Стервятник

      Айвэ покинул покои Его Высочества и очень хотел бы отправиться домой, но на его ответственности висел личный приказ короля, и не исполнить его было никак нельзя.       Он велел вызвать капитана королевской гвардии и собрать для допроса всех тех солдат, что были утром с Его Высочеством, и даже тех, кто лежал в лазарете с ушибами и жаром. Айвэ знал, что сегодня не вернется домой — Лицию скоро накроют ранние зимние сумерки, а допросы велись часами, если не днями, и он надеялся, что в Свеллендэме будут волноваться не слишком сильно.       Новость о том, что принц очнулся даже после своих ужасных ран сильно воодушевила придворных, и напряжение, которое прежде сгущало воздух, рассеялось. Покушения на Танистри случались редко — все же немногие питали надежды убить потомком богов, ведь молва об их даре остужала пыл тех, кто их не любил. Лекари же, осматривавшие принца, наверняка совсем скоро разнесут новости о том, что после рассечения головы, от которого умирали даже самые сильные и здоровые, Его Высочество очнулся всего после нескольких часов сна — и это вновь подтвердит, что полубога убить не так-то просто.       Айвэ встретился с капитаном стражи в отдалении от Лицийского дворца — в тюрьме. Она находилась на другом конце города, как будто королевский дворец не хотел касаться всей той грязи, что происходила с преступниками в этом ужасном мрачном месте.       Тюрьма была огорожена от городских кварталов высокими каменными стенами, и все, что происходило внутри, было для столицы загадкой. Тюрьма охранялась несколькими сотнями солдат, и войти в ее или выйти без позволения тюремного губернатора было невозможно: тех, кто сбегал, настигал град стрел, а тех, кто пытался проникнуть внутрь без подписанного разрешения, встречал клинок.       Айвэ въехал в тюрьму в королевском экипаже, потому что личный использовать было нельзя. Его встретили солдаты и капитан гвардии, с котором они перекинулись вежливыми приветствиями и наконец вошли в тюрьму, спускаясь по длинной лестнице вниз, в подвалы.       С капитаном Ги́лбертом Макалу́ном, сыном лоа́нских послов, Айвэ был связан очень тесно. Они не были друзьями, но работа заставляла их быть вместе, и между ними отношения были, может быть, даже приятельские, потому как Гилберт не был по-военному строг с ним, а Айвэ не был слишком уж отстранен. Работа их была жестокая, но оба они исполняли ее во имя Его Величества, и сами они полагали, что такое занятие, пусть и кровавое — большая честь.       — Как так получилось, что один из ваших солдат пытался убить Его Высочество? — поинтересовался Айвэ. — Разве вы не отбирали их лично?       Они шли вдвоем, поравнявшись, и только огонь факелов освещал их лица. Оба они выглядели зловеще: Гилберт Макалун шел новым шагом, как и нужно идти солдату, и чеканка его шагов отдавалась эхом, а Айвэ Саламандра шел тише, но его бледность делала его похожим на призрака.       — Допросим — тогда и узнаем, — ответил Гилберт.       Вокруг них возвышались каменные стены, влажные и скользкие — здесь было ужасно душно, и чем дальше они спускались, тем неприятнее становился воздух, спертый, стоячий, как вода в болоте. Иногда они слышали крики с других этажей — преступников пытали, выбивая из них показания, и кто-то молчал, а кто-то говорил. Чем дальше они спускались, тем сильнее становилось напряжение в груди Саламандры, хотя он вовсе не показывал этого и накал в нем разглядеть было невозможно, особенно в такой темноте. Он ненавидел это место, и хотя с годами он перестал впадать в панику при виде цепей и клетки, что-то внутри все же сдавливало, когда он шел мимо камер, в которых сидели избитые истерзанные люди, подавленные, голодные и измученные.       Они наконец прибыли в одну из пыточных камер, где стояли теперь на коленях солдаты, выстроенные в ряд. Они были закованы в цепи, прибитые к стене, и ждали своей участи с ужасом на лицах. Двое из тех, что бросились тогда в холодную воду за Его Высочеством, тоже были там, больные, едва соображающие от духоты и жары, и даже Айвэ почувствовал, как ему становится душно, но расстегивать одежду он не стал.       