Стервятник

      Вскоре Элейв сам пришел к Айвэ, но не для того, чтобы отправиться с ним в Свеллендэм, а для того, чтобы сообщить, что собирается с семьей в святилище, чтобы почтить память младшего брата и отца.       Смерть короля Эрнеста и младшего сына Танистри случилась с разницей всего в несколько дней, и Элейв все еще помнил, как подкосило его тогда это горе. Дни их памяти было решено соединить в один, и каждый год Элейв приходил в святилища и со всем почтением приносил богатую жертву, надеясь, что оттуда, с высоты солнца, отец и брат смотрят на него и гордятся им, живут спокойную размеренную жизнь с небожителями и ни в чем не знают горя. Элейву хотелось так думать.       — Мы почтим их память, — сказал Элейв непривычно тихим для себя голосом. Весь вид его говорил о том, что сегодняшняя церемония дастся ему непросто. — Я бы хотел пригласить вас, но... вы понимаете.       Элейв знал, что покойный король для Айвэ был как второй отец, и вместе с этим понимал, что это был семейный траур, и, сколько бы ни был Айвэ хорошим другом для Альвидиса, посторонним там было не место.       Вся королевская семья, исключая Лилиума, который теперь жил на востоке, появилась в стенах святилища. Одеты были траурно, с почтением к тем, кого уже не было на этом свете, и если Альвидис и Кассель шли первыми, то Элейв и Нинель следовали за ними, и это разделение очень явственно отражало истинную суть вещей в семье Танистри: Альвидис был любимым сыном Кассель, а Элейв — так, где-то болтается позади и дела до него нет.       Кассель никогда не кричал на него, никогда не ругал и даже не называл его дурным словом, но Элейв с глубокого детства чувствовал это — этот холод. Кассель не испытывал к нему любви и не мог хотя бы сыграть ее из милости, и для Элейва и Лилиума всегда было очевидно, что любил он только Альвидиса, любил по-настоящему. Элейв предпочитал не говорить об этом, но в глубине души он порой прислушивался к сплетням и раздумывал о том, что, возможно, Альвидис в самом деле был рожден от кого-то, кого Кассель очень любил, а дети от Эрнеста его не интересовали. Думать так было неправильно, но Элейв думал, когда было особенно тяжело и завидно.       Он старался не подходить к Кассель слишком близко, потому что всякий раз, когда их взгляды встречались, в груди Элейва натягивался комок нервов. С Кассель — то есть, с папой, конечно же, — стоять рядом было неприятно, и само существование этого человека напоминало Элейву о том, что любви родителя он был недостоин. Годами эта мысль заставляла его сердце кровоточить, но постепенно за этой болью пришло смирение: Кассель не изменить и любить его никак не заставишь. Он такой, какой есть. Холодный, отстраненный.       Они вознесли молитвы и положили на алтарь золото, ткани, драгоценности, много свежей еды для бедняков — все то, что обычно и приносили в жертву богатые люди. Жрецы раздадут эти подношения бедным, и те будут молиться за своих благодетелей и их семьи.       И если Кассель был невозмутим и молчалив, то Нинель, кажется, искренне горевал. Все знали, как близок он был с покойным Эрнестом, и все знали, что траурные черные одежды Нинель носил в его честь, потому что кроме него и мертворожденного племянника горевать ему было не о ком. Он возложил цветы и с тяжелым вздохом утер слезы. К своему возрасту он выплакал еще не все. Временами Кассель опускал на него взгляд, и казалось, будто он весь сочувственно смягчался, но только потому, что ему было больно смотреть на слезы Нинель, а не потому, что он горевал о смерти короля и собственного сына. Элейв все думал: разве можно не любить своих детей настолько, чтобы совсем не горевать о сыне, которого вынашиваешь девять месяцев? Разве не страшно это — родить мертвого ребенка?       После молитв настало неловкое молчание: Элейв и Нинель стояли в один ряд с Кассель и Альвидисом, и никто из них не знал, стоит ли уходить или нужно немного подождать. Такое случалось каждый год, и каждый год Альвидис, нутром чувствуя, что никто другой этого не сделает, первым предлагал покинуть святилище.       Каждый год одно и то же. Элейв никогда не мог искренне помолиться в присутствии Кассель, по-настоящему, открыв богам свою душу, и лишь когда все они возвращались во дворец, он долго сидел рядом с Нинель, и они говорили, говорили и говорили. Быть рядом с Кассель, показываться перед ним в таком уязвимом эмоциональном положении — все это Элейву было неприятно. Он был рад, что Кассель не лез к нему даже с формальными объятиями, не брал его за руку и говорил с ним лишь изредка, когда иначе было нельзя. Он теперь не задавался вопросом, отчего же папа не любил его, отчего же не был ним ласков — с годами эти вопросы ему надоели, и когда он вырос, предпочел оправдать все это навязанным Кассель и Эрнесту браком. Наверное, детей от нелюбимых мужчин никто не любит. Сейчас от этой мысли было совсем не больно — не так, как в детстве.       