с другой, положение адалонской короны сейчас было ужасно шатким — наследников не было, и если бы Альвидис заболел или неудачно упал с лошади, сломав спину, кроме Элейва некому было бы занять трон.       Многие заметили, с каким остервенением и с какой настойчивостью Айвэ настаивал на своем. Конечно же его дружба с принцем не была ни для кого секретом, но едва ли кто-то мог предположить, как вцепится советник в эту идею, убеждая Совет в том, что лучшего положения для Элейва придумать нельзя. Обычно говорил он спокойно, ведя заседание Совета так, чтобы никто не поссорился и не подрался, но даже он сам в этот раз повысил голос, что было ему совсем не свойственно. Казалось, судьба Элейва волновала его настолько сильно, что временами он выходил из себя.       В конце концов чиновники разошлись только поздно вечером, почти ночью. Это было удивительно — ведь никакой вопрос никогда не занимал так много времени, и даже если бы в самой Адалонии произошел переворот, вряд ли заседание длилось бы так долго. Это все было из-за Айвэ Саламандры — он был сегодня особенно невыносим и наотрез отказывался прекращать обсуждение, пока все они не придут к единому выводу. Альвидис, которому хотелось разобраться с этим вопросом раз и навсегда, поддержал его, и оттого целых десять часов Совет спорил, рассуждал, критиковал, кричал, шумел.       Когда Элейв узнал о том, как поздно закончилось заседание, он не мог не пожелать проведать Айвэ. Обычно в это время Саламандра был уже дома.       Элейв постучал в его кабинет и вошел, не спрашивая разрешения — это уже была его привычка, потому что ему всегда были рады и редко ругали за такую бестактность. Он сам уже зевал и хотел только поскорее прогнать Айвэ прочь из дворца, чтобы тот отоспался после нескольких напряженных дней, но когда вошел, увидел советника, который обессиленно лежал на столе, измотанный и весь выжатый. В руках он держал перо, которое дописывало последние строки указа о назначении Анри Эра наставником Элейва Танистри, но едва ли он следил за красотой почерка — ему хотелось наконец дописать этот несчастный указ, поставить печать и наконец объявить это дело закрытым.       Элейва эта картина поразила. Он понятия не имел, что советник не просто много работает, а вот так, до изнеможения.       — Айвэ, — тут же подлетел он к столу, — Айвэ, что с вами?       Айвэ поднял голову и посмотрел на Элейва уставшим взглядом. Под глазами у него залегли зелено-фиолетовые синяки: он толком не спал последние дни и даже не виделся с семьей с тех пор, как ему пришло донесение из Далматии, и вид его был такой изможденный, что Элейв всерьез забеспокоился о его здоровье.       — Так, бросайте все это, — тут же засуетился Элейв, забирая из его рук перо, — я отвезу вас домой и вы возьмете выходной. Нельзя столько работать.       Айвэ вдруг заулыбался, и эта довольная улыбка на бледном лице смотрелась победоносно. Он взял со стола указ и протянул его Элейву.       — Прочитайте.       Элейву дела не было до всей этой писанины, но Айвэ просил, и потому он взял в руки бумагу и принялся бегло вчитываться в строки.       — «Прошу назначить отставному генералиссимусу Анри Эру, бывшему верховному главнокомандующему адалонской армии, жалование в размере семнадцати тысяч золотых каждый месяц, требуемого для обучения Его Королевского Высочества Элейва Танистри, принца Адалонского государства, носителя крови Альвисса Мудрого, военной науке», — зачитал он вслух и нахмурился. Он поднял на Айвэ взгляд, полный замешательства. — Что это?       Текст этого указа был для Айвэ как мед для ушей.       — А это, дорогой мой, — ответил он с довольной улыбкой, — ваша мечта.       Элейв все еще смотрел на него весь в растерянности.       — В Далматии переворот, — встал Айвэ из-за стола и потянулся так, что все его тело захрустело. — Через несколько лет война, а Анри уже старый, ему нужен преемник. Именно вы им и станете. Он будет учить вас и в конце концов передаст вам свое звание.       