Гилберт глядел на них с разочарованием. Он помнил, как отбирал этих солдат, и помнил, как надеялся на их верность, ведь они всегда были особенно лояльны короне. Для него, военного человека, было недопустимо убивать того, кому служишь, особенно после клятвы верности на собственной крови.       Рядом стоял палач, а подле него — мальчишка лет семнадцати, молодой ученик. Айвэ знал, что это сирота, подобранный палачом с улицы, ведь ни один родитель в здравом уме не стал бы отдавать своего ребенка в ученики палачу: эти люди жили недолго, ведь заключенные, вышедшие на свободу, часто мстили им за пытки и убивали их и их детей. Палачами становились сироты и редко заводили семьи, опасаясь преследования, и хотя платили им хорошо, профессия эта была опасной как для самого палача, так и для его жертв.       Гилберт и Айвэ переглянулись и решили начинать.       — Господа, — обратился к солдатам Айвэ, — полагаю, вы знаете, почему находитесь здесь. Во всяком случае один из вас точно знает.       Напряжение, охватившее комнату, стало почти осязаемым, однако Саламандра демонстрировал расслабленность, что только сильнее пугало заключенных.       — На жизнь Его Высочества было совершено покушение, — продолжил Айвэ. — Если тот, кто это сделал, сознается сейчас, я не только смягчу наказание, но и в качестве последнего желания позволю написать письмо семье. Его передадут вместе с тем жалованьем, которое корона вам еще не выплатила.       Айвэ, конечно же, не надеялся на честность. Ожидаемо, все солдаты принялись заверять, что они невиновны и ничего не видели и не знают. Айвэ с досадой цокнул языком и понял, что все это растянется на несколько часов.       Он перевел взгляд на капитана и, снимая с себя полномочия, сел на табурет у стены, передавая инициативу Макалуну.       Начались пытки. Айвэ смотрел на них прямым взглядом, но мыслями находился не здесь, и хотя он видел все, что происходило с солдатами, его сознание будто не желало оставлять на себе отпечатки этих воспоминаний.       Много часов прошло. Гилберт устало сидел рядом, а руки палача уже не были такими решительными и крепкими. Время давно перевалило за полночь. Очень хотелось есть и спать, но работа требовала от них стойкости и терпения. Те солдаты, что не сознались, лежали у стены, окровавленные, избитые, но совершенно точно ничего не знающие. Честь и присяга не позволяли им клеветать, и Айвэ все-таки расстегнул костюм и верхние пуговицы рубашки. Он обмахивал себя ладонью, потому что духота, смешанная с запахом крови, мочи и пота была невыносима, и Гилберт хотел бы сделать то же самое, но уважение к военной форме, которое было прописано в уставе, не позволило ему.       — Если все так продолжится, едва ли мы закончим к утру, — тихо сказал Гилберт, как будто не желал отвлекать палачей от работы. — Они не хотят говорить.       — Не важно, когда мы закончим, — сурово ответил Айвэ. — Приказ короля должен быть исполнен.       Лишь спустя еще несколько часов послышался наконец крик:       — Это Бринн! Это был Бринн! Я видел! Умоляю!       Айвэ думал, что уже и не дождется этого момента. Он поднялся, и капитан вскочил вместе с ним, и оба они подошли ближе к тому из заключенных, который был сейчас в руках палачей. Его тело было покрыто кровью от плетки, которая глубоко рассекала ему кожу — он был еще молод и не мог выдержать таких издевательств.       — Нет, это не я! — тут же воскликнул тот самый Бринн. До него очередь еще не дошла, но он был так бледен и напуган, что умер бы сам, дай ему немного времени.       — Что ты видел? — Айвэ присел на корточки перед солдатом, заглядывая ему в глаза и игнорируя чужие оправдания.       — Это был Бринн, — повторил чуть спокойнее солдат. Его лицо было залито слезами, и сам он всхлипывал и скулил от той боли, что ему причинили, но он был готов теперь сказать что угодно, лишь бы его наконец перестали истязать. — Мы собирали оружие, когда Его Высочество подошел к обрыву. Он смотрел на реку. Бринн сказал, что проверит, все ли с ним хорошо. Он подошел и я увидел, как он толкнул. Потом он закричал, что он сорвался, и мы побежали спасать его.       Его рассказ был путанный и сбивчивый, он повторялся и заикался, но его слова не противоречили друг другу, как будто он действительно видел все своими глазами.       — Я не знаю, зачем он сделал это, — всхлипнул он.       — Это все ложь! — закричал Бринн, и голос его был полон такой паники, что сорвался, став высоким и тонким, как у омеги. — Я ничего не делал!       Айвэ поднялся и снова оказался рядом с капитаном. Они отошли в сторону, совещаясь.       — Этот Бринн его брат, — сказал тихо Гилберт. — Он не стал бы клеветать на него.       Оба они поглядели сначала на Бринна, а потом на его брата, который, кажется, испытывал сильное облегчение от того, что казнь приостановили.       — У нас нет выбора, — сказал так же тихо Айвэ. — Либо он действительно все видел, либо он сделал это сам и теперь хочет переложить вину на брата. Сначала допросим этого Бринна, и если он ничего не скажет, додавим его самого.       Они еще немного посовещались, и в конце концов капитан дал знак временно оставить солдата и приняться за Бринна.       Он долго сопротивлялся. Клялся, что он невиновен, и что брат обвинил его лишь для того, чтобы избежать наказания. Он клялся, что не подходил к обрыву, и клялся бы и дальше, если бы наконец остальные солдаты не сообщили, что, может быть, они и не видели, куда ушел Бринн и что он делал, но рядом с ними, пока они собирали оружие, его не было. Загнанный в угол, он еще сопротивлялся, но постепенно воля его иссякла, и он опустил голову, признавая свою вину.       Преступник наконец был найден.       — Вы обещали, что я смогу написать письмо, — потребовал тут же Бринн, которому терять было совсем нечего. — И что смягчите наказание.       Наглость его поражала воображение, однако Айвэ решил, что пока не стоит пугать его.       — Только если ты расскажешь, почему сделал это, — сказал он. Никакого письма не будет, потому что Айвэ давал шанс много часов назад, но ему было крайне важно получить признание в полном объеме, и потому пообещать он мог что угодно, даже отпустить на волю.       Из Бринна тут же полилось:       — Мой муж болен чахоткой много лет, — начал он. — Мне нужны были деньги. Ко мне пришел человек и сказал, что если я сделаю это, он вылечит его. Он дал мне вперед много золота и сказал, что моя семья будет в безопасности. Я не знаю, кто он, я не знаю, как он меня нашел и почему именно меня, мне просто нужны были деньги!       Айвэ еще долго расспрашивал его, но Бринн больше ничего толком не смог сказать ему. Тот человек, по его словам, пришел к нему сам, и лицо его было закрыто. Он знал откуда-то про болезнь, хотя Бринн мало кому рассказывал об этом, кроме друзей и сослуживцев, и знал то, что Бринн и вовсе никогда никому не говорил. Не было никаких особых примет и даже голос его был невыразительный, а глаза были как у всех. Бринн уверял, что муж его ни о чем не знал, и просил не трогать его.       Айвэ разочарованно выдохнул. Ни имен, ни лиц, ни улик. Он снова отошел вместе с капитаном в угол комнаты и принялся совещаться.       — Мы ничего не найдем, — сказал Айвэ с досадой. — Таких людей в балахонах в Лиции полно. Может он вообще лжет и никакого заказчика не существует.       — Я пошлю своих людей на поиски, — возразил Гилберт, и Айвэ быстро остудил его:       — Даже если этот Бринн говорит правду, мы не знаем о заказчике ничего, — сказал он. — Мы не знаем, богат ли он, ведь он мог взять эту сумму в долг, чтобы оплатить убийство. И не знаем, знатен ли он, потому что лица своего он не показал. Мы даже не знаем, альфа он или омега. В виновности самого Бринна никто не сомневается, у нас много свидетелей. Но заказчик этот...       Гилберт шумно вздохнул. Они немного помолчали, обдумывая, что же им делать.       Айвэ разочарованно вздохнул, поджимая губы. Это был тупик. Этот Бринн тоже ничего не знал, и хотелось верить, что он был честен.       — Что будем с ним делать? — спросил тихо Айвэ снова. — Он только исполнитель. Если только он все это не выдумал.       — Казним на площади, как полагается, — предложил капитан. — Четвертуем.       — Во время казни может случиться что угодно. Он может закричать, что был заказчик, может даже выдумать имя или сказать настоящее. Ваше, например, или мое, ведь свидетелей у него нет и терять ему нечего, — ответил Айвэ. — Если кто-то ему поверит, нам с вами это сулит только неприятное положение и потерю лица.       