Семья вернулась во дворец, и Элейв побыл с Нинель: они поговорили, вместе тихо поплакали, чтобы никто, ни Кассель, ни Альвидис, ни другая душа не видели их. Элейв утешал Нинель, говорил ему, что Эрнест с сыном наверняка счастливы там, на солнце, и что терпеливо ждут, когда их близкие проживут счастливую насыщенную жизнь и после смерти присоединятся к ним. Нинель успокаивали эти слова. Потом пришли Генрих и Алвис, потому что знали, что нужно поддержать Элейва, отвлечь его от тяжелых мыслей. В окружении близких всегда было проще переживать траур.       К вечеру Элейв засобирался в Свеллендэм, и когда уехал, Алвис злобно сжимал кулаки, глядя вслед удаляющемуся Буревестнику. Он находил в дружбе Его Высочества и советника нечто настолько оскорбительное, что не мог позволить себе сидеть на месте и смотреть, как эти двое вечно проводят время вместе. Его выворачивало наизнанку, когда он думал, что теперь Элейв предпочитал их дружной компании общество Стервятника.       Он сгорал от ревности и не столько от ощущения, что теряет прежнее внимание Его Высочества, сколько от неприятного чувства, будто они отдаляются друг от друга. Алвис всегда дорожил дружбой принца, увидев в свое время в нем человека достойного и честного, но теперь он никак не желал признавать, что чем дольше Элейв общался с Саламандрой, тем строже он становился. Прежде он не обращал внимание на род и кровь и порой сносил нескромные шуточки Алвиса, но в последнее время Липпе переживал определенного рода кризис, связанный с новым самоощущением Элейва. Теперь Элейв не терпел его, как тогда, в купальне, и осаждал всякий раз, когда Алвис переходил грань. И он полагал, что все это было из-за Айвэ Саламандры.       В первую очередь Алвис не мог терпеть в советнике ту черту, из-за которой, как он слышал, в свое время Саламандра поссорился с Питером Эром, супругом принца Лилиума: как только молодой советник добрался до власти, его прежняя веселость пропала, и он обрел невыносимо высокомерные черты, которые не каждый мог терпеть. Его спесь изумляла многих, кто помнил его веселым шутником, и Алвис частенько припоминал слова Питера, которые он однажды, не зная, что его услышат, сказал мужу в гневе: «Дикарь! Стоило только ему дорваться до власти, как маска треснула».       Такой человек определенно не был достоин дружбы с Его Высочеством. Алвису страшно не хотелось склонять голову перед великолепным умом Саламандры и, как правило, он всячески принижал его, надеясь найти любой изъян в действиях и словах советника. Он думал, что справедлив в своей ненависти, и оттого ему было сложно понять, что же такого хорошего и приятного нашел Его Высочество в компании такого гнилого лицемерного человека.       Алвис знал, что Элейв каждую неделю приезжал в Свеллендэм, и делал он это без охраны или хотя бы сопровождающих, как будто желал исключительного уединения. Не каждый человек хотя бы раз в жизни мог себе позволить принять принца у себя дома, не говоря уже о постоянных ночевках. За спиной их уже называли хорошими друзьями, смирившись с этой необычной дружбой, и чем сильнее становилась связь между ними, тем сильнее Алвис желал разбить советнику нос. И когда он поделился этими соображениями с Генрихом, тот тихо признался:       — Мне часто бывает неловко стоять рядом с ним.       Алвису было уже не важно, чем подпитана неприязнь Генриха к советнику, потому что ему нужны были какие угодно союзники в этой ненависти к сопернику. Прежде он думал, что ревность — удел омег, не умеющих совладать с любовником мужа, но теперь, оказавшись в почти той же ситуации, он мог только злобно пыхтеть и беситься.       — Но ты не должен лезть в их дружбу, — предостерег его Генрих. — Его Высочество не ребенок. Он умеет выбирать друзей.       — И поэтому он выбрал в друзья Стервятника? — усмехнулся язвительно Алвис. — Этого безродного далматского ублюдка, у которого кроме денег ничего за душой нет?       Генрих громко ударил тростью об пол.       — Замолчи, Алвис, — осадил его Лимбург, и голос его, обычно мягкий и доброжелательный, стал теперь ожесточенным и грубым. — «Безродный далматский ублюдок»? Ты в своем уме? Так даже про рабов не говорят. Уймись и забудь о своей ревности: ты не единственный, с кем может дружить принц.       Знал бы Алвис, что его желание пожаловаться обернется таким нравоучением — молчал бы. Даже когда Генрих испытывал к кому-то не самые теплые чувства, он никогда не опускался до гнусных оскорблений за спиной, особенно таких грубых. Он умел признать заслуги соперника, несмотря на недоброжелательность.       Впрочем, слова его нисколько не образумили Алвиса и даже не заставили хотя бы повернуться в сторону правильных измышлений. Он по-прежнему опасался, что вниманием Его Высочества все сильнее овладевает советник.       