Стервятник

      Во дворце теперь было очень оживленно: повсюду сновали солдаты, прислуга и всякий сброд, именующий себя знатью. Каждый считал едва ли не обязанностью выразить свое мнение по поводу обнажившейся правды о королевском советнике. Кто-то открыто говорил, что Саламандра — преступник и заслуживает изощреннейшей казни и пыток; кто-то полагал, что безболезненная смерть от яда для него станет вполне гуманным решением; другие предлагали не мучить его и пожизненно заточить в темнице с причитающимися его статусу условиями; но были и те, кто пытался защитить Саламандру, напоминая каждому, сколько всего он сделал для страны. Кто-то так говорил от желания выделиться из толпы неординарным мнением, но были и те, кто искренне и серьезно полагал, будто Айвэ Саламандра не преступник, а человек, заслуживающий милосердия и даже восстановления в должности. Такое мнение выражали осторожно и между собой, но оно неизменно просачивалось из будуаров, гостинных и салонов во дворец.       Элейв вернулся ночью и увидел уснувшего в кресле Нинель. Тот завернулся в шаль и выглядел ужасно измотанным: последние дни стали для него ударом — и не только для него, но и для всех тех, кто любил Айвэ. Элейв не стал тревожить его сон и только лишь прошел мимо, надеясь упасть на постель и забыться в тяжелом тревожном сне, но стоило ему пройти мимо Нинель, как вдруг тот открыл глаза и вцепился в его ладонь так, будто все это время только и ждал, когда же племянник вернется.       — Нинель, я хочу спать, — тихо сказал Элейв. — Отпусти мою руку, пожалуйста.       Нинель мог бы не настаивать, но он потянул Элейва и усадил рядом с собой. Тот был бледен, и все в его наружности говорило, что он узнал больше, чем должен был.       Уговаривать долго не пришлось — Элейв сдался всего через несколько минут. Он рассказал Нинель все то, что узнал от Айвэ, и когда он говорил, голос его был обессиленный и измученный, лишенный всяких сил. Что-то внутри него погасло, как будто свет небожителей утратил свое могущество, оставив после себя бледную оболочку. Так чувствует себя обманутый, в чьем сердце некогда цвели вера и любовь, срезанные теперь острым серпом предательства, и Нинель мягко держал его за руку, ни на секунду не давая ему почувствовать себя еще более одиноким. Элейв не утаил от него ни малейшей детали.       — Он предал Адалонию, — тихо сказал Элейв. — Он предал нас.       Его съедала горечь черной неблагодарности, которую Айвэ проявил в сторону отца, и даже если бы он попытался найти хоть одно весомое оправдание поступку возлюбленного, его попытки оказались бы тщетны. Даже его любящее сердце не могло оправдать преступника, как бы ни пыталось: Айвэ совершил это по собственной воле, повинуясь детской наивности, и сам он осознавал это даже лучше, чем Элейв. Никто не принуждал его и никто не угрожал ему, не шантажировал. У Айвэ была возможность отказаться от предложения Саламандр, но он этого не сделал.       — «Ты многого не знаешь, дорогой. Твой отец не просто так скрыл это, — принялся успокаивать его дядюшка. — Есть вещи, которые навсегда должны остаться в дневниках, а не становиться достоянием общественности».       — Узнай кто правду — это был бы международный скандал, а, может быть, и война, — ответил ему Элейв, но сил на страстные споры в нем не имелось. — Почему ты защищаешь его?       Нинель нечего было ответить. Он отвел взгляд и тихо вздохнул, и во вздохе этом было больше, чем могли бы сказать любые слова.       — Ты знал, — вдруг осенило Элейва. — Вы оба знали — ты и Лилиум. Но почему... Почему вы свели меня с ним? Почему ты, Нинель, уговаривал меня взять его союзником?       Впервые за многие годы Элейв увидел в теплых глазах дядюшки усталость — непомерную усталость, которую он носил вместе с этим трауром долгие-долгие годы. Тайны жгли ему душу. Элейв знал, что дядюшка был очень близок с отцом, и что это черное платье было посвящено памяти почившего друга, и оттого не понимал, почему Нинель пытался защитить человека, продавшегося Далматии за мешок монет.       — «Неужели ты думаешь, что человек по собственной воле запрет себя во дворце и будет день и ночь работать? Он пытался загладить вину любыми способами. Его раскаяние для меня очевидно», — сказал Нинель устало. — «Не совершай ошибку. Не отказывайся от человека, который извлек свои уроки. Ты не хочешь замечать его верности и преданности, ты видишь только его ошибки. Разве хоть раз он дал тебе повод усомниться в своей к тебе лояльности? То, что было между ним и твоим отцом, должно остаться между ними. Он сполна заплатил за этот проступок, не заставляй его платить дважды».       