Гилберта такой ход событий тоже не устраивал. Он задумался, глядя на Бринна, опустившего голову в ожидании решения своей судьбы.       — Что тогда нам делать? — спросил он, снова глядя на Айвэ в надежде, что тот что-то придумает. — Я не хочу терять свою должность.       Айвэ был с ним солидарен.       — И я не хочу, — ответил он. — Казним его сейчас, а королю скажем, что он покончил с собой после допроса.       Они перевели взгляд на Бринна, затем друг на друга и молча согласились, что этот план был вполне годен.       — Только все же переведите всех этих солдат куда-нибудь. Пусть служат в городской страже и, желательно, в другом городе. Их надо убрать подальше от дворца, чтобы они никогда больше не видели никого из Танистри, — сказал Айвэ.       Гилберт понимал, насколько важно было как можно скорее найти преступника. Новость о покушении уже разлетелась по дворцу и по столице, и люди требовали имя человека, который покусился на Танистри. Возиться с мистическими заказчиками времени не было — результат нужен был как можно скорее.       — Палач, — сказал Гилберт, — уведи его в другую камеру.       Бринн тут же заметался, задергался и попытался встать.       — Куда вы меня ведете? — запротестовал он. — Отпустите! Вы обещали письмо!       Но Бринн был истощен и измучен, а потому палачу и его помощнику не составило труда вытолкать его прочь, оставив советника и капитана вместе с остальными солдатами, половина из которых пребывала в полусознании.       — Господа, — объявил Айвэ, — я благодарю вас за службу. Вы выдержали сложный допрос и помогли найти преступника. Вас отправят в госпиталь и выплатят вам и вашим семьям достойную компенсацию. Служите Его Величеству верно и помните о своих клятвах, которые вы давали Танистри. Всем спасибо за сотрудничество. Адалония благодарна вам и гордится вашим мужеством.       Гилберт тут же вызвал стражу и потребовал, чтобы всех этих солдат немедленно поместили в тюремный госпиталь, а затем он вместе с Айвэ последовал в другую камеру.       Бринн кричал и сопротивлялся, пока его снова не приковали к цепям.       — Готовьте плаху, — приказал Гилберт, и Бринн снова взвыл.       — Вы обещали мягкое наказание! — воскликнул он, и Айвэ показалось, что он слышал эту претензию третий или четвертый раз.       Айвэ раздраженно сделал шаг к нему, и Бринн замолчал.       — Я уже проявил к тебе милость, — произнес Айвэ сухо, глядя на преступника сверху вниз. — Знаешь, что делают с такими, как ты? Сначала тебя будут много дней пытать раскаленным железом, выворачивать тебе суставы и ломать кости. Затем тебя привяжут к лошадям и лошадей этих будут бить так, что те попытаются убежать и вырваться, каждая в свою сторону. Вывернутые суставы не могут держать твои кости вместе, и они отделятся от тела вместе с мясом и сухожилиями. Все это время ты будешь оставаться в сознании, потому что как только палач увидит, что ты отключаешься, он обольет тебя ледяной водой или поставит тебе клеймо прямо на лице, вот сюда, вместо глаза. В конце концов, если тебе не повезет дожить до конца пытки, тебя обезглавят и твои останки бросят на помосте на главной площади, пока птицы не съедят все, что от тебя останется. Твоя семья, твои друзья и сослуживцы будут все это видеть. Они будут плевать в тебя и выкрикивать проклятья, и тебя возненавидят все, кого ты знал и любил, потому что ты — преступник, который пытался убить принца, наследника наших богов.       Чем дольше говорил Айвэ, тем ярче становился ужас на лице Бринна. Стоило только ему все это представить, как он обмочился.       — Я думаю, что умереть здесь, в тишине, от одного удара палача не такая уж дурная судьба, — сказал Айвэ. — Мы сожжем твое тело вместе с телами других заключенных, и тебе не придется переживать весь тот ужас, который я тебе описал.       На самом деле Айвэ был так милосерден вовсе не от собственной доброты, а только лишь потому, что он и Гилберт не хотели терять свои должности.       Бринн окончательно замолчал. Его, вялого и всего обмякшего, придвинули к подготовленной плахе.       Айвэ отошел прочь и встал рядом с капитаном. Тот, казалось, был впечатлен.       — Ну и речь, — сказал он тихо. — Вы жуткий человек.       — Дар красноречия, — ответил ему Айвэ.       