Элейв не мог поверить своим ушам. Он слушал слова Айвэ с открытым ртом, и губы его чуть подрагивали, как будто он хотел что-то сказать, но что — не знал.       Как же так? Сколько Элейв себя помнил, вся его жизнь принадлежала этому званию — «первый наследник престола». Хочешь воевать — ты наследник, береги себя. Хочешь уехать из Лиции — ты наследник, нельзя уезжать далеко из дворца. Даже в Свеллендэм он мог вырваться только потому, что Айвэ был королевский советник, который не влиял бы на него дурно, а если бы тот был не советник, а, скажем, всего лишь омега из благородной семьи — ты наследник, нельзя жениться на ком попало. Все его существование было подчинено этой очереди на престол, и всю жизнь он был вынужден проводить в этом бесконечном ожидании либо смерти Альвидиса, либо рождения племянников. Конечно же о первом Элейв даже и не думал и только молился о племянниках.       — Это невозможно, — выдохнул Элейв. Он наконец отмер и на лице его проступила смесь удивления, ликования, замешательства, счастья и восторга. — Как вам удалось это провернуть!       — По-моему, я взял Совет измором, — признался Айвэ. — Аргументов у меня было немного, зато терпения — хоть отбавляй. Они согласились сделать вас учеником Анри только потому, что уже не могли слышать мой голос. Они подозревали, что я буду держать их до утра, лишь бы добиться для вас обучения.       Элейв понятия не имел, за какие заслуги ему достался такой омега. Он засмеялся — немного нервно, но это был тот смех, который вырывается из груди, когда на тебя сваливается неожиданное счастье, которое едва можно вынести.       — О Айвэ! — Он взял чужое лицо в ладони и притянул к себе, осыпая поцелуями. — Вы мое сокровище! Да как же вы так смогли!       Айвэ засмеялся, пусть немного устало, но такой награды ему было вполне достаточно.       — Это всего лишь небольшой подарок для вас, — с улыбкой сказал он, пока Элейв всего его зацеловывал, не зная, как еще ему выразить благодарность любимому.       — Вы моя фортуна, — улыбнулся Элейв. — Моя любимая луна.       Элейв едва ли знал, как ему благодарить Айвэ — что тот для него сделал, что! Один этот «небольшой подарок», преподнесенный ему советником, нельзя было окупить никакими цветами и драгоценностями — настолько для Элейва это было важно. Даже сам Айвэ, наверное, не мог в полной мере осознать, каким счастливым сделал его, каких сил придал, и как сильно вдруг захотелось Элейву жить. Как ему отблагодарить Айвэ? Чем отплатить? Была ли у Айвэ мечта такая же огромная и такая же важная, какая была у Элейва?       — Что мне сделать для вас? — спросил Элейв, заглядывая в золотые глаза. — Что такого вы хотите, чтобы я мог дать это вам?       — Мне ничего не нужно, — ответил ему Айвэ без раздумий. — Для меня будет достаточно, если вы будете счастливы. У меня есть все, чего бы я хотел.       — И все же, — настаивал Элейв. — Хоть что-нибудь. Вы меня из клетки вытащили, Айвэ, вы мне жить дали.       Айвэ подумал, что мог бы просить сейчас что угодно, хоть звезду с неба — и Элейв был достал ее для него. Но он вдруг обнаружил, что ему звезда не нужна, а нужно только, чтобы Элейв смотрел на него вот так, улыбался и был счастлив. Раньше он непременно потребовал бы что-нибудь, но теперь алчность его ослабла, и он подумал, как хорошо ему было рядом с такими хорошими людьми. Они делали его самого лучше, искореняли его пороки, и Айвэ хотел делать для них что-нибудь такое, чтобы они вот так улыбались и были вот так счастливы.       «Какой-то я стал очень романтичный», — подумал про себя Айвэ, и эта мысль отозвалась в сердце нежностью, а не досадой.       — Я подумаю, что попросил бы у вас, — сказал он, но, конечно же, думать в самом деле он ни о чем бы не стал. — Потом. А сейчас я ужасно хочу домой. Вы проводите меня?       