Алвис подумал, что нельзя было оставлять все вот так. Зная, что ни под каким другим предлогом в Свеллендэм его наверняка не пустят, он навязался Нинель с просьбой поехать с ним. Едва ли Липпе понимал, что именно хотел получить от этой поездки, но ему думалось, что если он один раз все-таки разобьет Саламандре нос, тот больше не будет виться вокруг Его Высочества так откровенно. Нинель, несколько смущенный таким вниманием, не смог отказаться, и когда Алвис позвал и Генриха, тот нехотя согласился, надеясь предостеречь Липпе от глупостей. В самом деле Алвису нечего было делать в Свеллендэме, и Генрих думал, что все это путешествие было затеяно только для того, чтобы Липпе наговорил Саламандре гадостей и уехал. Может хотя бы тогда он успокоится.       За городом цвела вишня. Путь их проходил через живописные луга, леса, и весной эти места завораживали красотой. Генрих и Нинель смотрели на цветущие деревья и цветы у дороги, и пока Лимбург всячески развлекал добродушного Нинель ненавязчивыми разговорами, Алвис смотрел вперед.       Когда они въехали на территорию Свеллендэма, даже Липпе не сумел сдержать пораженного вздоха.       Представившееся им место было чудо как прекрасно. Глицинии вот-вот зацвели, сочными кистями укрывая путников от утреннего солнца, и вся территория была окутана запахом свежих весенних цветов. Жара еще не обрела полуденной мощи, и красота этого места заставила на мгновение забыть о прежних переживаниях и тяготах. Белое поместье, казалось, парило над цветочным ковром, а где-то там, далеко, слышался гул копыт и ржание лошадей. Фалко не ждал гостей.       Все трое покинули экипаж. Дверь им открыл удивленный Меволь, и стоило только ему увидеть, кто решил посетить этот дом, как во взгляде его мелькнуло заметное напряжение. Алвис был обманчиво расслаблен, Генриха слегка потряхивало от мысли, что впервые в жизни он увидит Аарона в домашней обстановке. Он запоздало вспомнил, что совсем забыл о подарке для молодой семьи, и этот маленький промах только нагнал еще больше страха на молодого врача.       — Господин Нинель приехал к Его Высочеству и советнику Саламандре, — начал Алвис, потянув губы в кривой улыбке. — А мы его сопровождающие.       Меволь помялся, но в конце концов раскрыл дверь перед гостями.       — Я разбужу их, — торопливо сказал он и был готов вихрем подняться наверх, чтобы никому из гостей не хватило безрассудства последовать за ним, однако он сильно ошибался, когда думал, что они проявят благоразумие.       — Не нужно, я сам, — встрял напористо Алвис.       Алвис грубо отодвинул Меволь рукой с дороги, как будто тот был мебелью. Никакого почтения к жителям этого дома Липпе не испытывал, и если Аарона так толкать он, конечно же, ни за что бы не стал, то прислуга не должна была стоять у него на пути.       Когда Алвис и Генрих поднялись на второй этаж, Меволь снова попытался заверить, что господам лучше остаться внизу, но Липпе заткнул его одной емкой фразой: «Знай свое место, прислуга». Меволь замер — много лет никто не обращался с ним так грубо, так надменно, и никто не указывал ему на его род и его положение. Остолбенев, он наблюдал, как гости взлетели по ступенькам, а когда отмер, те уже были наверху. Он ринулся за ними.       Дверь в спальню открылась, и Липпе вдруг закричал так, будто перед ним предстал не королевский советник, а его призрак. Генрих побледнел. Меволь, только-только настигший их, смотрел встревоженно, даже испуганно.       Саламандра сидел в постели, подложив под спину подушки, и расчесывал волосы, пока ничего не подозревающий принц спал рядом. Оба они были обнажены, и Алвис совершенно точно увидел на их коже багровые следы поцелуев. Рядом на столике стояло вино, несколько сгоревших свечей, а одежда валялась на полу, сорванная в порыве страсти. Советник не выглядел хоть сколько-нибудь принужденным, а Его Высочество слабо улыбался во сне.       Ошеломленный крик Алвиса заставил Айвэ вздрогнуть. Он испуганно выронил расческу из рук и взглянул на вошедших, а когда через мгновение понял, кто перед ним, дернул на себя одеяло, прикрывая голую грудь. Казалось, он был изумлен не меньше Алвиса, и рука его тут же затеребила плечо Его Высочества.       И если Алвис продолжал кричать, то Генрих будто примерз к полу, устремив испуганный олений взгляд на любовников.       — Ах ты шлюха! — завопил Липпе, забывая, кто перед ним, и закатывая рукава для драки. — Ах ты мерзавец! Дешевка! Гниль, грязное отродье, что ты здесь делаешь!?       Разумеется, Элейв не мог не проснуться от такого крика. Он открыл сонные глаза и чуть приподнялся на постели, силясь понять, отчего весь этот шум. Просыпаться мгновенно, как делал этот Айвэ, он не умел.       Разматерившийся на все поместье Липпе был готов сейчас же броситься в драку и сломать советнику нос.       — Пошли вон, оба! — приказал Айвэ, держа одеяло на груди. Волосы его, обычно такие жесткие, заплетенные в строгую косу, теперь рассыпались по плечам. На губах еще виднелись остатки помады. В ушах — узорчатые золотые серьги. Весь его вид так и кричал, что он косил под омегу, и Алвису было невыносимо смотреть на эту вульгарщину.       Алвис сделал шаг вперед и тут же опустил глаза, когда почувствовал, что наступил на что-то мягкое. Под ногами лежала ткань, и когда Алвис брезгливо поднял ее кончиками пальцев, он подумал, что сейчас упадет в обморок: в руках он держал белье, с которым эти двое вчера развлекались, и оно было настолько открытым и настолько бесстыдным, что напялить на себя такое не посмели бы и бордельные шлюхи. Алвис перевел брезгливый взгляд на Саламандру. Он мог винить советника в чем угодно, но он даже не мог помыслить, что этот человек носил одежду, которую носили омеги. Генрих беззвучно прикрыл рот рукой, не веря своим глазам.       — Алвис, довольно, — наконец сказал строго Элейв.       Алвис его словно не слышал.       — Ах ты… Ты, гадюка, как можешь ты… — затрясло его от бешенства, и он швырнул белье в советника, уклонившегося в сторону. — Ты, хвост павлиний, быстро вылезай из постели, разберемся по-мужски!       И если Алвис совершенно не замечал ничего другого, кроме произошедшей между Его Высочеством и советником близости, то Генрих наконец целомудренно отвел взгляд от полуобнаженного тела Саламандры. Он не раз проводил вскрытие, чтобы точно знать, как мало альф обладают таким изящным телом: черные густые волосы, талия, длинные ноги, изящные пальцы, острые плечи. Он еще помнил, в какие амуниции облачался советник во дворце. Теперь же, увидев его обнаженным, Генрих испытывал весьма противоречивые чувства и был более не в силах вынести этого. Его Высочество и советник лежали в одной постели точно не из-за того, что в поместье не нашлось лишней комнаты.       Но где-то здесь, совсем рядом, находились покои Аарона! Как могли муж и друг семьи совершить такой гнилой поступок за спиной у несчастного омеги? Айвэ Саламандра изменил ему самым подлым способом, притащив альфу прямо на хозяйскую постель! Генрих не мог поверить, что у кого-то хватило бы бесчестия поступить так жестоко с омегой, имевшим ребенка.       — Я тебе лично рожу разобью, — оскалился Липпе. — Задурманил разум Его Высочества своим далматским колдовством и думаешь, что не ответишь за это? А ну, вылезай сейчас же!       На крик сбежались остальные обитатели дома: прибежал испуганный Ману, поднялся ужаснувшийся Нинель, прилетел перепуганный криком посторонних Аарон. Наблюдателей стало слишком много, и Элейв наконец, прикрывшись одеялом, поднялся с постели, заслоняя собой возлюбленного.       — Еще слово, Алвис, — тихо произнес он, и всем показалось, что следующее оскорбление в сторону Айвэ заставит его зарычать, — и я сам спущу тебя с лестницы. Помой язык с мылом.       Возмущение Липпе, особенно при его абсолютной нетерпимости к однополым отношениям, было закономерным, однако слишком уж большую часть вины он в мыслях успел приписать Саламандре, забывая о том, что роль самого Элейва в содеянном была не маленькой.       — Ваше Высочество, при всем уважении, — раздув ноздри, продолжил Липпе, бросая ненавистные взгляды на пригревшуюся за спиной принца змею. Он сжал кулаки. — Такое поведение недопустимо! Почему вы выбрали его? Во дворце сотни красивых омег, так почему он? Я могу привести сотню аргументов, что такой человек может с легкостью замарать ваше честное имя. Посмотрите на него, ему даже не стыдно!       Генрих же взглянул в сторону хрупкой фигуры Аарона, оказавшегося в дверях, и испытал двойственные чувства: радость и тревогу. Не должны были эти чистые глаза застать измену супруга, и вместе с этим он был бы рад, если бы советник не сумел отмыться от этого позора. Впрочем, его бросило в холод, когда он понял, что на светлом лице не мелькнуло ни тени удивления — неужели Аарон обо всем знал и сносил такие унижения молча? Нинель же, стоявший рядом, и вовсе глядел так, как будто все это он уже где-то видел.       — Элейв обойдется без ваших наставлений. На выход! — ответил Айвэ, указывая на дверь. Алвис хотел бы сейчас замахнуться и ударить Саламандру, но между ними стоял Элейв, который, если бы тот только посмел, одним ударом сломал бы ему челюсть.       — «Элейв»? — спросил только Алвис возмущенно, глядя на Айвэ через чужое плечо. — Ты его уже и по имени называешь! Теперь понятно, как вы так быстро сблизились — ты просто ноги раздвинул! Потаскуха!       Теперь уже замахнулся Элейв. Он не бил людей, но слова Алвиса, который был с Айвэ так груб и так бесцеремонен, окончательно вывели его из себя. Слов Алвис не понимал.       Однако рука его застыла в воздухе, когда Аарон громко хлопнул ладонями.       — Все! — остановил он мужчин. — В моем доме махать кулаками запрещено, Ваше Высочество. Сейчас мы все спустимся вниз и поговорим.       