Стервятник

      Следующим же утром Аарону пришло письмо от Генриха Лимбурга. Это было вполне ожидаемо: Айвэ ясно дал понять, что путь к сердцу супруга открыт и что ничего против этой связи он иметь не будет. Когда за завтраком Меволь принес конверт с восковой печатью, Аарон тактично извинился, стараясь скрыть волнение, поднялся в свои покои и осторожно развернул письмо.       «Я не спешу?» — спрашивал Лимбург. — «Я был так взволнован, когда узнал вашу историю, что не мог удержать себя от желания написать вам. Сжальтесь надо мной и пришлите ответ несчастному графу. Мне становится невыносимо. О, сколько месяцев я каждый день говорю себе: «Нынче напишу», но никак не нахожу смелости сказать вам все. И каждую ночь, как и теперь, думаю, что лучше бы написал, а потом думаю, как и что сказал бы...»       Генрих всегда был крайне чувствительным человеком, и оттого труднее ему было скрывать чувства: они сжигали его изнутри, и стоило только ему увидеть Аарона, как он терял сон и аппетит. В последнее время его врачебная практика пошла в гору — и все оттого, что он желал заглушить растущее в груди чувство, и разлука или редкие встречи никак его не спасали. Ему казалось, будто легче забыть о страсти к чужому мужу, и потому он почти безвылазно работал помощником дворцового лекаря. Генрих не был смел, как Элейв, и он обрывался на полуслове, на полувздохе, но даже это могло донести до Аарона всю силу его чувств.       Он не спешил прямо заявлять о своих намерениях: только писал о своих чувствах, не прося таких же в ответ, ничего не требуя и ничего не обещая. Он не знал, что Аарон и так обо всем догадывался. Красный от смущения, он перечитывал письмо третий раз, когда в комнату вошел Айвэ и оперся плечом о косяк.       — Лимбург пишет? — поинтересовался он с улыбкой, и Аарон кивнул.       — Мне ответить ему или подождать? — прошептал он смущенно, прикладывая ладонь к горящему лицу. — Наверное, будет неприлично, если я отвечу сразу.       — Пощади мальчишку, — усмехнулся Айвэ. Он приходил предупредить, что он с Его Высочеством уже уезжают. — Он слишком долго ждал.       Как только они прибыли во дворец, первым делом Элейв вызвал к себе Алвиса. Тот, кажется, так и не пришел в себя: он был хмур и недоволен, и он знал, что Элейв будет говорить с ним долго о тех вещах, которые Алвису были неприятны.       Так и случилось. Элейв не просто поговорил с ним — он по-настоящему отчитал его. Говорил, что Алвис начал переходить границы, что слова его полны яда и ненависти к человеку, который, в сущности, ничего дурного ему не сделал, и что ненависть его к их любви Элейву неприятна. Почти все время Алвис молчал, склонив голову, а Элейв говорил и говорил, надеясь, что друг его слушает.       — Ты можешь не одобрять эту связь, — сказал ему Элейв, — но я прошу, нет, требую от тебя, Алвис, чтобы ты перестал распускать про него слухи, перестал его ненавидеть и всячески вредить. Я уже начинаю думать, что ты способен в самом деле на него напасть — мое мнение о тебе ухудшается с каждым злым словом в сторону Айвэ. Он хороший человек, и если ты не хочешь увидеть это, я прошу тебя хотя бы поначалу быть с ним просто вежливым.       Слушая слова Элейва, Алвис вспоминал картину, которая вызывала у него особое отвращение: он вспомнил, как Саламандра сидел в постели, прикрывая наготу, и был в самом деле похож на омегу. Для альфы мерзко это — мерзко быть жеманным, податливым, и уж тем более мерзко раздвигать перед другим мужчиной ноги. Алвис все это ненавидел: ненавидел такие отношения, ненавидел Саламандру, и, если бы хотел, ненавидел бы и Элейва, но сделать этого никак не мог. У него не укладывалось в голове, как этот благородный честный человек опустился до такой грязи, и ему хотелось думать, что его соблазнили, принудили или околдовали. Сама мысль, что Элейв в самом деле любил Айвэ Саламандру, вызывала у него тошноту.       — Ты понял меня, Алвис? — строго спросил Элейв. — Не распускай про него слухи и прекрати свою ненависть. Я хочу быть с ним, и тебе придется принять это, если ты хочешь быть моим другом.       Алвис поднял на Элейва тяжелый угрюмый взгляд.       — Понял.       На том они и разошлись. Признаться, Элейв надеялся, что Алвис действительно серьезно отнесся к его словам, потому что верил, что дружба их важнее его романтических предпочтений. Сам он никогда не осуждал Алвиса ни за его похождения, ни за его репутацию, ни даже за то, как активно тот пытался найти Элейву пассию — все это было несерьезно, и такого напряжения, как теперь, между ними никогда не было. Элейв надеялся, что Алвис не захочет усугублять их отношения своей ревностью и ненавистью.       Сегодня на Совете обсуждали налоги. Следовало начать пополнять казну заранее, еще за несколько лет до начала войны, и чиновники очень долго обсуждали, на что же поднять налог. Хотели сначала на городскую недвижимость, но владельцы этой самой недвижимости, конечно же, были против. Потом хотели на добычу металлов, но хозяева металлургий тоже были не восторге. Айвэ недовольно смотрел на чиновников, заранее предполагая, что единственный налог, который они одобрят — налог на доходы третьего сословия. Ну, разумеется.       Заседание закончилось ничем, потому что все пытались спихнуть повышение налогов друг на друга: мануфактурщики на металлургов, металлурги на ткачей, ткачи на застройщиков, застройщики на банкиров, банкиры на ювелиров. Айвэ смотрел на все это и даже не скрывал того, какую безнадегу вызывал в нем весь этот спектакль. Подперев голову рукой, он слушал такие абсурдные причины не поднимать налог тому или другому, что даже Анри заметил его кривое лицо и подсел ближе.       — Ну и дебаты, — усмехнулся он. — Каждый зад свой прикрыть хочет.       — И не говорите, — ответил ему Айвэ негромко. — Люди на войне жизнь будут отдавать, а эти денег зажали.       — А сам бы не зажал?       — Не зажал. Я лошадей взял недавно, думал для скачек разводить буду. Ага, конечно. Чувствую, на войну отправятся для конницы. И что-то я не ною, как эти. Налог всего на пять процентов поднимем, а они разорались так, как будто я миллионы от них прошу.       Решение так и не было вынесено, и после обеда чиновники покинули зал Совета. Айвэ был среди них и переговаривался с седобородым сухим стариком, держа в руках привычную ему стопку бумаг.       Когда его взгляд заметил Алвиса Липпе, стоящего у входа в зал, настроение его тут же испортилось. Весь его вид говорил о том, что он проболтался тут полчаса, дожидаясь окончания заседания и надеясь высказать в лицо Айвэ все, что он о нем думает.       Наверное, Алвис так его достал, что Айвэ вновь почувствовал, как желудок его скрутило — как тогда, в карете, когда его стошнило черной рвотой. Айвэ тяжело вздохнул, раздраженно, когда Алвис резвым шагом подошел к нему, хватая за локоть и утягивая в сторону, подальше от толпы.       — Руки, — злобно огрызнулся Айвэ, вырываясь из чужой хватки. Грубость была невероятная. — Что вы здесь забыли?       Он еще не знал, что между Алвисом и Элейвом состоялся неприятный разговор, и Липпе, взвинченный и обозленный, пришел, чтобы лично обо всем переговорить с Саламандрой.       — Я не займу у вас много времени, — начал Алвис угрюмо. — Я пришел поговорить о вчерашнем.       — Ну, разумеется, — закатил глаза Айвэ. Может быть, если бы Алвис не был с ним так груб и не был настроен так воинственно, советник не отвечал бы ему так едко и так зло, но Алвис с самого начала позволил себе грубо его хватать, и надеяться на доброту Айвэ было бы глупо. — Говорите, раз пришли.       — Я не хочу обвинять вас в чем-то, — продолжил Алвис, будучи еще в силах выбирать слова, — но и не могу мириться с тем, как вы рискуете Его Высочеством. Вы представляете, что будет, если все узнают?       Айвэ тяжело вздохнул. Рука легла на ноющий желудок.       — Я уже понял, что вы против нашей связи, — ответил советник. — Но Его Высочество сделал свой выбор. Примите это.       — Он ясно дал мне понять, что вы — его воз... возлюбленный, — ответил Алвис с запинкой, как будто само это слово вызывало в его душе глубочайшее противоречие. — Но у вас должна быть своя голова на плечах. Вы подвергаете его сильной опасности, когда эгоистично приглашаете ночевать у себя. Если хоть одна живая душа узнает, в каких вы отношениях, его репутация будет уничтожена. Ваша, кстати, тоже. Если вы действительно любите его, отдалитесь от него и прекратите эти отношения. Дворец — не место для чувств. Здесь его растерзают, как только возникнут слухи. Сейчас шепчутся о вашей крепкой дружбе, и я не хочу, чтобы слухи переросли в нечто большее. Я поклялся Его Высочеству, что никому не расскажу, но ведь не только у меня есть глаза. Когда-нибудь кто-нибудь еще узнает.       Айвэ выслушал претензии Алвиса, и если бы дело не касалось Элейва, он бы уничтожил его. Ему было не жалко пожертвовать Липпе ради собственного счастья, но он точно знал, что Его Высочество будет недоволен, если лучший друг и возлюбленный действительно встанут на тропу непримиримой войны. А уж если Айвэ убьет Алвиса, никакой любви больше не станет.       — Вы, Липпе, слишком уж переоцениваете возможности жителей дворца, — ответил ему Айвэ уже без прежнего яда. Если подумать, Алвис по-своему пытался заботиться об Элейве, пусть эта забота и была неуместна и даже вредна. — Знаете, когда все это началось? Полгода назад. И за эти полгода никто ничего не заподозрил, потому что на публике мы ведем себя очень сдержанно. И вы бы тоже ничего не узнали, будь у вас хоть капля воспитания, потому что в таком случае вы бы не ворвались в мой дом, как варвар, и не выбили бы дверь моей спальни. В отличие от вас, у любого человека в этом дворце и в мыслях нет творить то, что творите вы.       Министры и чиновники издалека смотрели, как Айвэ и Алвис вели суровый напряженный разговор. Редкий человек позволял себе отнимать время королевского советника.       — Как вы можете ставить свои чувства выше безопасности Его Высочества? — рассвирепел вдруг Алвис, понижая голос. Не хватало еще, чтобы кто-то услышал этот разговор. — Да и какие у вас могут быть чувства? Вы, видно, все делаете, чтобы быть поближе к власти, раз не хотите уберечь Его Высочество от глупости!       Айвэ совершенно не понравилось слушать подобные оскорбления от Алвиса. Он еще не простил ему прошлый раз, когда тот вломился в комнату и принялся сыпать грязными ругательствами, и раз он решил повторить ту же ошибку, Айвэ не станет ему уступать.       — Позвольте спросить, зачем вы пришли? — поинтересовался Айвэ. — Ставить мне ультиматумы? Давить на жалость? Липпе, очнитесь, мы любим друг друга, и, нравится вам это или нет, осознаем риски. Если вам больше нечего исторгнуть из себя, кроме оскорблений, оставьте меня в покое.       Алвис стиснул кулаки и сжал челюсти так, что желваки его заходили ходуном. В нем клокотала жгучая ярость, которую он так и не сумел научиться контролировать к своим годам, и опасность от него исходила в первую очередь в сторону советника Саламандры.       Из окна било яркое солнце. Через пять дней наступит лето. Через пять дней Айвэ исполнится двадцать шесть лет.       Алвис вдруг замахнулся и оглушил советника одним ударом.       Айвэ рухнул на пол, и бумаги шумно рассыпались рядом. Кто-то из чиновников закричал, тут же подлетая к нему. Алвиса грубо оттолкнули в сторону и принялись помогать советнику подняться.       — Алвис, что ты творишь! — послышались вдруг голоса Элейва и Генриха. Они только-только вошли в коридор и заметили, что разговор советника с графом закончился весьма жестоко.       Горло сдавило спазмом, и мир перед глазами поплыл. Айвэ ощутил, как дыхание его отяжелело, а из носа пошла кровь. Алвис ударил его с такой силой, что в голове у него теперь звенело, и Айвэ никак не мог разобрать голоса вокруг. Лица смазались, а боль в желудке стала такая невыносимая, что его тут же стошнило на мраморный блестящий пол. Знал бы Айвэ, что один сильный удар может его сломить — ни за что не ввязался бы в разговор с Липпе.       Чиновники испуганно отпрянули.       — Расступитесь! Дайте пройти! — послышался взволнованный голос Элейва.       Он подхватил Айвэ, держа его в руках. Испачканные черной кровью губы советника пожелали что-то сказать, но тут же сомкнулись. Айвэ провалился в небытие.       — Айвэ, — позвал его Элейв, обнимая обмякшее тело. — Айвэ, очнитесь!       Вокруг него раздавались голоса: кто-то кричал и звал лекарей и стражу. Элейв отчаянно цеплялся за него, трогая ладонями его щеки и пытаясь привести в чувства, но советник не отзывался. Он обернулся на растерянного Лимбурга, надеясь попросить помощи у молодого врача, но тот выглядел настолько обескураженным, что Элейв сразу понял: друг не в силах помочь. Возможно, Генрих попросту оторопел от мысли, что всесильный советник может упасть без чувств, — ему уже было не до этого.       Не обращая внимания на людей вокруг, Элейв встал, поднимая на руки советника, и протиснулся сквозь толпу в сторону крыла, где находился лекарь. Ужас потери возлюбленного гнал его вперед, и он ловко лавировал между людьми, всячески преграждающими ему путь. «С дороги!» — кричал он, не узнавая собственный голос, и возненавидел каждый уголок этого треклятого дворца за то, что комнаты лекаря оказались так далеко.       Он ворвался в них ураганом, едва не сбив с ног маленького медбрата, и привлек к себе внимание лекаря, перебирающего инструменты на столе.       — Помогите ему! — потребовал он от сбитого с толку старого врача, но тот быстро взял себя в руки и потребовал положить молодого советника на постель. Элейв не пожелал ослушаться и был готов сделать все, лишь бы облегчить страдания возлюбленного.       Айвэ был бел, как смерть. Один удар — и он рухнул, будто хрустальная статуэтка.       — Айвэ, — вновь позвал Элейв, сжимая чужие ладони и надеясь, что его солнечный дар поможет. — Очнитесь, прошу вас.       Ослепленный страхом, Элейв все равно пытался понять, что же случилось. Может быть, Айвэ был болен? Может быть, кто-то отравил его? Или это было зелье? Но ведь Айвэ говорил, что точно проживет еще десять лет, и Элейв даже строил планы: он станет генералиссимусом и увезет Айвэ подальше, обеспечит ему спокойную жизнь, и ему никогда больше не придется пить эту гадость. Он не мог и предположить, что Айвэ соврал ему или что его предположения оказались неверными.       — Нужно вызвать рвоту, — приказал лекарь. — Внутри еще остался яд.       Элейв всеми силами желал помочь ему, но когда в палаты вбежал испуганный Генрих, дворцовый лекарь предпочел принять его помощь, а принца посадил рядом, чтобы тот не путался под ногами.       У входа в палаты уже начал собираться народ. Новость о немощи королевского советника быстро облетела нужные уши, и среди заинтересованных лиц Элейв увидел одно — это был Липпе. Растерянный, испуганный, он стоял среди остальных и не смел подойти к Его Высочеству. Он не желал убивать советника, только хотел преподать ему маленький урок и чуть припугнуть, и если бы он знал, что последует за этим — держал бы себя в руках. Как ему теперь смотреть в глаза принцу? Когда Элейв увидел его в толпе, Липпе трусливо дал заднюю и скрылся, с ужасом понимая, что если Айвэ Саламандра умрет, кровь эта будет на его руках.       — Как он? — спросил Элейв, стараясь не думать о том, сколько пар глаз теперь изучали их. Айвэ стал выглядеть чуть лучше, когда Лимбург избавил его желудок от тлетворно пахнущей рвоты.       Лекарь и его молодой помощник переглянулись.       — Ваше Высочество, — тихо начал Лимбург, невольно загораживая собой постель с бессознательным советником. Кажется, это была обязанность врачей: они всегда защищали своих пациентов, даже если те были преступниками, — не знаю, как сказать вам...       Он осекся, сглатывая. Голос его чуть подрагивал от волнения. Он склонился к Элейву, чтобы толпа не слышала его слов.       — Возможно, Айвэ Саламандра омега. Все это — признаки, что он годами принимал зелье, чтобы скрыть пол. Все омеги, которые принимают его, страдают от черной рвоты. Зелье разъедает желудок, и рвота становится черной от крови.       Спокойная жизнь, привычная всем, начала рушиться ровно после того, как Липпе позволил себе этот скользкий поступок.       — Мне об этом давно известно, — жестко заявил принц, схватив Генриха за плечи, — но я спрашивал не об этом, если твой слух тебе не изменяет.       Он отодвинул друга в сторону и сел у постели возлюбленного.       — Значит, вы знали? — опешил Генрих, а потом перешел на изумленный шепот: — Что он… Он… Но его казнят, если кто-то узнает об этом!       Элейв, и без того взвинченный до предела, был готов ответить какой-нибудь колкостью, как в дверях вдруг показался король.       Разумеется, до его ушей быстро дошла новость о слабости Айвэ, и он пришел навестить друга. Теперь Его Величество показался Элейву еще одной неприятностью, которая будет способна разрушить привычный уклад жизни: Айвэ всегда говорил, что Альвидис — последний человек, которому стоит знать об обмане, потому что это сильно ранит его, растопчет.       Элейв и Генрих вскочили на ноги, закрывая собой постель с советником.       Любопытные жители дворца столпились в дверях, тихо переговариваясь. Элейв нахмурился. Они шепотом сыпали теориями и всячески хотели уцепиться хоть за малейшую деталь, чтобы из одной искры раздуть настоящий пожар.       — Что случилось? — спросил Альвидис, и если Элейву и Генриху было необходимо утаить открывшуюся правду, то старый лекарь даже не подумал скрывать что-то от короля.       — Кажется, Айвэ Саламандра много лет принимал зелье, Ваше Величество, — поклонился он, отвечая спокойным голосом. — Он омега.       Это был конец. Свидетели ахнули, поднялся страшный шум. Альвидис побледнел.       — Омега? — спросил тихо он. Лекарь кивнул.       Альвидис замер. Казалось, этой новости он поначалу даже не поверил, и теперь он стоял, боясь пошевелиться. Нет, все это чушь. Такого не может быть. Он подошел к постели, которую преграждали Элейв и Генрих, и жестом приказал им отойти. И если Элейв остался на месте, то Генрих, виновато склонив голову, медленно отошел, не в силах противиться приказу короля. Альвидис склонился над Айвэ, пробуя его запах, и через мятные свежие листья, которые были ему так привычны, тонко пробилась сладкая медовая лакрица. Зелье, которое еще совсем недавно исторг желудок Саламандры, больше не скрывало его сути, и Альвидису стало дурно от мысли, что он уловил запах самого настоящего омеги. Он распрямился и почти испуганно приложил ладонь ко лбу, тяжело дыша.       Поверить во все это он не мог, однако жителям дворца в миг стало все понятно.       — Омега!       — Айвэ Саламандра омега!       — Это невозможно!       — Кто стоит за ним? Кто ему помогал? Омегам не хватит ума заниматься политикой!       — Не несите чуши! Не сосчитать, сколько пользы он принес Адалонии! Достоверно известно, что связей с Далматией у него нет!       — Закон требует казнить любого, кто использует зелье! Ваше Величество, вы должны призвать его к ответу!       — Он много сделал для Адалонии, смягчите наказание!       Гул десятка голосов союзников и противников заполнил палаты, и Альвидис, потрясенный этой ложью, пошатнулся. Он думал, что умеет разбираться в людях и ни за что не позволит лжецам управлять собой, и если он ждал обмана от свиты, то точно не от друга. Они были вместе слишком много лет, чтобы у Альвидиса была хоть одна причина не доверять ему. И чем это доверие обернулось!       Руки его задрожали. Отец умер от такого омеги, как Айвэ. И, зная это, тот все равно притворялся альфой. Айвэ Саламандра — чудовище.       — Позовите стражу, — приказал он не своим голосом, чувствуя, как сдавило горло. — В темницу его.       — Я не позволю тебе, Альвидис! — восстал против него Элейв, стиснув кулаки. — Я не позволю.       Его Величество процедил сквозь зубы:       — Я запру его в тюрьме, но если ты сейчас не отойдешь, я казню его без суда. И тебя, как сообщника.       Был ли это блеф, или Альвидис действительно был готов казнить любого, кто был связан с предателем, но Генрих вдруг привлек к себе внимание принца и положил руку ему на плечо.       — Не рискуйте, — одними губами попросил он. — Его не убьют, если вы не станете мешать аресту.       Элейв поколебался, но все же ему пришлось отойти. Он видел, как один из солдат набросил руку Айвэ себе на плечо и поволок его в сторону темниц. Альвидис приказал оттащить Элейва из палат лекаря — так принц и советник разлучились.       Секрет, оберегаемый так долго, распространился со скоростью чумы по всему дворцу, и на следующий день не осталось человека, который не знал бы, что великий королевский советник, один из первых людей королевства и самый талантливый юноша молодого поколения — всего-навсего омега.       Это конец.       Все их планы, стремления и надежды — все рухнуло в один миг, и Элейв не знал, что ему сделать, чтобы помочь. Как вызволить его, куда спрятать? Он обладал определенной властью, но ее было недостаточно, чтобы отменить приказ короля. Он был бессилен.       — Ваше Высочество, — привел его в чувства тихий голос Генриха. Элейв не помнил, как тот довел его до покоев, но они теперь сидели друг напротив друга.       Генрих был потрясен этой неожиданной новостью, которую надо было знать давно, но которая потерялась, выскользнула, спряталась. Сейчас, узнав эту правду, казалось, что она была так очевидна, так близка! Как можно было этого не понять? О, как ловко Саламандра водил всех за нос!       — Вы знали об этом. — Генрих не спрашивал — утверждал, ибо невозможно не знать этого, находясь в столь тесной интимной связи.       — Знал, — отозвался принц и зажмурился, словно от сильной головной боли. Он не хотел говорить об этом. Какой в этом был толк? Теперь об этом знают все, и стоит Айвэ очнуться, как над ним будет вершиться суд, а дальше — смертная казнь. — Ему нельзя в тюрьму, у него течка через несколько дней. Его же там...       Правда не должна была раскрыться сейчас.       Элейв закрыл лицо руками. Что ему теперь делать? Идти к Альвидису и молить пощадить Айвэ? Не сейчас, когда тот на взводе. Угроза казнить Айвэ, если Элейв вздумает сопротивляться, все еще пугала его. Идти в тюрьму и следить, чтобы с Айвэ не обращались дурно? Альвидис будет в ярости. Оставалось только сидеть здесь и ждать, когда король успокоится. А там можно будет просить.       — А как же Алвис? — подал снова голос Генрих. — Он наверняка сейчас места себе не находит. Я уверен, он не хотел, чтобы все случилось... так.       Элейв отнял руки от лица и тяжело посмотрел на Генриха, разочарованно и обессиленно.       — Я приказываю выслать его обратно на Юг. Я больше не желаю видеть его во дворце.