Элейв проводил его до экипажа и хотел поехать с ним в Эдельфейд, но Айвэ не позволил ему. Хотел ехать в тишине. Лишние разговоры ему были сейчас не нужны, а просто так возить туда-сюда Элейва он не желал.       Наконец экипаж тронулся и выехал за большие кованные ворота королевского дворца. Колеса стучали по брусчатке, отбивая нестройный ритм, и на улице было свежо, по-весеннему.       Айвэ, только-только бывший на свежем воздухе, вдруг почувствовал в груди тупую боль. Голова закружилась, и он приложил в груди ладонь, чувствуя, что задыхается. Воздух не шел в легкие, и он открыл рот, пытаясь вдохнуть, но у него ничего не получилось. Он оперся рукой о дверь, пытаясь держаться прямо, а затем вдруг согнулся пополам, и его вырвало прямо на пол кареты. Черная масса смешалась с остатками пищи, и только тогда Айвэ почувствовал, что может наконец дышать. Во рту осталось послевкусие — гниль.       Было ли это переутомление? Или это зелье сокращало срок его жизни, намекая на скорую кончину? Айвэ устало откинул голову назад, стараясь не наступить в черную рвоту и не испачкать туфли. Он полагал, что доживет хотя бы до тридцати пяти. Наверное, он заработался и оттого тело предупреждало его: смотри, Айвэ Саламандра, не только обман твой сокращает тебе жизнь, но и тяжелая работа. Будь к себе бережен, Айвэ Саламандра, если не хочешь лишиться и тех немногих лет, что отведены тебе.       Когда за спиной Айвэ захлопнулась дверь Эдельфейда, он устало сел в прихожей. Было уже очень поздно, и он подумал, что домашние спят. Хотел бы он как можно скорее поговорить с Аароном — и стоило только ему подумать об этом, как тот вдруг вышел к нему, в прихожую, сонный, с теплой шалью на плечах, весь печальный и молчаливый. Он ждал его, Айвэ, домой, и теперь, когда тот вернулся, он собирался только удостовериться, что с ним все хорошо, а затем уйти — ведь они не разговаривали уже несколько дней, и Аарону это молчание было невыносимо.       Только он ступил обратно в дом, как Айвэ окликнул его:       — Аарон, иди сюда.       Голос его был измученный, и Аарон повернулся к нему. В глазах его мелькнуло удивление. Он был весь бледный и неуверенный — Айвэ знал этот взгляд и этот вид. Аарон совершенно не умел ссориться, и если вдруг случался скандал, он тихо уходил в угол и ждал, когда его позовут обратно, чтобы все обсудить. Айвэ знал об этой его черте — она появилась в нем из-за отца. Когда покойный Хранитель Востока напивался или был не в духе, Аарон испуганно закрывался в свой комнате и ждал, когда тот протрезвеет. Оттуда и был его страх перед любого рода семейными неурядицами. Айвэ всегда приходилось первым идти на примирение — это был его долг.       Аарон сел. Его плечи были напряжены.       — На меня столько всего свалилось, — сказал Айвэ, — совсем не было времени прийти домой.       Аарон поднял на него взгляд, нерешительный и немного боязливый.       — В Далматии переворот, — объяснил он. — Я совсем не сплю.       В глазах Аарона зажглась надежда и, может быть, немного облегчения.       — Тебя не было дома не потому что я?... — заговорил он неуверенно.       И все-таки Аарон был еще ребенок. Айвэ вспомнил себя в свои девятнадцать лет, и тогда он был даже вполовину не такой умный, как Аарон. Он приобнял Аарона и притянул к себе, поглаживая его плечо.       — Просто так совпало, — ответил ему Айвэ устало. — Если бы не работа, я бы пришел раньше.       Аарон прильнул к нему и обнял. Айвэ показалось, что тот сейчас заплачет — от облегчения, конечно.       — Прости меня, Айвэ, — сказал он тонким голосом, таким, какой бывает, когда сдерживаешь слезы. — Я не хотел обижать тебя.       Айвэ слабо улыбнулся. Он знал, что именно глава семьи держит настроение в доме, а вовсе не омега, как было принято считать, но у него были обязанности, которыми он не мог пренебречь, и оттого Аарону пришлось несколько дней засыпать в тревоге и страхе. Каждая такая ссора была для него катастрофой, но если в первый день они не говорили, потому что были в обиде, то потом не встречались исключительно потому, что Айвэ присутствовал дома только ночью, пару часов в сутки.       — Я знаю, дорогой, — ответил Айвэ, давая возможность Аарону с облегчением выплакаться. — Я не злюсь на тебя.       Аарон думал, что Айвэ его возненавидел. Его гложила ужасная тревога, и он съедал себя, корил, ненавидел — но теперь Айвэ пришел к нему и обнял, успокоил.       — Я знаю, что ты считаешь мои поступки неправильными, — продолжил он тихо, — и осуждаешь меня. Мы с тобой очень разные.       Он замолчал. Они были не просто разными, а их разных миров, которые никогда не пересеклись бы, если бы Айвэ не принудил Аарона к браку. Он был выгоден обоим, но все же Айвэ не мог не испытывать благодарности, что такой человек был рядом с ним, был ему верен и ни разу не дал в себе усомниться.       — Я хочу тебе кое-что сказать, Аарон, — заговорил наконец Айвэ вновь, и голос его звучал теперь уставшим не потому, что он много работал, а потому что жизнь его сама по себе была непростая. Аарон поднял взгляд, и его влажные ресницы слиплись от слез. — Я не проживу долго. Я могу умереть в любой момент, хоть сейчас. Я каждый день живу с мыслью, что, может быть, в тридцать или тридцать пять мое сердце остановится и я упаду замертво. Нет, дай мне договорить. Я рано умру, и тебе придется продолжать жизнь без меня.       Эти слова убивали. Конечно же Аарон знал об этом, но старался думать редко, ведь одна только мысль, что однажды Айвэ умрет, и умрет рано, рвала ему душу.       — Я настаиваю на том, чтобы ты нашел себе кого-то, не потому что я хочу склонить тебя к измене, — объяснил Айвэ, — а потому, что когда-нибудь меня не станет, и я не хочу, чтобы ты остался один. Я оставлю тебе состояние и нашего ребенка, но я не могу оставить тебе человека, которого бы ты полюбил, и который заботился бы о тебе. Ты сам должен найти его. Поэтому я так настаиваю, чтобы у тебя были друзья и альфа — ведь все остальное я уже тебе обеспечил.       Аарон видел, что Айвэ не дрогнул и не проронил даже слезинки, хотя говорил о своей смерти. Наверное, это можно было назвать глубоким смирением со своей участью. Айвэ в юности так часто представлял, как сердце его вдруг останавливается, что перестал этого бояться.       — И, зная все это, не осуждай меня за любовь к Элейву, — продолжил он. — Позволь мне любить. У меня так мало в жизни радости, Аарон, и так мало людей, которые были бы мне приятны. Я так рад найти человека, с которым мне было бы так хорошо. Не говори мне, что мои чувства к нему греховны. Не осуждай меня. Я не знаю, какое будущее нас ждет, знаю лишь то, что любить для меня — дар, о котором я не мог и мечтать. И мне все равно, насколько эта связь противоречит заветам богов. Я не чувствую, что совершаю ошибку, и не хочу, чтобы ты считал ее таковой.       Аарон положил голову ему на плечо. Айвэ почти умолял его принять эту связь, и Аарон, сколько бы ни осуждал, сколько бы ни противился ей, видел теперь, что для Айвэ она была очень важна. Может быть, Аарон ему даже немного завидовал. Он тоже хотел такой красивой любви и хотел ласки, но боялся ее.       — Я перегнул, — тихо ответил наконец Аарон. — Прости меня.       С Айвэ было легко мириться. Он не обижался долго и сам шел навстречу, стремясь наладить отношения, и Аарон знал, что Айвэ всегда простит и всегда утешит. От той катастрофы, что была в его мыслях все эти дни, не осталось и следа. Он теперь удивлялся, чего же так боялся, если все можно было решить так просто. И так было каждый раз.       Аарон отвел Айвэ наверх, в его спальню, и тот рухнул в постель, не сняв даже обуви, не умыв рук и лица. Эти бессонные ночи так измотали его, что Аарону пришлось самому переворачивать его и раздевать, и когда он наконец справился, укрыл Айвэ одеялом и оставил отдыхать.       