Элейв пришел в отчаяние. Добрые речи дядюшки рвали ему сердце.       — Нинель…       — «Одумайся. Айвэ никогда не пытался отомстить Танистри, сколько бы плетей ни получил от нас. Не обнажай тайн, которые скрыл твой отец. Это старое дело, и оно давно закрыто».       Они поговорили еще немного. Элейв молчал — говорил Нинель. Он уговаривал Элейва не быть таким категоричным и помнить, что его отец имел право скрывать все то, что считал нужным. Он пытался напомнить Элейву, что Айвэ делал для него все, что бы тот ни попросил, и хотя он выглядел человеком независимым и отчужденным, для Элейва он был готов на многое.       — «Есть обстоятельства, при которых прощаются даже самые тяжкие грехи, Элейв».       Нинель в последний раз взглянул на Элейва, поцеловал его руки и покинул спальню, оставив принца наедине с собой. Тот обессиленно закрыл лицо руками.       О боги, как Элейв любил его! Он ушел вовсе не потому, что возненавидел Айвэ, и не потому, что не желал видеть его. Останься он там дольше — и сердце его сжалилось бы. Тот отчаянный крик до сих пор набатом гудел в голове: самый гордый человек во дворце опустился до такого ужасного унижения, лишь бы Элейв уходя не услышал гнетущее молчание. Нинель разбередил ему всю душу, и Элейв теперь метался, не зная, какое ему принять решение. Есть обстоятельства, при которых прощаются даже самые тяжкие грехи... В самом ли деле он мог его простить? В самом ли деле Айвэ был достоин милосердия?       Боги. Избавьте душу от этого мучения.       Айвэ прибился в угол клетки. Когда к нему пришел смотритель, решивший не нарушать приказ принца о переселении Саламандры в отдельную камеру, взгляд его остановился на сером лице некогда могущественного омеги: Айвэ смотрел перед собой и не двигался, застыв, как статуя. Чувство жалости смотритель давно в себе умерщвил, чтобы не рвать душу из-за каждого пленника: он теперь только подметил покорность пленника, поставил для него еду, а затем ушел, не заметив, как зеленые глаза впились ему в спину волчьим взглядом.       Прошло много времени, забрезжил рассвет. Никто не пришёл к нему: ни Анри, ни Альвидис, ни другие его союзники и друзья — никто. Он сидел в одиночестве, всеми брошенный и всеми презираемый, и не было во дворце ни одной достаточно смелой души, которая спустилась бы к нему и утешила. Кроме Генриха, поступок которого теперь казался настоящим актом преданности и милосердия, никто не пожелал помочь Айвэ Саламандре.       И никто не придет. Не поддержит, не поможет и не выступит открыто на его стороне — никто не станет рисковать своей репутацией ради преступника. В глубине души Айвэ надеялся, что, может быть, хотя бы часть его окружения, особенно та, с которой он вел дела и в чьем доме он был желанным гостем, заступится за него — ведь не зря же он много лет выстраивал отношения с теми, кто однажды мог бы ему помочь? Но — увы. Никто не желал марать рук. Айвэ даже не слишком расстраивался, потому что не знал, поступил бы ли он сам по-другому, будь на их месте. Он не знал, стал бы вступаться за кого-нибудь из советников, если бы тот вляпался в похожую историю.       Дожидаться приговора ему не хотелось.       Наконец тонкие холодные пальцы раскрыли мешочек с единственной оставшейся у него драгоценностью. Это были аккуратно уложенные волосы Его Высочества, которые Айвэ так старательно собирал с расчески и вечно носил с собой, боясь расстаться. Их было мало, и использовать их Айвэ мог только в крайнем случае, как теперь.       — Слушай мою молитву, Вислав Кровавый, и слушай ты, Альвисс Мудрый, — едва слышно заговорил Айвэ. Глаза его вспыхнули золотом, и он ощутил, как вся та сила, что хранилась в одном только волосе Его Высочества, тут же наполнила его тело отголоском прежней жизни. — Вы создали меня, чтобы я был с Танистри. Мое предназначение быть им другом и союзником — в этом ваш замысел. Но если они больше не желают меня, я не покорюсь никому. — Он поднялся на ноги. Это было сродни мантре. — Я заплатил сполна за ошибки молодости. Хватит с меня раскаяния.       Когда Айвэ выбросил почерневший волос, ставший теперь абсолютно бесполезным, глаза его вновь приобрели золотой цвет, а некогда черные локоны побелели, и то был чистейший белый цвет, мягко сияющий лунным блеском, которым могли похвастаться демоны, поглотившие света достаточно, чтобы больше не походить на людей. Айвэ не раз видел такого себя в отражении, когда желал понять свои пределы, и оттого знал, на что теперь способен. Желая заправить прядь грязных волос за ухо, он невольно ранил скулу когтями, ставшими длинными и острыми, как бритва, и твердыми, как адалонская сталь.       