Они стояли и смотрели, как палач вложил в руки своего ученика большой тяжелый меч, наточенный так, что он резал волос. Мальчишка был еще маловат для него, и руки его были слабы, но наставник заботливо срезал часть волос с затылка преступника и встал рядом. Мальчишка замахнулся, поднимая меч в воздух, и только обрушил его на шею Бринна, как тот вдруг дернулся и попытался поднять голову.       — Стойте! — только и успел сказать он, когда меч врезался ему в макушку вместо шеи.       Кровь брызнула фонтаном, окропив собой палача, его ученика, советника и капитана. От неожиданности все замерли, и Айвэ тут же закашлялся — кровь попала ему прямо в рот, когда он разговаривал с капитаном.       Бринн закричал так, что от испуга мальчишка выронил из рук меч, и тот с грохотом упал на пол. На миг каждый растерялся, а преступник задергался, брызжа кровью во все стороны. Айвэ тут же ринулся вперед, обнажил кинжал, схватил Бринна за волосы и перерезал ему горло. Тот тут же перестал двигаться и обяк, падая на плаху.       Крик наконец стих. Айвэ убрал кинжал и забрал у палача флягу с водой — он набрал в рот воды и сплюнул, очищая зубы и язык от крови.       — Кто так рубит! — принялся он ругать мальчика. Того заметно потряхивало, и он даже не мог наклониться, чтобы поднять меч. — Нужно было казнить, а не пытать! Пытки кончились!       — Он... Господин, он поднял голову и я... не смог остановить... — принялся лепетать он, оправдываясь.       Все они были в крови. Только человек, который хоть раз присутствовал в подобных местах, знает, как много крови на самом деле может исторгнуть человеческое тело. Одежда, волосы, лица — все было перепачкано, и едва ли в тюрьме нашлась бы приличная одежда для королевского советника и капитана гвардии.       Гилберт стер с лица капли крови, но лишь сильнее размазал их. На лице его читалось заметное отвращение.       — У него муж чахоточный, а если он всех нас заразил своей кровью? — продолжал ругать строго мальчика советник, сплевывая воду. Ему все время казалось, что он недостаточно хорошо ополоснул рот. — Рубить надо стремительно, точно, чтобы преступник даже не заметил, что умер!       Мальчик стоял перед ним, опустив голову, и, казалось, чуть не плакал. Может он плохо понимал должность человека, который стоял перед ним — в конце концов, видео он его впервые, — но первая казнь все равно прошла плохо.       Когда Айвэ перевел дух, он решил, что погорячился. В конце концов, этот мальчик был не виноват, что Бринн в последнюю секунду решил сопротивляться.       — Не волнуйся, — сказал он в конце концов. — Поначалу всегда так. Потом научишься.       Он потрепал мальчика по волосам, а затем пошел к палачу, высыпая ему в руки горсть окровавленных монет.       — Бринн сам покончил с собой, — сказал он. — Заказчика никакого не было. Он действовал сам от своего дурного жизненного положения.       Палач по несколько раз в день принимал подобные взятки и, конечно же, слова советника его нисколько не смутили.       — Конечно, господин, — ответил он с улыбкой. — Перерезал себе горло. Я сам видел.       Айвэ одобрительно улыбнулся ему, искусственно потянув губы в улыбке, и кивнул. Они друг друга поняли.       В конце концов Гилберт и Айвэ вышли наверх, и в лица им ударил свежий утренний морозный воздух. Было темно, звезды ярко горели на небе, предвещая очередные сильные заморозки, и им принесли по ведру воды, чтобы они умыли лица от крови. Вода была такая же холодная, как снег, и Айвэ, не выносящему мороза, пришлось умываться прямо там. Руки его быстро покраснели от холода, но он тщательно мылил лицо и шею, надеясь избавиться от подарка, который напоследок преподнес им Бринн.       Они вымыли обувь, но отмыться полноценно не смогли: одежда их была ужасно грязная, волосы местами заляпанные кровью. Но нужно было доложить обстановку королю.       — У нас нет времени переодеваться и мыться, — сказал Айвэ Гилберту. — Тюрьма скоро сообщит о смерти Бринна. Мы должны успеть лично отчитаться обо всем Его Величеству.       Они прибыли во дворец еще задолго до того, как он проснулся. Его жители мирно спали в своих постелях, видя яркие сны, пока капитан королевской гвардии и советник Его Величества ступали по длинным коридорам, в которых не было ни души. Они скрыли свою одежду за длинными теплыми плащами, и, если не присматриваться, выглядели лишь чуть-чуть измятыми.       