Суровый, но, тем не менее, нисколько не удивленный голос Аарона заставил Генриха едва не подавиться воздухом. Он точно обо всем знал и даже поощрял походы супруга налево! И не один Генрих это услышал: Алвис и вовсе замер, изумленный его словами. Наверняка он надеялся получить одобрение Аарона в своей ругани, однако союзников у него теперь, кажется, не осталось.       — Да что вы... — прошептал Алвис в очевидном замешательстве. Он так и остался стоять, глядя то на слуг, то на Нинель, то вновь переводя взор на виновников скандала. Каждый из них оставался спокоен, словно давно ко всему этому привык. — Да вы тут все с ума посходили... — пробормотал он тихо, и подошедший Генрих взял его за руку, потянув в сторону выхода. К всеобщему удивлению, Алвис от переполнявших его эмоций даже не стал сопротивляться. — Я ведь говорил, что нельзя связываться с ним, я ведь говорил!       У него было множество связей, и он знал много историй катастрофических измен, но это не входило даже в его рамки! Он не мог представить, чтобы принц по собственной воле согласился на что-то настолько грязное.       Мудрый Аарон увел с собой не только Генриха с Алвисом, но и Нинель. Дядюшка не решился бы устраивать расспросы прямо здесь, на пороге, и потому благоразумно решил дождаться племянника и его объявившегося возлюбленного внизу, чтобы обсудить затем все за чашечкой чая.       — Полагаю, — тихо отозвался Элейв, когда они остались одни, — он будет долго приходить в себя.       Он обернулся к Айвэ. Тот тяжело дышал, стиснув зубы, и злоба его была так очевидна, что казалось, будто ее сдерживало только нахождение Элейва рядом. Если бы не он, Айвэ в самом деле свернул бы Алвису шею.       — Щенок, — прошипел Айвэ, а затем вскочил с постели, раздраженно скидывая с себя одеяло и заворачиваясь в халат. — Куда лезет этот гаденыш!       А если Алвис расскажет всем? А он расскажет. Репутация Айвэ будет разрушена. Потерять должность из-за юнца, который сунул нос не в свое дело? Едва ли был на свете хоть один человек, который вызывал в Айвэ такое бешенство.       Элейв, конечно же, понимал всю тяжесть ситуации.       — Я прикажу ему, и он никому не скажет, — заверил Элейв. — Будет молчать.       — Есть способ понадежнее — виселица, — бросил ему в ответ ядовито Айвэ. — Тогда он точно замолчит.       Элейв не был уверен, что слова Айвэ — так, попытка снять раздражение.       — Ну зачем вы так, — сказал он, а когда попытался положить руку на чужое плечо, Айвэ весь вывернулся, как кот.       — Элейв, — сказал он жестко, — этот сученыш меня ненавидит. Вам-то он, может быть, ничего не сделает, а про меня расскажет что угодно, ему только повод дай. У меня должность, семья, у меня обязательства!       Может быть, Айвэ несколько перегибал, потому что все случилось так внезапно. Алвис не был особенно сильной фигурой во дворце, а слухов про советника ходило слишком много, чтобы еще одна грязная сплетня в самом деле навредила бы ему. Сколько бы Алвис ни заявлял, свидетелей бы у него не нашлось, потому что Генрих не стал бы поддерживать его. Элейв, которому терять было особенно и нечего, понимал это, в отличие от Айвэ, образ которого строился годами и который он так боялся потерять. Предстать в таком виде перед Липпе — ужасно.       Элейв тяжело вздохнул. Айвэ был взвинчен и даже больше взбешен, чем напуган. Элейв сам потянулся к одежде, надевая наконец штаны.       — Я разберусь с ним, — сказал он. — Ни о чем не волнуйтесь.       Айвэ, только-только взявшийся за расческу, остановился и поднял на Элейва взгляд. Он смотрел чуть недоверчиво, немного даже растерянно.       — Что? — спросил Элейв, не понимая сути чужого замешательства.       Айвэ никто никогда не говорил: «Я разберусь» или «Я все сделаю» или «Я решу». Всю жизнь он разбирался со всеми проблемами сам, и он так привык в одиночку искать выход из любой ситуации, что слова Элейва заставили его растеряться. Он в самом деле даже не подумал, что Алвис, в сущности, был даже не его друг, чтобы возиться с ним, и не подумал, что он теперь имел отношения с альфой, который, по-хорошему, должен был делать его жизнь легче и проще, брать на себя часть обязательств и часть ответственности.       Элейв обязан был о нем заботиться и защищать его. Эта мысль была для Айвэ такая новая и неизведанная, что он не знал теперь, что с ней делать. Он всегда полагал, что альфа должен защищать омегу, но ему и в голову не приходило, что это суждение применимо и к нему самому.       — Точно разберетесь? — спросил наконец Айвэ, и Элейв заметил, как все чужое раздражение тут же испарилось.       — Конечно, — ответил тот. — Это ведь мой друг и мне с ним говорить. Не понимаю, почему вы удивляетесь.       Казалось, этот ответ только сильнее его поразил.       — Ладно, — сказал он негромко и наконец продолжил причесывать волосы, задумавшись. Он то и дело бросал взгляды на одевающегося Элейва, немного недоверчивые.       