Он любовно оглядел плащ Генриха. Ах, какой чудесной партией он станет для Аарона! О большем маленький омега не мог и мечтать, а теперь, когда его честь в глазах света поругана, Генрих станет его защитой и опорой. Такой мужчина ни за что не откажется о своих высоких слов о вечной любви и защитит его семью. С ними Айвэ когда-нибудь повидается. Тайно, но повидается.       «Что же, раз мне грозит виселица, терять мне нечего», — мелькнуло в мыслях Саламандры, и он, подойдя к двери, коснулся голой рукой замочной скважины, ощущая, как металл плавится, не причиняя никакой боли. Айвэ стряхнул с рук рыжие капли, тут же застывшие в сером цвете, и беспрепятственно толкнул дверь, выходя из камеры. Кончики его волос слегка потемнели.       Он покинул тюрьму раньше, чем его заметили смотрители. Ступать он старался бесшумно и постоянно оглядывался: он поднялся по винтовой лестнице, отворил маленькую дверь на улицу и подметил, что стража осматривала территорию так, как это делалось обычно. Судя по большим часам на главной башне, времени было почти четыре утра, а это означало, что через тринадцать минут должна была произойти смена караула, — стражники отвлекутся, и тогда территория тюрьмы останется незащищенной на несколько минут. Айвэ нужно было незаметно проскочить к конюшням, и единственным путем была дорога, освещенная масляными фонарями. Небо было серое и солнце вот-вот должно было показаться на горизонте. Эти сумерки едва скрывали Айвэ от чужих глаз.       Он сел в кустах и принялся ждать. Его нетерпение подогревала не только напряженная ситуация, но и ощущение, что всего через сутки у него начнется течка, а это означало, что нельзя оставаться в столице ни под каким предлогом. Ему нужно было спасаться бегством.       На горизонте показался новый караул, широким шагом идущий на смену старому. Айвэ улучил момент, и когда всего на несколько секунд стражи повернулись друг к другу, он перебежал освещенную дорожку и бросился в кусты на другой стороне от фонаря, где его никто не сумел бы заметить даже при большом желании.       Когда он добрался до конюшен, охрана спала. Кому придет в голову грабить конюшни? Вот они и уснули, прикорнув у дверей — для Айвэ это была небывалая удача. Он проскользнул мимо сопящих мужчин и принялся высматривать хоть сколько-нибудь годного для долгого путешествия коня. Лошади спали, нервно фыркая, и Айвэ, тихо ступая в темноте, услышал вдруг нетерпеливый топот копыт. Это была молодая лошадь, которая все никак не могла уснуть.       Айвэ протянул руку и погладил ее морду. Она вдруг вся присмирела — кажется, Айвэ напугал ее не столько своим видом, сколько той силой, что таилась внутри него, и она не посмела ни взбрыкнуть, ни даже испуганно заржать. Она послушно вышла из стойла, и Айвэ набросил на нее упряжь так, чтобы не разбудить уснувших солдат. Айвэ потуже затянул на себе теплый плащ с капюшоном, запрыгнул на лошадь и, пришпорив ее, бросился прочь из конюшен.       Какой поднялся шум! Солдаты всполошились, забегали, и тут же засвистели стрелы, но ни одна из них не достигла своей цели. Раздался приказ немедленно закрыть ворота, и Айвэ, устремившись вперед, едва успел проскочить всего на мгновение раньше, чем они захлопнулись у него за спиной.       За ним тут же снарядили погоню. Горожане еще не проснулись, однако стража своим криком перебудила каждую столичную улицу, по которой успел пробежать Айвэ Саламандра. Он направлялся прочь из Лиции, на Юг, где его могли бы поддержать. Хранитель Юга терпеть не мог ни короля, ни его семью, и пусть Айвэ знал об этом из чужих уст, это был лучший выход из всех тех, что он видел.       Его преследовали до окраины столицы, а потом — до лесов. Айвэ знал их лучше стражи, и ему удалось затеряться среди деревьев, спрятавшись в овраге, где было особенно темно. Его лошадь была ему во всем послушна — боялась, и оттого была смирной, куда бы Айвэ ни завел ее. Они просидели так, пока не услышали приказ солдатам собираться обратно во дворец, и затем продолжили свой путь.       Альвидису сообщили о побеге ранним утром, и еще до того, как он успел оказаться в своем кабинете, весь дворец уже знал, что Айвэ Саламандра сбежал. Наверное, многие ожидали этого, потому что советника всегда знали как человека, который ни за что не будет покорно сидеть в камере и ждать казни. Делали ставки — и кто-то даже заработал.       