Стервятник

      Айвэ очнулся на холодном каменном полу убогой тюремной камеры. Через решетки проникал тусклый свет факелов, а в пустом коридоре эхом раздавались голоса скучающих солдат, в обязанности которых входило не только охранять преступников, но и следить за тем, чтобы те не дебоширили, не ломали клетки и не слишком громко проклинали корону, посмевшую упечь их в это темное место.       Айвэ открыл глаза и ощутил вдруг, как горло неприятно сдавило от пейзажей, которые он предпочел бы никогда не вспоминать: грязная, провонявшая гнилой соломой и дерьмом, камера рождала отвратительный тошнотворный запах, от которого советнику вновь стало дурно. Едва он приподнялся на локтях, как его снова стошнило желчью и черной кровью. Его определили не просто в камеру, а в самую худшую из всех, какую можно было найти.       Молодые солдаты, стоило только услышать им шевеление в клетке советника, решили его проведать. Они с легкой неловкостью наблюдали за тем, как Айвэ корчился в углу, желая избавиться от тянущей желудок боли, и когда тот закончил, старший из них постучал ключами по решетке, заставив Айвэ обернуться и вытереть губы некогда белой манжетой.       Это было всего лишь предупреждение. Солдаты вернулись на свои места, когда поняли, что новый пленник не учиняет беспорядков, а лишь давится собственной кровью, и продолжили разговаривать о своем.       Айвэ оперся спиной о решетки. Не было никакого иного предположения: он потерял сознание, а черная рвота открыла всем правду. Его, аристократа, не должны были отправлять в это убогое место — это означало лишь, что Альвидис ощутил себя преданным настолько, что выбросил некогда лучшего друга в гнилую канаву, совсем не думая о том, что с ним будет дальше.       Он не знал, отчего ему стало так дурно. Он надеялся, что приступы будут редкие и что проживет он ровно столько, сколько себе отмерил. Притянув ноги к груди, он обнял их, раздумывая о том, что же ему теперь делать. Ему не приходило в голову, что вся его жизнь может рухнуть из-за Липпе, вздумавшего прилюдно махать кулаками: сколько было вариантов — а сбылся тот, который нельзя было даже предугадать.       Ранним утром, когда в пять часов происходила смена караула, около решетки вдруг возник Генрих Лимбург. Он осторожно оглядывался по сторонам, выискивая нужного человека, и когда его взгляд упал на Айвэ, он тут же припал к клетке.       — Наконец-то я нашел вас, — шепотом торопливо заговорил он, и Айвэ в легком замешательстве поднял голову. За ночь он так и не сомкнул глаз, и стоило только ему податься навстречу Генриху, как он едва не потерял равновесие. — Не вставайте. Вам нельзя.       Айвэ ожидал увидеть перед собой Элейва или хотя бы Анри, но не Генриха.       — Что вы здесь делаете? — спросил Айвэ, цепляясь за решетку.       — Я подкупил стражу, мне дали три минуты, — ответил Генрих и протянул Айвэ небольшой сверток, одними губами попросив спрятать его подальше от солдатских глаз. — Я пришел сказать, что увез вашу семью и слуг в свое поместье. Вы можете не беспокоиться о них.       Айвэ облизал сухие губы, и Генрих впервые за много лет увидел проблески неподдельной благодарности, мелькнувшей на белом лице, и каплю растерянности. Саламандра не ожидал подмоги со стороны Лимбурга, даже если и пытался теперь скрыть это. Генрих мельком взглянул на некогда роскошный костюм, обвалянный в грязи и измазанный кровью, и осознал, в каком плачевном положении теперь находился бывший советник, которого король особым указом уже отстранил от службы.       — Скоро отдадут приказ обыскать Свеллендэм и Эдельфейд, — продолжил Генрих. — Обыщут все от крыши до фундамента. Его Величество полагает, что за вами есть еще преступления.       Айвэ весь напрягся, как будто Генрих попал в самое его больное место. Саламандра стиснул зубы, и Генриху подумалось, что тому было что скрывать.       — Я завернул вам немного лекарства, — закончил он. — Оно не поможет при вашей... проблеме, но на время облегчит боль. Я не в силах сделать для вас больше.       — Спасибо вам, — тихо поблагодарил его Айвэ. — Пожалуйста, позаботьтесь об Аароне и моем сыне. Я не могу просить вас о большем.       Генрих снял теплый плащ и сунул его в руки Айвэ через решетку.       — Не сидите на холодном, — попросил он тихо, а затем метнулся прочь, убегая.       Айвэ теперь держал в руках плащ, поражаясь той заботе, которую получил совершенно неожиданно. Сейчас, в конце мая, никто уже не носил плотной верхней одежды, а это значило только одно: Генрих специально прихватил с собой что-то теплое, чтобы Айвэ не застудился. Граф был настолько искренен в своей заботе, что Айвэ не стал думать, будто им двигал исключительно приказ Элейва. Он наверняка по собственной воле спустился в эту зловонную яму, решив позаботиться об Айвэ, и даже такая небольшая помощь невероятно тронула сердце узника.       Айвэ развернул сверток и обнаружил, что Генрих принес ему не только лекарство, но и немного вяленого мяса, хлеба, воды и пять вареных картофелин — это была единственная пища, которая помогла бы продержаться Айвэ дольше и не испортилась бы преждевременно.       