Альвидис сжалился над ним: он не просто заставил Айвэ остаться дома и отдыхать, а отдал приказ страже, чтобы она не пускала королевского советника во дворец, пока тот не отоспится. Пришлось действительно остаться на пару дней в Эдельфейде и хорошенько отдохнуть.       Сад Эдельфейда был крошечный, и не было здесь ни раскидистых глициний, ни цветов — только небольшое искусственное озеро и высокая белая вишня. Гулять здесь было негде, но все равно Айвэ любил посидеть под ее ветвями, вытянув ноги, и послушать пение птиц. Город здесь было не слышно — от его шума Айвэ укрывала усадьба.       Теперь он сидел под ветвями вишни и читал. Когда он только пришел сюда, он действительно был увлечен сюжетом, но чем дольше сидел, чем дольше слушал пение птиц и чувствовал дуновение мягкого весеннего ветра, чем ласковее его осыпали белые вишневые лепестки, тем чаще он отвлекался на небо, облака и блеск солнца в озере. Ему редко удавалось вот так посидеть: работа, работа, работа — тишина была для него роскошью, и он не мог посмотреть на солнце и потрогать свежую весеннюю траву, такую ярко-зеленую, молодую и мягкую.       Стоило только ему прикрыть глаза, блаженно выдыхая, как там, наверху, в ветвях, толстая черная ворона закричала так, что все остальные птицы вспорхнули и улетели прочь. Айвэ поднял голову и увидел, как та расселась по-хозяйски на белых ветвях и снова закричала противным хриплым голосом. Айвэ с досадой шикнул на нее, потряс ветку, на которой та сидела, но ворона не только отказывалась улетать, но и даже каркнула недовольно, почти с осуждением. Она была до того наглая, но даже камень, пущенный в ее сторону, не согнал ее в насеста.       — Замолчи, — раздраженно бросил Айвэ. — Всех птиц мне распугала.       Стоило только ему произнести эту фразу, как ворона вдруг вся замерла, став будто каменной, и, пошатнувшись, бросилась вниз, с глухим звуком падая на траву. Айвэ недоуменно следил за ее падением. По телу разлилось мягкое тепло. Смутно догадываясь о природе произошедшего, Айвэ склонился над трупом птицы и принялся разглядывать ее: сердце ее не билось, перышки были слегка подпалены, лапки — обуглены. Все в ней намекало на то, что убила ее сила солнца, но только не ее разрушительная форма, оставляющая вокруг себя только пепел, а более тонкая, точечная.       Айвэ всегда был равнодушен к животным, и смерть птицы вызвала у него лишь вопросы, но точно не сожаление. Он оторвался от нее, шагнул к озеру, и оно подтвердило его догадку: привычная зеленца наконец разбавила застывшее в глазах золото.       Ему пришлось дождаться, когда рядом появится еще кто-нибудь: мышка, птица или хотя бы бабочка — и когда Айвэ убедился в их умерщвлении, он снова взглянул на свое отражение и увидел, как золото медленно покидало его глаза. Теперь ему наконец стало ясно, почему Саламандры и Танистри были связаны так тесно: сила солнца переполняла Элейва, сжигала его изнутри, а Айвэ без нее теперь чувствовал себя опустошенным — но если они держались вместе, то и Элейв был спокоен, и Айвэ находился в хорошем настроении. Какие удивительные отношения! Настоящий симбиоз. Демоны и небожители были в самом прямом смысле друг от друга зависимы, и только теперь Айвэ понял, отчего в книгах говорилось о балансе и равновесии.       Следующие дни прошли в охоте, и в доме не осталось не то что мышей и крыс, но даже муравьев. Айвэ приходил в восторг всякий раз, когда ему удавалось умертвить маленькую добычу, и для себя он понял, что чем крупнее была жертва, тем сложнее было ее убить: чтобы победить человека, требовалось кратно больше сил, чем прихлопнуть мышку. Глаза его быстро потеряли свое золото и снова стали зелеными, как прежде, но он этого не боялся — попросит у Элейва еще.       