Альвидис вызвал Элейва к себе, и когда тот пришел, весь его вид говорил о том, какая тяжелая и мучительная была эта ночь. Глаза его были красные, а сам он — бледен, и весь он был такой измученный, такой обессиленный, что ему хотелось бы посочувствовать, но вместо этого Альвидис испытал только раздражение. И раздражение это было вполне закономерным, потому что всего полчаса назад к нему пришел доносчик и рассказал ему о том, как проходил обыск в Свеллендэме.       Элейв поклонился королю.       — Я сказал, что помилую Айвэ, — заговорил без приветствий Альвидис жестким недовольным голосом, — если за ним не окажется никаких грехов. Я даже доверил тебе помочь в обыском. Мне доложили, что ты на глазах у всех сжег некоторые бумаги и что-то унес с собой. Не расскажешь, что же это было такое?       Элейв стиснул зубы, но молчал. Альвидис смотрел на него в ожидании ответа, но когда понял, что тот не станет говорить, с досадой цокнул языком.       — Значит, говорить ты не станешь, — произнес он и сжал в руках перо так, что оно едва не переломилось пополам. — Видно, там было что-то такое, что сулило бы ему смерть.       Элейв напрягся. Тогда, ослепленный новостью о предательстве, он не подумал, что выдал себя, но теперь понимал, какая это была дурная ситуация: на глазах у всех он сжег бумаги и отказался объясняться. Если бы он был как Айвэ, если бы умел держать себя в руках и если бы умел отменно врать, он не был бы теперь скомпрометирован самым глупым образом. Но, увы, он стоял теперь перед Альвидисом, которому уже обо всем рассказали, и даже не мог поведать, что же такого он вчера прочитал.       — Ты разочаровал меня, Элейв, — сказал Альвидис. — Ты скрыл улики, защищая государственного преступника. Мне теперь не важно, что там было. Я говорил тебе, что в случае, если его репутация нечиста, я казню его без суда. Ты добился своего. Когда его найдут, ему отрубят голову.       У Элейва закружилась голова. Дыхание тут же сбилось и отяжелело, и он оперся ладонью о стол, едва не упав.       — «Когда найдут»? — спросил он тихо.       — Он сбежал, — с неудовлетворением сообщил Альвидис, как будто стыдился собственной армии, не сумевшей удержать Айвэ в клетке. — Он выбрался из камеры странным образом — кто-то расплавил замок. Даже ты на такое не способен, насколько мне известно. Он бежал и никто до сих пор не может его поймать.       Элейв неотрывно смотрел на брата. Несмотря на внешнюю уверенность, грустные глаза Альвидиса говорили, насколько правда подкосила его. Он больше не выглядел королем без своей короны, брошенной теперь на стол, и мантии, которая придавала ему той особенной величественности рода Танистри, которую он не унаследовал. Он выглядел уставшим и постаревшим, самым обычным человеком, лишившимся поддержки верного друга. Казалось, он утратил пять лет жизни, и за всей этой внешней жесткостью и несговорчивостью скрывался глубоко обиженный человек, обиженный на предательство и ложь.       — Альвидис, пожалуйста, — взмолился Элейв. — Пусть хотя бы будет суд присяжных. Ты не можешь казнить его вот так. Вышли его из столицы, да хотя бы из страны! Разве так нужна тебе его смерть?       Альвидис опустил голову, тяжело вздыхая. Элейву было не понять его: сам он действовал исключительно их личных мотивов и мыслил часто личными симпатиями, а Альвидису приходилось подавлять все это в себе, потому что первее всего он был король. И король обязан был казнить преступников, будь они ему хоть самыми близкими друзьями.       — Прекрати, — сказал он глухим голосом. — Если ты будешь и дальше так себя вести, я привлеку к ответственности и его мужа. Аарон был с ним с ним в сговоре. Я его помилую и не стану никак преследовать, но если ты продолжишь...              Элейв замолчал. Стиснув зубы, он медленно поклонился и вышел из кабинета, закрыв дверь и устало прислонившись к ней спиной.       Айвэ позаботился о себе. Элейв не знал, как тот сбежал, и у него совсем не было сил строить теорий — только угроза Альвидиса билась в его мыслях. Элейв теперь думал, что если он не отстранится от этого дела, если не перестанет надоедать всячески королю, ни в чем не повинный Аарон и Элмер пострадают. Может быть, их не казнят, но сошлют далеко на Север, подальше от столицы, и навсегда запретят въезд в Лицию. Элейв никак не мог допустить этого. И раз он теперь не мог ни на что повлиять, следовало подумать, что же ему делать дальше.