Ранним утром, как только король проснулся в постели, он с горечью обнаружил, что все это не было сном. Вчерашний день прошел как в тумане, и после прерывистого неспокойного сна ему никак не стало легче. Сначала в мыслях он пытался оправдать Айвэ, затем принялся обвинять, даже жалел, но наконец понял, что обман — есть обман, и никакого оправдания этому быть не может. С юношеских лет он помнил рядом с собой этого мальчишку из Далматии, и тем труднее было ему теперь поверить, что все эти щекотливые разговоры между альфами, фехтование, в котором Айвэ был так плох, скачки, громкие победы в турнирах, совместная охота — все это ложь. Альвидис не мог поверить, что все это время рядом с ним был омега, всего лишь слабый омега, лжец и предатель.       Когда он прибыл в кабинет, сонный и злой, Элейв стоял у его дверей уже не первый час и снова ждал аудиенции. Вчера Альвидис ему отказал, и вид младшего брата, так настойчиво желающего обелить Айвэ, снова заставил его раздраженно нахмуриться. Он вошел в кабинет, а Элейва так и оставил стоять у дверей, не желая слушать, как тот будет оправдывать Айвэ и всячески его защищать. У Саламандры и так было слишком много защитников: чиновники, военные, жрецы — не все, и даже не половина, и даже не четверть, но многие из них встали на его сторону и теперь бесконечно написывали королю с просьбами быть милосерднее.       Элейв простоял у кабинета Альвидиса еще два с половиной часа, прежде чем его наконец пустили.       — Альвидис, — начал тут же Элейв, упирая руки в стол, — ты не можешь так поступить. Он столько лет посвятил Адалонии! Ты не можешь казнить того, кому отец завещал титул советника.       Альвидис поднял на него взгляд.       — Он ведь твой друг. Тебе так важно, чтобы человек, который столько лет провел с тобой, был альфой? Разве ты в самом деле можешь его казнить?       — Хватит указывать мне, что я могу делать, а что не могу, — пригрозил ему Альвидис. — Я король, и только я решу, что мне с ним делать.       Альвидис редко называл себя королем и редко указывал остальным, как с ним следует себя вести. Элейв понял, что перегнул.       — Брат мой, — начал спокойнее он, — я знаю, что он совершил ужасный поступок, но он не должен находиться в холодной камере в обществе настоящих преступников. Вспомни, сколько он сделал ради Адалонии, для нашей семьи, для тебя. Он помог Питеру и Лилиуму встретиться тогда, ты помнишь? Он сделал намного больше, чем должен был, чтобы искупить свою вину. Не губи его. Позволь ему сначала хотя бы принять помощь лекаря в теплой спальне, а потом суди.       Альвидис закрыл лицо руками, не зная, как еще ему скрыться от уговоров брата. Как бы ни были противоречивы его чувства, сердце его болело от обиды и горя: ему хотелось, чтобы Айвэ признал свою вину, чтобы загладил проступок, объяснился, и вместе с этим понимал, что ложь однажды — ложь навсегда. Айвэ даже женился на омеге — на омеге, будучи омегой сам! Это все была ужасная грязь, и Альвидис подумал: Айвэ так желал должности, что пошел и на это? На что еще он пошел бы, будь у него время? До какого дна он опустился бы, лишь бы не быть пойманным?       — Я пошлю в его дома солдат. Если они найдут хоть одно письмо из Далматии, твоему ненаглядному Саламандре не жить. Я знаю закон, и если окажется, что за ним есть еще хоть один проступок, даже самый мелкий, я казню его без суда, как требует закон. — Он взглянул на напрягшегося Элейва. — Если ты хочешь, чтобы у него появился шанс на помилование, иди в его дом и докажи, что он безупречно чист и верен мне.       Элейв поклонился и покинул кабинет. Он немедленно вскочил на коня и стремглав бросился в Эдельфейд, у ворот которого уже собрался клокочущий народ.       Новость об открывшейся правде уже облетела столицу. Одно упоминание зелья вселяло ужас и интерес: в прошлый раз зараза, которую распустил его владелец, унесла множество жизней, в том числе и покойного короля. Крики шумной толпы, не понимающей истины, так резанули по сердцу Его Высочества, что он был готов затоптать каждого, кто захочет преградить ему путь. К счастью, самый известный конь королевства одним только топотом копыт сумел припугнуть шумящих, и уже совсем скоро Элейв вихрем влетел в ставшие родными комнаты.       В Эдельфейде ничего не нашли. Элейв и не надеялся, что Айвэ станет хранить здесь по-настоящему важные вещи — это была столичная усадьба, которую он не любил, и даже когда солдаты перевернули все вверх дном, здесь не оказалось не только личной переписки с кем-нибудь из Далматии, но даже намека на ее существование. Перевернули шкафы, вытрясли комоды и ящики — и ничего. Когда солдаты вышли из Эдельфейда ни с чем, толпа, ожидавшая хоть ареста, хоть клочка бумаги, снова зашумела, взволновалась и принялась спорить, в самом ли деле Айвэ Саламандра была предателем, раз в его доме не оказалось ни одной улики. Ни с чем отряд двинулся в Свеллендэм.       Элейв шел среди них первым. Он не верил, что Саламандра был чист — такие люди не могут не совершить ни единого греха, находясь на таком высоком посту. Элейв давно принял решение не лезть в тайны возлюбленного, оставив его работу на его совести, и если у него и были страшные грехи на душе, Его Высочество предпочитал бы никогда не узнать об этом. Ему хватало одного только осознания, что Айвэ не причинит зла Танистри и Адалонии, — а до остальных ему не было дела. Он знал, что Айвэ грешен, и он мирился с этими грехами, но если им было хоть одно доказательство, он желал добраться до него первым, чтобы навсегда избавиться от него.       