Элейв позвал Меволь, чтобы тот приготовил воды для умывания и чистый костюм для Айвэ, а сам, как и всегда, взял гребень и принялся чесать волосы так, будто желал вырвать их с корнями. Его потуги вызвали у Саламандры незамедлительную реакцию: ему стало почти физически больно, когда он увидел, как жестоко принц решил обойтись с золотыми прядями.       Айвэ без лишних слов забрал у принца гребень.       — У меня начинается паника, когда вы вот так рвете себе волосы, — сказал он.       А Элейв только и рад был получить еще хоть каплю заботы от любимого. Разумеется, он знал, как следует вычесывать волосы правильно, но стал бы он лишать себя возможности ощутить ласку чужих рук? И Айвэ всегда велся на эту провокацию.       Айвэ заплел его волосы голубой лентой, такой же голубой, как и его небесные глаза. За свою работу он получил от Элейв поцелуй в щеку.       — Идем, — сказал он наконец. — Нас ждут внизу.       Айвэ немедленно собрал волосы принца с расчески и сложил в маленький мешочек, который всегда теперь носил с собой. В нем хранилось богатство Саламандры — волосы полубога, для демона такие ценные и такие необходимые. Элейв полагал, что это просто омежья сентиментальность, ведь нет ничего романтичнее, чем носить на груди волосы любимого, и оттого не спрашивал, зачем они ему.       Они наконец спустились, одетые и умытые. От Айвэ теперь не пахло лакрицей, ее сменил привычный мятный аромат, который, признаться, чуть подпортил ему настроение. Советник перекинул косу на спину и ступал по правое плечо от Его Высочества, готового объясниться с друзьями и, главное, с Нинель.       — Думается мне, Лимбург будет даже рад, что все так получилось, — тихо сказал ему Айвэ, и Элейв не удержался от смешка.       — Узнав, что ваш брак — фикция, я тоже был несказанно рад, — тихо отозвался тот.       Пара вошла в зал. Аарон развлекал гостей беседой, а Генрих, Нинель и Алвис сидели напротив хозяина дома. Лимбург ловил каждое слово любимого омеги, забыв об угощениях, а Алвис же прикончил уже третью чашку и, кажется, не собирался останавливаться.       — Ваше Высочество! — подскочил вдруг Генрих на ноги. Аарон поднял взгляд на вошедших, Нинель наконец улыбнулся, заметив строгую косу советника.       Алвис поднялся вслед за Генрихом и отвесил скованный неловкий поклон. Видеть советника для него было невыносимо, и в своем сознании он теперь всячески желал приписать ему как можно больше жеманных черт, дабы умалить его мужественность. Теперь руки советника показались ему достойными только вышивки и украшений — не оружия или книг, а взгляд — будто переполненный низменной похоти. Его ненависть к этой гадюке, пригревшейся на груди принца, не уменьшилась даже после хорошего чая.       — Генрих, — пожал ему руку Элейв, — рад видеть тебя в добром здравии. Почему вы приехали?       Лимбург, кажется, более не питал неприязни к советнику и даже был рад, что все так обернулось: совершенно очевидно, что Айвэ Саламандра оказался мужеложцем, предпочитающим альф, в объятия которых он мог упасть, а не Аарона. Теперь дорога к сердцу любимого ему казалась расчищенной.       — Ваш дядюшка пожелал видеть вас, Ваше Высочество, а мы с Алвисом навязались, — улыбнулся Лимбруг, а затем перевел пристыженный взгляд на Айвэ. — Господин Саламандра, прошу прощения. Я не думал, что все так обернется.       Он скосил взгляд на недовольного Алвиса. Тот только и поджидал момента, чтобы выплеснуть негодование.       — Простите мне мою дерзость, — скрестил Липпе руки на груди, — но, надеюсь, мне не стоит напоминать, что вы принц и не должны марать себя этими отношениями? Он альфа! Тем более, Саламандра. Во дворце так много красивых омег, а вы выбрали этого.       Довести до такого бешенства его могли только отец и дядя, заслужившие его справедливую ненависть. Слава небесам, первый давно кормит червей в могиле, и Алвис надеялся, что сначала за ним последует второй, а потом и Саламандра.       — Еще раз оскорбишь его — и я сверну тебе шею, Алвис, — угрожающе предупредил его Элейв. Взгляд Нинель уловил, как альфы, готовящиеся к драке, невольно сделали шаг в сторону возлюбленных, желая закрыть их собой: Генрих прикрыл рукой путь к Аарону, Элейв заслонил плечом Айвэ. Одному Алвису некого было защищать, кроме самого себя. — В отличие от тебя, я серьезно отношусь к любым связям. Уважай мой выбор: я люблю его, несмотря на пол и происхождение, и если у тебя есть какие-то возражения — выход там.       Его Высочество указал на дверь. Алвис, встретивший серьезную преграду, ощутил вдруг, что из всех присутствующих он единственный, кто теперь осуждает выбор принца. Он взглянул на Нинель, который вовсе не осуждал племянника, на Аарона, смирившегося с извращениями мужа, на Генриха, который был только рад сложившейся ситуации, на Саламандру и Элейва, имеющих теперь куда более глубокую связь, и понял вдруг, что делать ему здесь нечего.       — Прошу простить, — процедил он сквозь зубы. — Мне надо проветрить голову.       Он почти бегом покинул зал и хлопнул дверью. Генрих проводил друга взглядом и собирался уже пойти за ним, но Элейв остановил его.       — Оставь, — выдохнул он. — Ему нужно время привести в порядок мысли.       Затем, окинув взглядом зал, он сел рядом с Айвэ, улыбнувшись дядюшке.       — Полагаю, — начал Элейв неожиданно мягким дружелюбным голосом, — у тебя бы не возникло вопросов, Генрих, если бы Айвэ не находился в супружеской связи с Аароном.       Элейв намеренно назвал обоих Саламандр по имени, поэтому Генрих не мог не заметить этого. Он скосил внимательный взгляд на королевского советника, подивившись степени его с принцем близости, но решил, что может только восхищаться человеком, овладевшим вниманием Его Высочества. Будь Саламандра омегой, он относился бы к нему не менее уважительно: Элейв мог выбрать для себя только самого достойного человека, и, видимо, советник скрывал свои лучшие качества, чтобы не стать жертвой дворцовых заговоров.       — Это долгая история, — подал голос Айвэ, и Нинель мягко погладил его по волосам, как ребенка. — Но я не хочу, чтобы между нами было недопонимание, господин Лимбург, поэтому расскажу. Вы знаете, что для омег нынче есть всего несколько путей, и замужество самый выгодный из них. Я взял Аарона в супруги, когда ему было всего четырнадцать, чтобы защитить от голодной смерти. Его отец пропил все состояние, папа умер, и он жил в приюте. Во дворце судачат, что этот брак был для меня невыгоден, и это правда. С тех пор Аарон заботится о порядке в доме, я — работаю. Посмотрите на наши руки, мы даже не носим колец. Меня не привлекают омеги, как видите. Между нами нет никаких отношений, кроме дружеских. И Элмер не наш родной сын.       Генрих подумал, что на его памяти советник никогда не говорил так много.       — Об отношениях моего супруга с Его Высочеством мне давно известно, — мягко поддержал его Аарон, — и я не мешаю им. Мы не любим друг друга, господин Лимбург. Как альфа и омега — нет. Как друзья — конечно.       Генрих переводил взгляд от советника к его мужу, дивясь тому, какая удивительная гармония царила между ними. Поступок Саламандры можно было назвать очень благородным, ибо он уберег омегу, на которого не претендовал, для более бережных рук. Он вдруг вспомнил, как они тогда, в купальне, обсуждали, как был этот брак чудовищен, но сейчас ему наконец открылось: Айвэ Саламандра поступил невероятно благородно, что согласился жениться на омеге, у которого не было ни приданого, ни родителей. Генрих не удержался от внимательного взгляда в сторону Аарона, ощутив неожиданное воодушевление. Значит ли это, что у него есть шанс?       — Я рад, что вы рассказали мне об этом, — отозвался Генрих и поднял взгляд на Айвэ, показавшегося ему теперь благородным, пусть и несколько скованным человеком. — Я и представить не мог, что у вас такие отношения. Признаюсь, я позволил себе осудить вас, застав в комнате с моим дорогим другом, но сейчас все встало на свои места.       Аарон и Айвэ переглянулись и слабо улыбнулись друг другу.       — Спасибо, что вошли в наше положение, — поблагодарил его нежным голосом Аарон, и всем присутствующим показалось очаровательным раскрасневшееся в тот же миг лицо Лимбурга.       — Ну что вы, — промямлил тихо Генрих, а затем встал на ноги, делая смущенный поклон. — В следующий раз я обязательно предупрежу о своем визите, чтобы не создавать неудобств. Еще раз прошу прощения. Я никому ничего не расскажу. Позвольте мне уйти.       Генрих собирался сейчас же развернуться и покинуть дом, но Элейв решил проводить его. Он открыл перед Генрихом дверь, удостоив его чести идти вперед, и когда они оказались на улице, Его Высочество пожал руку графа и обнял его.       — Спасибо, Генрих, — сказал он. — Я ценю твою верность.       Лимбург кивнул. Кто он такой, чтобы идти против его связи с советником?       — Айвэ Саламандра не такой уж и плохой выбор, — с понимающей улыбкой произнес он. — Для меня главное, чтобы вы были счастливы.       Если Элейв искал человека, который станет ему верным спутником, разделит с ним все тяготы дворцовой жизни и поможет найти гармонию с собой, то Генрих искал омегу для того, чтобы жить с ним в мире и покое. Он умел разделять работу и личную жизнь, в то время как Элейв искал способ их совместить. Айвэ был для него идеальным спутником: умным, образованным и был близок к короне. А Аарон казался Генриху воплощением совершенства: нежный, мягкий, добрый, домашний, — и несмотря на разницу в предпочтениях, друзья готовы были уважать выбор друг друга и не сталкивались лбами, когда обсуждали прекрасный пол. Впрочем, Генрих был готов принять даже тот факт, что омегам Его Высочество предпочитает альф. Саламандра действительно сочетал в себе и крепкую хватку и хорошенькую наружность — с этим можно было смириться. Наверное, мужеложцам и должны нравиться такие.       — Ты достоин моего доверия, — улыбнулся ему Элейв. Затем они спросили у Фалко, куда делся Алвис, вышедший подышать, и конюх сообщил, что вспыльчивый господин попинал сначала камни у дороги, а затем вскочил на коня и уехал прочь. Элейв мог его понять, но бегать за ним не собирался.       Генрих попрощался с Его Высочеством и покинул поместье, а Элейв вернулся к Нинель. Дядюшка немного пожурил племянника за скрытность, выразил некоторое неодобрение их к нему недоверию — как можно было утаить эти отношения от него? — а затем благословил, заверив, что лучшей партии Элейв для себя подобрать не мог. Ни у Элейва, ни у Айвэ не возникло даже мысли, отчего же Нинель так скоро благословил их союз, который многие посчитали бы грязным.       Все закончилось. Переполох был улажен, а когда они вернутся во дворец, Элейв непременно поговорит с Алвисом и попросит больше никогда не донимать Саламандру, и поговорит серьезно, как не говорил никогда. Алвис получит не просто наказ, а будет обходить Айвэ за пушечный выстрел. Элейв был готов даже пригрозить ему разрывом всех отношений, если тот не успокоится. Алвис в последнее время донимал его своей ненавистью к Айвэ настолько, что Элейв в самом деле был готов перестать с ним видеться.       Они сопроводили гостей прочь. Нинель было настолько совестно, что он притащил с собой Алвиса, что он предпочел вернуться домой, чтобы не донимать больше Свеллендэм. Айвэ наконец был доволен. Снова наступили тишина и покой.       Может быть, поэтому он предложил Элейву снова пойти в библиотеку. Настроение было такое, чтобы больше не целоваться, а заняться делом. В действительности они прочли много книг за прошедшие месяцы, и Айвэ успел переписать самые ветхие из них. Элейв не мог нарадоваться, когда видел, как уверенной рукой возлюбленный переписывает старинные строки, не меняя ни буквы по своему усмотрению, и оттого древние знания сохраняли достоверность и исконный смысл.       В этот раз они искали нужные книги с особенной тщательностью: родословная дворцовой аристократии или история этикета были, разумеется, не менее интересными темами, однако искателям так хотелось узнать, чем же закончилась история Саламандр и Танистри, что они предпочли не размениваться на мелочи.       Когда Айвэ нашел книгу, которая так и называлась «О расколе», они сели на диван и принялись читать.       Итак, теперь наконец можно было подвести итог полугодичных поисков. Много лет назад небожители спустились с небес, чтобы помочь людям. Альвисс Мудрый женился на полукровке и заимел от него четверых детей. Затем Аскетилл создал из демонической крови Имриса клан Саламандр, готовых служить Танистри верой и правдой. Альвисс Мудрый и его братья вознеслись сразу же, как на престол взошел старший принц, и затем за супругом последовал Имрис. Мирное правление продолжалось три поколения, пока третий король, не видевший никогда мудрости предков, не осудил Саламандр за их происхождение. Они мешали ему, и тогдашнему королю претила зависимость от них. Король желал властвовать над демонами, а не быть им равным, и пытался заставить Саламандр беспрекословно подчиняться, но его брат видел в них великую силу, потому что был куда более образованным и лояльным человеком, чтившим историю. Королевская семья разделилась, точно как и Саламандры, но брат короля не пожелал терпеть произвол: он украл Солас, легендарный меч Альвисса Мудрого, взял с собой не желающих покоряться Саламандр и ушел в пустыни, оставив королю тех, кто был готов подчиниться. Такие Саламандры вымерли через два поколения: в неволе они теряли внутренний огонь и умирали от любой человеческой болезни. Ушедший же брат основал за морем Далматию, где Саламандры, получившие полную свободу, окрепли и теперь по собственной воле существовали с потомком небожителей.       В конце книги были приложены весьма интересные чернильные зарисовки, и если бы Айвэ никогда не имел дел с силой Танистри, ни за что не принял бы нарисованное за правду. Изображенный молодой мужчина обладал такими же золотыми глазами, как у него, но черные его волосы были разбавлены проседью, не свойственной его возрасту. Так и выглядели Саламандры в свое время.       — Почему у него седина в таком возрасте? — поинтересовался Элейв, не особенно надеясь на ответ.       — Волосы белеют, когда внутри много сил. Демоны — это сосуд, — ответил Айвэ, а потом с шутливой претензией заявил: — Если бы вы мне делали ежедневное подношение, у меня бы они тоже со временем стали белыми.       — Ежедневное подношение? — засмеялся Элейв. — Как в святилищах?       — Как в святилищах. — А затем он протянул руку с намеком. — Давайте-давайте. У вас демон голодный.       Элейв его просто обожал.