Если говорить об Элейве, когда генерал Эр пришел к нему, чтобы учить, он был готов. Что Анри, что Айвэ — оба они думали, что принц так рвался на войну, потому что никогда не видел ее по-настоящему, но никто не стал бы останавливать его. Танистри всегда воевали, и Элейв, с его силой солнца и обжигающими руками, был создан, чтобы защищать Адалонию. С восторгом он принимал первые наставления генерала, и каждое мгновение думал: нужно познакомить Айвэ с его ближайшим кругом, нужно представить его друзьям с тем уважением, которого он заслуживал. Больше не следует им коситься друг на друга и прохладно кланяться — пусть все знают, что Айвэ Элейву важен так же, как и Алвис и Генрих.       Встреча была назначена в мраморном зале. Айвэ, в отличие от Элейва, понимал, что реакция Липпе и Лимбурга может быть не такой однозначной, как тот рассчитывал. Саламандра был не их круга, и встреча с ним могла бы смутить их, мальчишек, которые были не способны понять чужой суровости и прохладности.       Что Липпе, что Лимбурги — оба этих рода были крайне могущественны. Алвис Липпе был в крепком родстве с Хранителем Юга и приходился ему племянником. К своим молодым годам он успел объездить половину Адалонии, хотя многие полагали, что свой потенциал он растрачивал зря — он ничем не занимался и ничем не был полезен. Он висел на шее своей семьи бесполезным грузом, но пока ему, кажется, это прощали, списывая его ветреность и беспечность на молодость. Что до Лимбругов, им принадлежали несколько сахарных и кофейных плантаций, приносящих им баснословный доход, но помимо этого они владели одним из самых известных модных домов в столице, заказы в котором королевская семья делала на постоянной основе. Либруги были настолько знатными людьми, что одно только знакомство с ними можно было считать удачей, потому что круг свой они держали в чистейшем порядке, лишних не пуская. Они вели достаточно сдержанный образ жизни, какой ведут люди, десять поколений которых богаты и сыты, и Генрих, интересующийся медициной и прослывший очень воспитанным благородным юношей, полностью угождал своей семье, когда проявлял тягу к медицине. Словом, друзья Его Высочества были очень разными людьми, но он не особенно задумывался об их родословной и не пытался извлечь из них выгоду — ему всего лишь была приятна компания как доброго и надежного Генриха, так и сумасбродного Алвиса.       Все трое ожидали в мраморном зале, и если Генрих отнесся к решению принца с уважением, то Алвис все еще искренне не понимал, как советнику удалось добиться расположения Его Высочества за столь короткое время. Стоило только Саламандре появиться, как Элейв неосознанно поправил волосы и выпрямил спину, Генрих взял трость в другую руку, а Алвис едва сдержал неодобрительный смешок. Новая фигура в их «братии» его нисколько не радовала.       — Я рад, что вы пришли, — улыбнулся Элейв, и Алвис едва не цокнул языком: слишком быстро Саламандра дослужился до возможности получать такое хорошее отношение. — Я обещал лично представить вам моих верных друзей Алвиса Липпе и Генриха Лимбруга.       Руки пожимать никто не стал. Быть может, Генрих и ответил бы на этот жест вежливости из-за хорошего воспитания, но Алвис ни за что бы не согласился на такое, даже попытайся Его Высочество заставить его.       — Приятно видеть вас в новом статусе, — вежливо кивнул советнику Генрих. Айвэ смягчил прежнюю категоричность, уловив в этом молодом мужчине дыхание юности и приятный характер. Как бы Генрих ни относился к нему, он проявлял вежливую доброжелательность, и эта черта выдавала в нем ту благородную кровь, которой не было у Алвиса. Они были как породистый пес и безродная дворняжка. — Уверен, будет приятно видеться с вами чаще.       Наверняка для Генриха было невыносимо быть столь обходительным с законным мужем омеги, в которого он был так страстно влюблен, однако из возможности подружиться или поругаться он выбрал первое. Впрочем, в какой степени Лимбург пытался быть учтивым, в той же степени Алвис подавлял в себе желание уйти прочь.       — Скажите, пожалуйста, — спросил Алвис, даже не попытавшись натянуть на лицо искусственную улыбку, — кому вы служите, королю или короне?       Айвэ бросил неодобрительный взгляд на Элейва, как будто тот должен был заранее подрезать друзьям языки. Такая неприкрытая проверка на вшивость показалась ему даже вульгарной.       — В первую очередь, я служу Адалонии. Довольны? — ответил он. Алвис выразительно усмехнулся и продолжил бы этот ненужный спор, если бы не заметил на себе уничтожающий взгляд Его Высочества.       — Алвис, тебе должно быть достаточно того, что он заслужил моего доверия, — осадил его Элейв, и Липпе, поджав губы, шумно выдохнул, решив выразить свой протест молча. Возможно, будь он равнодушен к советнику, то никак не препятствовал бы их дружбе с Его Высочеством, но степень его недоверия всячески твердила ему быть с Саламандрой пожестче.       — Угомонись, Алвис, — вторил принцу Генрих, не поддерживающий его враждебную политику. — Ты ведешь себя неприлично.       Айвэ глядел на них, сохраняя внешнее равнодушие, и мысленно задавался одним лишь вопросом: это он так быстро вырос, раз считал такое поведение неприемлемым, или этот мальчишка еще не вырос, раз не понимал таких очевидных вещей? А ведь они почти ровесники! Ему подумалось, что именно поэтому Айвэ не водил дел со своими сверстниками: они были наивными и несдержанными, очень эмоциональными и доверчивыми, как Алвис. Ни разу в жизни они не поговорили больше минуты, а тот уже ненавидел Айвэ самой страшной ненавистью, поддавшись слухам.       Когда Генрих замолчал, Айвэ встретился взглядом с Элейвом: тот, несмотря на остроту ситуации, выглядел уверенным в правильности своего решения.       — Вы выбрали правильную сторону, господин советник, — решил сгладить ситуацию Алвис, ощутив, что поддержка большинства не на его стороне.       Если бы Айвэ не знал, как важно держать лицо, он бы тут же прыснул со смеху. «Главное, чтобы вы одобрили, Липпе, без вашего согласия никак», — подумал он про себя.       — Разумеется, — ответил Айвэ, оставив едкие мысли при себе. На том они и распрощались: он заявил, что работа не ждет, и Его Высочество позволил ему идти.       Алвис стоял возле колонны, скрестив руки, и провожал тонкую фигуру в темных одеждах хмурым взглядом.       — Альфа с повадками омеги, — произнес он. Элейв, вспомнив о его опыте на любовном поприще, напрягся. — Имел я дело с такими, Ваше Высочество. Очень уж они бывают изворотливы, пытаясь скрыть…       — Не дай небо ты скажешь это вслух, — перебил его Генрих. — Ты уже и Стервятника не боишься?       — Довольно, — вдруг прервал их Элейв сурово. Генрих и Алвис умолкли и перевели удивленные взгляды на Его Высочество. Прежде Элейв не чурался этой клички, однако теперь в его словах отчетливо ощущался прямой приказ. А Его Высочество никогда никому не приказывал, только просил. — Айвэ Саламандра мой верный друг. Обойдитесь без подобного рода прозвищ, иначе я буду принимать их на свой счет.       Ситуация накалилась. Алвис вдруг ощутил, как недавно утихшая под гнетом смирения ревность вспыхнула с новой силой. Да что такого сделал этот Саламандра, чтобы втереться в доверие Его Высочества?! В мыслях он пообещал себе, что проведет тщательное расследование и совершенно не удивится, если узнает, что Саламандра промышляет черной магией! Никакого другого оправдания дружбе столь противоположных персон он не находил.              Впрочем, Элейв быстро понял, что напугал их, поэтому предпочел смягчиться и напомнить им о недавних планах:       — А теперь идемте. Капитан просил явиться на тренировку сегодня всем вместе. Солдаты нынче не горят желанием выходить со мной в спарринг. Остаетесь только вы.       — Нас не жалко, — усмехнулся Генрих, и Алвис весело засмеялся, решив больше не думать о той неприятной персоне, что напрягала его весь разговор. Все трое покинули мраморный зал.