Когда ближе к вечеру тринадцать лошадей добрались до дома, который всего два дня назад был для Элейва теплым приютом, дурное предчувствие неприятно кольнуло ему душу. Принц попытался заглушить эту тревогу, но когда солдаты выломали дверь в поместье, он понял, что здесь обыск будет проходить с особенной тщательностью: семья Саламандр, совершая побег, оставила после себя беспорядок, который навел некоторые умы на определенные мысли. Денег и золота не брали — только одежду на первое время.       К счастью, Элейв лучше других знал, что самым надежным местом в этом доме можно было считать спальню хозяина дома. Там хранилось все то, что Айвэ желал уберечь от чужих глаз, и Элейв, приказав искать в других комнатах, сам первым делом поднялся наверх, делая вид, будто выбрал для себя эту комнату совершенно случайно.       Родные покои показались ему такими же, какими были всегда: здесь было прибрано и Элейв опустил взгляд на постель — еще утром он проснулся здесь и думал, что всегда будет счастлив. Сердце вдруг охватила страшная тоска: как раньше уже не будет никогда. Это было то чувство утраты, которое точило ему душу и отравляло ее, и чем сильнее становился этот яд, тем чаще он ловил себя на мысли, как был ему омерзителен мир, в котором Айвэ был преступником только оттого, что родился омегой.       Он не был готов потерять возлюбленного. Он рванул к столу и принялся разгребать все те бумаги, что хранились в ящиках: у него не было времени разбираться с каждой из них, потому он сжег все разом, стряхивая пепел с рук в камин. Он обыскал каждый шкаф и каждую полку, но не было ни писем, ни дневников, и он хотел бы уже приняться за личную библиотеку Айвэ — в конце концов, меж страниц могло храниться что-то важное, — когда в спальню ворвались стражи, уже закончившие со своей работой в соседних комнатах.       — Мы ничего не нашли, Ваше Высочество, — обратились они к нему. — У вас есть что-нибудь?       Элейв покачал головой.       — С вашего позволения, мы проверим и эту комнату, — вопреки ответу принца произнес глава отряда.       Не стоило удивляться их недоверию: многим было известно о тесной дружбе принца и Айвэ Саламандры, и многие понимали, что Элейв — лицо заинтересованное. Они и в прошлый раз не поверили ему — перепроверили за ним в Эдельфейде, чтобы ничего не упустить.       Элейв решил дождаться, когда они закончат, и спорить не стал. Ему пришлось проглотить это неуважение, которое проявили солдаты, но он был готов стерпеть все, чтобы убедиться, что они ничего не найдут. Минуты, прошедшие в молчании, показались ему бесконечно долгими, пока солдаты не принялись скидывать с полок книги, которые стоили целое состояние.       — Ну книги-то зачем, — поморщился Элейв, чувствуя ужасное противоречие от мысли, что бравые адалонские солдаты так грубо обошлись не только с напечатанными на станке сочинениями, но и написанными от руки. Все это выглядело как варварство.       Когда книги с грохотом попадали на пол, их принялись пинать ногами, перекидывать туда-сюда, как будто надеясь, что если обойтись с ними погрубее, то из страниц попадают письма из вражеских земель. Взгляд Элейва ухватился за неприметный дневник в кожаном переплете, и он наклонился, поднимая его.       Отчего-то эта вещь показалась ему знакомой, и когда он открыл его, он весь похолодел: почерк отца, размашистый, немного неряшливый и округлый, бросился ему в глаза. Между сложенных страниц Элейв обнаружил письмо и, повинуясь тревожному чувству, раскрыл его. На бумаге остались круглые сморщенные пятна — Айвэ плакал, когда писал его.       «Дорогой Питер,       я знаю, что между нами сейчас все плохо. Я хочу объясниться с тобой и все рассказать. Я не знаю, какой будет твоя реакция, и, признаться, видеть ее не хочу. Я пишу это письмо и надеюсь, что отдам его тебе, что ты прочитаешь его дома, что справишься со своими чувствами, какими бы они ни были, и тогда мы поговорим, если ты того захочешь.       Тяжесть груза, который я храню в своей душе, невыносим настолько, что если я не поделюсь им с тобой, я сойду с ума. Иногда я думаю, что готов покончить с собой, потому что эти тайны делают мою жизнь невыносимой, но тогда я вспоминаю, что у меня есть ты и Альвидис. Из уважения к вам, моя друзья, я живу на этом свете, и оттого мне так тяжело писать эти строки. Я прошу тебя принять все, что я тебе скажу, и не судить меня.       Мне очень жаль, что я не попал на твою свадьбу. Ты знаешь, что я желал и желаю тебе бесконечного счастья с твоим возлюбленным. Ты должен знать, что не было меня не потому, что я не хотел быть твоим свидетелем, а потому, что я совершил ужасный поступок и получил за него наказание. Я смиренно благодарю судьбу за то, что она милостиво сохранила мне жизнь, потому что иным такого счастья не дано. Я совершил государственную измену, и когда я пишу эти слова, я понимаю, с каким презрением ты, должно быть, теперь думаешь обо мне. Если бы ты дал мне возможность защититься, я бы сказал, что я никогда не был Адалонии противником и зла ей никогда не желал. Я предал Танистри вовсе не потому, что они обидели меня, хотя и понимаю, как глупо звучат эти строки теперь, когда я во всем тебе признался.       