Когда Альвидиса разбудили, сообщив о визите подчиненных, он быстро понял, что это был Айвэ. Он накинул на плечи то, что было под рукой, и вышел к советнику и капитану. Те ждали его в кабинете.       — Вы нашли преступника? — спросил без приветствий Альвидис. Айвэ и Гилберт поклонились ему.       — Да, Ваше Величество, — ответил Айвэ. — Это был Бринн, один из солдат гвардии принца Элейва. Он во всем сознался.       Альвидиса эта новость обрадовала.       — Когда казнь? — спросил он.       Гилберт покосился на Айвэ, надеясь на то самое хваленое красноречие.       — Боюсь, казни не будет, — ответил Айвэ. — Бринн покончил с собой после допроса. Он знал, что его ждет четвертование, выхватил меч из рук палача и перерезал себе горло.       Альвидис опустил взгляд, задумавшись. Было нехорошо так думать, но ему показалось, что этот солдат умер слишком легкой смертью.       — Этот Бринн жил не очень хорошо, — продолжил Айвэ, и Гилберт изумлялся, как естественно и непринужденно тот врал. — Его муж был сильно болен, а жалованье, которое он получал, он считал слишком маленьким. Он попытался убить Его Высочество из зависти и обиды.       Альвидис слушал речь Айвэ, и когда тот закончил, он тяжело вздохнул.       — Очень жаль, — сказал он. — Гилберт, подберите в этот раз более проверенных людей. Жизнь моего брата зависит от того, как тщательно вы отберете каждого из своих солдат, — сказал он Макалуну, и тот, стараясь не ворошить ничего в Его Величестве, слабо кивнул, надеясь, что его сейчас не станут отчитывать и не пригрозят увольнением.       Альвидис отпустил их, и когда Айвэ и Гилберт оказались за пределами покоев, оба облегченно выдохнули: капитан — громко, советник — едва заметно.       — Ну и ночка, — сказал капитан, и они двинулись прочь из дворца.       — И не говорите, — вторил ему Айвэ. — Осталось только оградить наших солдат от таких заказчиков. Когда наберете новую гвардию для Его Высочества, сообщите им, что если их семьи испытывают трудности, они могут обратиться лично ко мне за помощью. Я уговорю Его Величество поднять им жалованье. Повторения подобного инцидента нам не нужно.       Гилберт был с ним согласен. Они расстались у ступеней дворца: Айвэ сел в свой экипаж, Гилберт вскочил на коня, — и они разъехались по домам в надежде сытно поесть и хорошо поспать.       Всю дорогу до Свеллендэма Айвэ продремал на сидениях, а когда прибыл, на улице было уже светло. Небо посветлело, а снег искрился в лучах солнца. Айвэ вышел из экипажа и вошел в дом.       Он старался не шуметь. Он снял плащ, вонючий и частично запачканный кровью, и разулся, ступая мягко вглубь дома. Он надеялся, что домашние еще спят, но увидел Аарона. Тот сидел перед камином и ждал мужа, а когда услышал чужие шаги, обернулся и тут же бросился к нему.       Его взгляд уцепился за окровавленную одежду, грязную косу и бледное лицо. Волосы его встали дыбом. Он тут же принялся расстегивать костюм Айвэ, как будто хотел обнаружить под ним глубокую рану.       — О боги, Айвэ! — воскликнул он. — Чья это кровь? Ты ранен?       Айвэ только мягко отнял его ладонь от своей груди.       — Не волнуйся, Аарон, — сказал он мягко в меру своих сил. — Мы нашли преступника и со всем разобрались. Я очень сильно устал.       Когда Аарон понял, что с Айвэ все в порядке, что кровь на его волосах и одежде — вовсе не его кровь, он хотел было с облегчением обнять его, но Айвэ не позволил, отстранив его от себя.       — Ну, куда ты, — сказал он. — Я такой грязный, а ты обниматься хочешь. Лучше принеси мне что-нибудь поесть. Я не ел со вчерашнего утра.       Аарону было все равно, грязный он или нет, но спорить он не стал. Хоть он и не одобрял такие методы и работу Айвэ тоже очень не любил, он все же испытывал сильное облегчение всякий раз, когда супруг возвращался домой. Не стоило донимать его и не стоило допрашивать. Он ушел, а Айвэ сел на диван перед камином, отогреваясь. Он ужасно замерз с экипаже после того, как ему пришлось отмываться от крови, и он сам не заметил, как тут же уснул, утомленный этим ужасно длинным днем и убаюканный теплом родного дома.