Моя жизнь, Питер, сплошной обман. Во мне нет ничего настоящего — все притворство, и даже суть моя фальшива. Я родился омегой и уже много лет скрываю это. Я знаю, как тебе, наверное, неприятно думать, что я учился с тобой и дружил, что обманывал и что использую зелье, которое использовать запрещено. Прости меня, Питер, что тебе приходится все это читать.       Если бы ты дал мне оправдаться, я бы рассказал тебе, как тяжело мне было весь этот год. Не пойми меня неправильно, но у тебя любовь, у Альвидиса — корона. Мне не было места среди вас, мы друг от др...»       — Что там? — донеслось вдруг до ушей Элейва. Он медленно поднял растерянный взгляд на главу стражи. — Вы что-то нашли?       Элейв был бледен, бледен настолько, что это не укрылось от солдат, которые, подобно ищейкам, рыскали теперь по комнате, обыскивая каждый угол.       Глава стражи потянулся и уже взялся за письмо, надеясь вырвать его из чужих рук, как оно вспыхнуло вдруг и рассыпалось пеплом.       — Там ничего нет, — сказал Элейв сухо, чувствуя, как у него кружится голова. — Это письмо о личных делах советника. К Адалонии оно не относится.       Солдаты переглянулись. Они ему не поверили. Элейв стоял перед ними, не готовый к тому, что прочитал, и удар для него был такой силы, что он едва мог стоять на ногах. Он вышел из комнаты, почти выбежал, но куда шел — не знал. Подальше отсюда. Подальше.       Он оказался на улице, и летний теплый воздух не придал ему сил, а только сильнее ослабил. Он обессиленно сел на ступени Свеллендэма, и дыхание его было тяжелым, как будто он оставался в сознании через силу.       О чем думать — он не знал. Он раскрыл дневник, и когда увидел почерк отца, стиснул зубы, чувствуя, как наворачиваются слезы. Он думал, что после смерти отца дневник потеряли, а он все это время хранился здесь, в Свеллендэме, так близко. Последняя запись была сделана за два дня до его смерти. Элейв провел ладонью по сухим страницам, и в груди тяжело заныло. Горечь потери снова охватила его.       Элейв принялся читать. Дневник был новый — Эрнест успел заполнить только два месяца. Он писал о самых обыденных вещах: о сыновьях, об охоте, о погоде. В то время не случалось ничего такого, что требовало бы излить душу, но чем дальше читал Элейв, тем тревожнее становились записи.       Отец знал о предательстве. Он сообщал, что Айвэ продал Далматии сведения об урожайности полей Южного округа — не слишком уж важные бумаги, но он получил за них деньги и готовился отбыть на них в Далматию. Отец писал, как сильно был разочарован в Айвэ и как сильно когда-то любил его, и, читая эти строки, Элейв чувствовал то же самое. Презрение разливалось в его душе, как яд, и он не знал, какое оправдание можно было придумать такому гнилому бесчестному поступку.       «Хочу казнить его. Не могу простить», — писал отец. — «Но Лилиум просит пощадить. Сказал даже, что стоит написать указ и дать должность. Не хочу делать этого».       А дальше, через несколько дней:       «Болею. Лилиум все еще просит подписать указ. Подписываю с болью в сердце. Если бы мой сын не заступался за него, я бы казнил. Не знаю, как буду смотреть в глаза этому мальчику, когда поправлюсь. Не верю, что предатель не предаст еще раз. Лилиум говорит, что все будет хорошо».       Последняя запись была сделана слабой рукой. «22 мая, 1186 год». Отец умер двадцать четвертого. Он тогда лежал с сильным жаром и очень тяжело дышал, словно через силу.       «Совсем плохо. Вижу, что все теряют надежду и не верят, что мне станет лучше. Сам тоже не верю. Боль в груди такая, что иногда плачу. Попрощался с Нинель, а с детьми — не могу». — Элейв зажал рукой рот и тихо заплакал. Буквы перед глазами поплыли. — «Они видят меня таким, скоропостижно умирающим, но я не хочу, чтобы в последние часы моей жизни они плакали и жалели меня. Я хочу, чтобы они запомнили меня веселым Эрнестом, сильным королем и любящим отцом. Лилиум давно знал и давно отгоревал свое. Как быть Элейву и Альвидису — не знаю. Хочу думать, что они были довольны иметь такого отца, как я. Много думаю о жизни».       Элейв тихо застонал, как раненое животное. Читать все это было невыносимо. Рана, только-только зажившая, открылась вновь, и ему показалось, что не было сейчас на свете человека несчастнее, чем он.       «Не все мои решения были разумны», — писал Эрнест. — «Но я хочу верить, что был хорошим человеком. Хочу думать, что мои дети возьмут с меня пример и будут честными и добрыми людьми. Думаю, что поступил правильно, когда позволил Лилиуму выйти за Питера. Скоро придет ответ от Лоана. Жизель, говорят, закрытый и скромный человек, как Альвидис. Может быть, они будут счастливы. Своим детям и всем людям на свете я желаю только счастья. Как жаль, что Элейв еще слишком мал, чтобы я позаботился о его судьбе. Ужасно думать, что в шестнадцать лет он останется без отца. Нинель обещал, что позаботится о нем. Я ему верю».       Элейв не знал, как Айвэ заполучил этот дневник, и не знал, отчего скрывал его. Хотелось думать, что делал он это не только оттого, что желал скрыть свое преступление. Айвэ не был бездушным человеком.       «Не знаю, что будет с тем мальчиком. Лилиум просит за Айвэ. Говорит, возьмет под свою ответственность все, что случится дальше. Может быть, он действительно усвоил урок — я не знаю. Нужно послать Анри, чтобы вызволить его. Не верю, что делаю это. У предателя теперь должность, которой он не заслуживает. Советник. Что он может насоветовать Альвидису — не знаю. Я бы сам пошел и допросил его еще раз, но ходить не могу. Прикован к постели, как старик. Сильный жар».       Буревестник смиренно подошел ближе и склонился над Элейвом, мягко боднулся носом ему в плечо, сочувствуя хозяину. Элейв приобнял его, чувствуя, что никто больше не может его утешить, кроме молчаливого коня.       «Может быть, это моя последняя запись. Хочу верить, что после моей смерти никто во дворце не станет рыться в моих воспоминаниях, и этот дневник передадут моим детям.       Альвидис. Я знаю, что ты отличаешься от Танистри, но ты навсегда мой сын, кто бы ни клеветал на тебя. Ты мой сын. Ты Танистри. Знаю, как тяжело тебе приходится. Помни, что у тебя есть твои братья, у тебя есть Нинель. Неси себя гордо и будь хорошим справедливым королем. Всегда поступай по совести. Береги свою семью и свой народ. Тебе предстоит сложное бремя. Я знаю, что ты не создан править, но ты старший сын, и это твоя доля. Мне больше некому оставить корону. Всегда помни, что наши боги завещали нам быть честными и милосердными людьми.       Лилиум. Я знаю, что ты давно предвидел мою смерть и мои последние тебе слова. И все равно скажу. Береги Адалонию и своих братьев. Тебе дано больше, чем им, поэтому присмотри за ними. Следи, чтобы они не ссорились и чтобы оба вели себя достойно. Не используй свой дар никому во вред. Будь добрым и сострадательным человеком, будь милосерден к тем, кто твоего дара не имеет. Люди делают ошибки, и твои братья тоже будут. Предотврати это. Помни, что ты наследник богов на земле, и люди для тебя — не рабы, а твои подданные и твоя паства. Направляй тех, кто будет рядом с тобой, но не возгордись от своего дара.       Элейв. Я вижу в тебе...»       Элейв оторвал взгляд от страницы, чувствуя, что ему не хватает мужества прочитать дальше. Ему пришлось собрать в кулак всю свою волю.       «Элейв. Я вижу в тебе благородство воина. Я знаю, как ты стремишься защищать нашу родину. Я знаю, что ты мечтаешь о дальних странах и что дворец для тебя мал. Но помни, что война — это всегда только потери и боль. Не рвись на войну раньше времени, но всегда будь готов к ней. В мире много людей, которые хотят присвоить чужое. Ты чужого не бери, но и свое не отдавай. Помни о кодексе чести, помни о своей семье. В мире есть много вещей, которые стоит защищать, и я знаю, что за свое ты будешь сражаться до последнего. Будь мудр и сдержан. Всегда держи голову холодной».       Элейв еще недолго смотрел на записи отца и наконец закрыл дневник, прижимая его к груди. Сквозь боль пробивалась радость: услышать последние слова и напутствия отца, умершего много лет назад — это благословение, и какое бы оно ни было болезненное, какие бы жгучие слезы ни вызывало, Элейв принимал его с благодарностью. Слова отца очистили его душу, как родниковая вода, и Элейву показалось, будто только теперь он наконец сумеет по-настоящему отпустить ту боль, которая поселилась в его сердце после скоропостижной смерти Эрнеста. В душе поселилось облегчение. Эта глава его жизни была наконец закрыта.       Он просидел так еще очень долго, пока солдаты наконец не покинули дом ни с чем. Они разворотили Свеллендэм до основания, и Элейв знал, что даже старые книги, древнейшие ценнейшие рукописи из библиотеки Танистри, теперь валялись на полу, растоптанные, измятые, развалившиеся пополам. С вещами Айвэ не церемонились.       — Вы что-то прочитали? — спросил один из солдат, глядя на дневник, и Элейв уловил в его голосе подозрение. — Извините, но мы здесь по приказу Его Величества. Мы должны проверить это.       — Не смей, — ответил ему Элейв, поднимая на солдата суровый взгляд. — Не смей.       Пока Элейв был в Свеллендэме, Генрих Лимбруг осторожно прокрался в комнату Алвиса. Тот, хмурый и обессиленный, сидел в кресле, наблюдая за тем, как прислуга собирает его многочисленные костюмы в сундуки и велит загружать их в повозки. Генрих взглянул на часы — почти полночь. Для Алвиса было привычно не спать в такое время, но теперь казалось, что он отдал бы все, чтобы оказаться в постели.       Генрих молча сел рядом. Он отдавал себе отчет, что оказался единственным, кого в этой истории незаслуженно, как он полагал, наградила судьба: Аарон теперь скрывался в его доме, благодарный за заботу, а о большем Генрих и мечтать не мог. Алвис же потерял все, что имел, а сам Элейв теперь метался из угла в угол, пытаясь спасти возлюбленного.       — Зачем ты это сделал? — спросил тихо Генрих, взглянув на друга. Мимо прошел высокий слуга, упаковывая последние вещи некогда приближенного к принцу Липпе.       Алвис тихо вздохнул.       — Я не хотел этого, — слабым голосом начал он. — Я не думал, что все так обернется. Я хотел только припугнуть его, но я не знал, что он окажется настолько…       Он замолчал. Подобрать нужное слово было нелегко.       — Настолько ослабленным, — закончил он наконец, и Генрих опустил взгляд. — Он всегда казался мне несокрушимым, как скала, способным выстоять против чего угодно. Я никогда не думал, что он в самом деле человек. Что его можно убить. Я не хотел этого.       Генрих хотел что-то сказать и даже открыл рот, чтобы утешить друга, как Алвис вдруг поднялся на ноги, не желая слушать.       — Даже не уговаривай меня идти просить прощения, — сказал он дрогнувшим голосом. Генрих тяжело вздохнул. Алвис считал, что плакать — это не по-мужски. — Он не простит меня. Я видел, как он смотрел на меня. Он не простит.       Генрих промолчал. Элейв может и был безмерно добр, но Алвис действительно перешел ту черту, которую не имел права переступать.       — Я желаю тебе удачи, друг мой, — поднялся следом за ним Генрих. — Юг не такое плохое место, с твоей-то находчивостью ты сделаешь там себе целое состояние. Может быть мы и не всегда были по одну сторону, но я искренне дорожу тобой, Алвис, и всегда буду рад повидаться. Пиши мне почаще.       Он поклонился, взял в руку трость и покинул комнату, оставив Липпе одного. Тот, едва сдерживая слезы, со всей злостью пнул кресло, давая себе последний шанс выразить отчаяние, а затем, когда прислуга заявила, что экипаж готов, послушно покинул дворец, не найдя в себе силы даже в последний раз окинуть его взглядом.       В два часа ночи, пока дворец спал, Элейв въехал на территорию тюрьмы. Когда он оказался внутри, в нос ударила отвратительнейшая вонь, и Элейв едва не закашлялся. Он никогда не бывал в тюрьмах, хотя и знал, что Айвэ часто проводил здесь допросы. Заключенные не спали: солома вместо постели не позволяла долго нежиться.       Он нашел Айвэ среди других преступников по окружившему его свисту. Те, кому не повезло оказаться здесь по милости Саламандры, издевались над ним, протягивали ему кость и подзывали, как собаку, осыпали бранью, пытались кинуть в него комком грязи с соломой. Клетки чистили очень редко, разве что убирали трупы, и теперь, оказавшись по другую сторону камер, Айвэ стал желанной добычей для тех, кому некуда было выплеснуть бессильный гнев. Саламандре повезло оказаться в одиночной камере, и это было его единственным спасением. Одни только боги знают, что сделали бы с ним — с человеком, который некогда единолично выносил приговор каждому из них.       Когда Элейв увидел возлюбленного, он ощутил в себе такое противоречие, что на мгновение замер. Айвэ сидел в углу, закрыв глаза, и укрывался плащом Генриха, который Элейв тут же узнал по вышитому гербу Лимбургов. Бывший советник всячески сохранял присущее ему достоинство и не позволял брани очернить себя, не отвечая на нее даже взглядом.       Элейв все еще любил его. Какое бы сильное ни было разочарование, он не мог заставить себя в миг отказаться от всей той радости, которую он испытал рядом с Айвэ. Элейв стиснул зубы, призывая все свое мужество. Предстоял самый тяжелый разговор в его жизни.       Голоса заключенных утихли, стоило им увидеть принца в этом зловонном проклятом месте, и Айвэ, заслышав эту тишину, поднял голову, решая разузнать, отчего наконец стихла брань. Только он заметил Элейва, как тут же подорвался, припадая к решетке. Он улыбнулся, счастливый увидеть лицо любимого, но радость его тут же померкла — взгляд голубых глаз смотрел тяжело и печально, как будто в самом деле видел перед собой преступника.       «Нашел?» — испуганно мелькнуло в мыслях Айвэ, и плечи его невольно напряглись.       Элейв приказал одному из стражников дать ключи, и когда тот отказал, ссылаясь на приказ короля, Его Высочество с угрозой произнес:       — Выдели нам уединенную камеру на час. Иначе я лично позабочусь о том, чтобы ты поменялся с ним местами, — кивнул он на Айвэ. Страж замешкался, а потом вдруг отчего-то понимающе усмехнулся, полагая, что Элейв пришел для того, чтобы поразвлечься с таким необычным омегой. Он открыл камеру ржавым ключом и выпустил Саламандру, который теперь был истощен и измотан, едва держась на ногах. Рука Элейва сама собой потянулась, чтобы помочь ему, но он тут же себя одернул.       Их отвели в уединенную камеру на другом конце тюрьмы: там держали особенно опасных преступников, и совсем недавно Саламандра кого-то допрашивал здесь — какая ирония. Когда они остались одни, Айвэ напряженно прошел внутрь, а Элейв медленно запер за ними дверь на ключ.       Теперь они были одни. Элейв поднял дневник отца, демонстрируя его Айвэ. В свете факелов он заметил, как тут же побледнел Саламандра — не просто побледнел, а весь как будто умер прямо здесь. Он никогда не видел, чтобы кто-то испытывал страх такой силы. Айвэ стоял перед ним, как испуганная лань, и не мог двинуться.       Они так и молчали, пока Элейв, понимая, что первым Айвэ не заговорит, не спросил:       — Будет какое-то объяснение?       Айвэ мелко заколотило. Он сделал шаг назад, будто желая скрыться в сумерках камеры, и весь вдруг стал таким ничтожным и таким слабым, как будто вся та сила духа, что была ему присуща, испарилась перед лицом этого ужаса.       — А письмо... — тихо произнес Саламандра, и Элейв не узнал его голоса.       — Я прочитал, — ответил он сухо. — И сжег его.       Оба снова замолчали. Айвэ не знал, что ему сказать, да и стоило ли вообще? Элейв же терпеливо ждали хоть чего-нибудь.       — Тогда зачем вы пришли? — спросил Айвэ наконец. — Какие объяснения вы хотите? Вы и так все знаете.       Элейв стиснул зубы. И снова Айвэ не отпирался — как тогда, в подземелье, когда Элейв раскрыл его суть. Он снова боялся и снова дрожал, но стоял лицом к лицу с судьбой, которая была ему уготована.       — Объясните мне. Объясните, зачем это сделали, — потребовал Элейв. — У вас было все, о чем вы могли мечтать! Как вы могли предать! Почему вы — вы! Кто угодно способен на предательство, кроме вас!       Губы Айвэ были ледяные. Элейв кричал, а он слушал и сделать ничего не мог.       — Вы не поймете меня, — ответил он печально. — Даже если я расскажу, вы не поймете меня.       Элейв сжал кулаки. История любого предательства — это всегда оправдания, личные и часто очень прозаичные презренные мотивы. Что там можно не понять?       — Говорите, — ответил Элейв. — Сомневаюсь, что у вас были особые мотивы, которые я понять не в силах.       У Айвэ наконец кончились силы. Он оперся спиной о стену, закрывая глаза и надрывно вздыхая. Весь этот разговор давался ему ужасно тяжело.       — Тогда слушайте, — начал рассказывать бывший советник голосом, далеким от его обычного, твердого и властного. — Мне было четырнадцать, когда я прибыл в Адалонию. Я был намерен учиться и добиться больших успехов. Меня не пугало, что я рано умру — это была малая плата за жизнь, которую я получил. Я нашел друзей, Питера и Альвидиса, и очень к ним привязался. Но шли годы, и какой бы я ни был умный и прилежный ученик, всем было очевидно, что по-настоящему хорошей жизни у меня не будет. Я иностранец и всегда будут им в умах адалонцев. Никто не стал бы в самом деле давать мне должность.       Он смотрел перед собой, погрузившись в воспоминания, и голос его стал тихий, размеренный и слабый. Он будто снова вернулся в свои юные годы.       — Но тогда я думал, что это все не важно. Ведь друзья всегда остаются друзьями? Я верил, что в самом деле король станет дружить с невесть откуда взявшимся иностранцем. Почему-то верил. Первым начал отдаляться Питер — он таскался за Лилиумом, как собака, и больше ничего не видел. У него было вполне определенное будущее: сын Анри, кадет. Тогда всем было очевидно, что он еще и женится на Лилиуме. Альвидиса же начали готовить к будущему правлению. Они очень отдалились от меня, и чем чаще я видел их вдвоем, без меня, тем лучше понимал, что мир так устроен: настоящая дружба может быть только между людьми одного социального статуса и положения. Для меня это было хуже смерти. Я знал, что они пойдут дальше, а я останусь позади.       Он вцепился в накидку и завернулся в нее, как будто она могла стать его броней. Ему было неприятно говорить о чем-то настолько личном даже Элейву. Особенно Элейву. Он ненавидел такие разговоры: рассказывать о своих слабостях и тревогах, вспоминать свои ошибки — он чувствовал себя жалким и ужасно слабым, если ему приходилось говорить вслух.       — Тогда я начал задумываться о том, чтобы вернуться в Далматию. Быть никому не нужным там, среди знакомых традиций, мне казалось лучше, чем быть одиноким здесь, за морем, где меня в любой момент могли обнаружить и казнить. Тогда пришло письмо от дяди, как будто он чувствовал мое смятение. Он предложил мне очень многое: обещал не выдавать замуж, обещал положение и золото, спокойную размеренную жизнь. Для омеги о таком даже мечтать запретно, а здесь — мой кран предлагает мне все это и зовет обратно. Попросили только доказать свою верность им и прислать сведения об урожайности Юга. Говорили, это важно им для торговли.       Айвэ никогда не рассказывал Элейву о своем пути. Теперь он слушал молча, не перебивая, и сердце его отзывалось на чужие слова. Айвэ никогда не видел хорошей жизни: в такие юные годы — и уже думал о своей судьбе, делал выбор. Элейв не знал, каково ему было, и не мог в полной мере представить. В сердце его разлилось сострадание, и он стиснул зубы, пытаясь пресечь его.       — Мне выслали немного денег, и я бежал. Меня поймали в лесах на границе с Южной областью. Потом допрашивали, потом — пытки. Сто тридцать два дня — это чуть больше четырех месяцев. Пытались понять, сколько сведений я передал Далматии, были ли другие. Анри Эр вытащил меня. После смерти Его Величества он нашел этот дневник и случайно узнал обо всем. Потом я узнал, что король мертв.       Элейв опустил глаза, будто страшась слушать дальше. Айвэ горько смотрел на эту картину, понимая, что разбивает ему сердце.       Айвэ помолчал недолго и вздохнул.       — После моего резкого исчезновения моя семья не написала ни единого письма, как будто им было наплевать, жив я или мертв, и никто из них не спросил, куда я пропал. Тогда я понял, что Саламандрам в самом деле не было до меня никакого дела. Они получили свое, а умру я или нет — не важно. Как был я для них бастардом, так и остался, — бесцветно заметил Айвэ. Он знал, что такую ошибку совершает каждый человек, прошедший его путь: терпит свою семью, а потом дает ей шанс за шансом в надежде, что его в самом деле полюбят и в самом деле примут. А потом случается страшное осознание: не полюбят, не примут, хоть ты им золота принесешь, хоть королем станешь.       Элейв прислонился спиной к стене и смотрел куда-то под ноги. Он ни разу не перебил Айвэ.       — Я очень винил себя. Сколько бы ни перечитывал этот дневник, не понимаю, отчего Лилиум заступился за меня и отчего Эрнест послушал его. Он мог казнить меня, и должен был. Я много лет живу с пониманием, что я изменник. И много лет одергиваю теперь себя от любого соблазна. Я теперь не пьянею от власти и не плету интриг в свою пользу. Я извлек из своей ошибки очень большой урок. Ваша семья обошлась со мной милосердно, в отличие от моей собственной, и я выбрал служить Танистри. Я никого не виню за пытки — понимаю, что это было всего лишь дурное стечение обстоятельств. Если бы король не заболел и не умер, меня отпустили сразу же. Сожалею, но не виню. — А затем добавил: — Знаю, что вы не поверите мне. Говорят, один раз предатель — всегда предатель. Анри постоянно напоминает мне об этом. Он меня презирает.       Один раз предатель — всегда предатель. Элейв слышал эту пословицу, но не думал, что она будет касаться Айвэ. Тот говорил теперь с таким сожалением и покаянием, что Элейв не мог однозначно окрестить его преступником. Казалось, Айвэ в самом деле винил себя.       — Что же вы наделали… — тихо выдохнул он, и в груди заныло. — Айвэ... Предательство — и такой пустяковый повод? Вы продали бумаги своей семье просто потому, что почувствовали себя брошенным?       Его слова глубоко задели Айвэ. И хотя Элейв имел на них право, взгляд Айвэ стал вдруг разочарованный.       — Я говорил, что вы не поймете, — ответил он, и чем дольше он говорил, тем злее становились его глаза. — Вы — потомок богов, любимец нации. Вы понятия не имеете, что на свете есть люди, которых никто не любит и до которых никому нет дела.       В нем вдруг что-то сорвалось. Он опустил голову.       — Я везде изгой, — сказал он дрогнувшим голосом. Признать это было невыносимо. Он никогда не говорил этого вслух. — И всю жизнь был им. В Далматии я бастард, в Адалонии — преступник. Поэтому — да. Да. Именно одиночество толкнуло меня на предательство. У меня тоже когда-то было сердце и в юности я пытался его сберечь. Я нуждался в любви своих друзей и, теряя ее, был напуган. Я хотел любви, довольны? Вы это хотели услышать? Что я тоже человек, и что мне присущи такие простые людские потребности? Тогда я был ранимым и пугливым человеком, но, знаете, пытки оставляют от души ошметки. Теперь люди мне неприятны и любви их я не ищу. Дают — беру, но не выпрашиваю, как раньше, и не тревожусь о ней.       Наступила тишина.       Айвэ не делился с ним своими слабостями. Элейву всегда казалось, что у Айвэ и вовсе их нет, и теперь перед ним предстал человек — самый обычный человек, которому хочется любви, внимания, хочется принятия и ласки. Который страдает, теряя близких, и волнуется, если в отношениях наступает зима. Айвэ никогда не был настолько перед ним человечным, как теперь.       Что было ему теперь чувствовать? Айвэ излил на него ту боль, что пронес с собой через всю жизнь, и Элейв теперь хотел подойти к нему и утешить, обнять, но он не должен был этого делать. Он сдерживал эти порывы, зная, что в нем говорит любовь к этому омеге.       — Чей все-таки ребенок ваш сын? — спросил наконец Элейв.       — Спросите у Анри. Он все вам объяснит. — Голос Айвэ был угрюмый. Он снова закрылся от него, устыдившись своей человечности. Перед Элейвом ему теперь было неловко.       Наконец, собравшись с духом, Элейв принял решение.       — Я буду просить у Его Величества о снисхождении к вам, — сказал он. — Я скрою ваше предательство и не стану свидетельствовать против вас, но не надейтесь на большее. Вы должны были понимать, что есть личное, а есть государственное. Я делаю это от остатков моего уважения к вам.       Наверное, Айвэ не мог надеяться на большее. Судьба снова была к нему милосердна и послала ему человека, пожелавшего скрыть его прошлое, а не обнажить перед всеми, унизить и убить.       — Благодарю вас. Это уже больше, чем я мог просить.       И снова молчание. Элейв уже и забыл, какое оно может быть тяжелое — ему всегда было так легко и так приятно с Айвэ, а теперь они стояли, друг для друга словно чужие, как будто никогда между ними не было ни теплых разговоров, ни длинных вечеров.       — Меня терзает сострадание к вам и печаль. Если бы вы только были благоразумнее... — сказал тихо Элейв, подводя разговор к завершению. — Если бы вы того захотели, я бы увез вас далеко отсюда, подарил вам все, чего бы вы ни пожелали, и вы жили бы свободно, без оглядки на свой клан и адалонские законы. Но теперь вы преступник. Однажды предатель — предатель всегда. Я не хочу думать, что вы любили меня от вины за свою ошибку. Я хочу вас разлюбить и надеюсь, что однажды у меня это получится. Прощайте, Айвэ.       Пройдут месяцы, годы — Саламандру вышлют из столицы после суда, и они больше никогда не увидят друг друга. Чувства со временем ослабнут, и Элейв будет вспоминать этот разговор как через пелену.       Элейв повернул ключ и вышел, и только он успел запереть камеру, как Айвэ вдруг налетел на решетки, как зверь, и вцепился в них длинными худыми пальцами. Грохот сотряс коридор.       — Я уже выплатил этот долг!       Элейв даже не обернулся, чтобы взглянуть на возлюбленного, бьющегося в агонии, и лишь продолжил путь. Голос Айвэ эхом пробрал весь каземат, заключенные прислушались.       — Я не лгал вам! — закричал Айвэ в спину Элейву. — Я не лгал, когда говорил, что люблю вас! Это не вина!       Никакие слова теперь не могли остановить Элейва. Он покинул тюрьму, а Айвэ так и остался гнить в одиночной камере, раздавленный под гнетом навалившихся на него бед.