Стервятник

      Айвэ прибыл во дворец раньше обычного — ночью он не смог уснуть и смотрел на огонь, обдумывая, что же делать. Он знал, что сегодня, должно быть, придет сообщение от адалонского посла, ведь это была его работа — доносить обо всех новостях, что случались в чужой стране. Так и случилось: в десятом часу Айвэ принесли конверт, набитый бумагой, и когда он распечатал его, принялся вчитываться в тяжелые строки, и он знал, что то, что он теперь читал, было известно не только ему. Почти у каждого чиновника были свои информаторы в Далматии — связь между этими странами, ненавидящими и и презирающими друг друга, все же была крепкой. Со вчерашнего дня начали приходить письма с новостями, и многие, особенно те, кто был посильнее, уже обо всем знали.       Посол с тревогой сообщал, что в Далматии произошел переворот. Шимшек Фаха собрал верных ему людей, получил поддержку янычар и местной аристократии, недовольной правлением престарелого шаха, и ворвался во дворец глубокой ночью, на глазах у своих подданных сжигая его заживо. Эта ужасная участь постигла не только шаха, но и его семью, всех его детей и наложников, мужей, слуг, дальних родственников и даже охотничьих собак. Дворец умылся кровью, а его прежде белые стены почернели от копоти — так была могущественна сила Шимшека Фаха.       Письмо было очень длинное и во всех подробностях сообщало, что Шимшек, кажется, считал себя человеком, которому было по плечу не только править, но и накормить всю страну, измученную голодом и нищетой. Он вовсе не скрывал своего могущества, своей самоизбранности, и полагал, будто ему по рождению положено быть выше других людей. Свою новообретенную власть он считал священной, и посол опасался, что такой человек, с таким моральным ориентиром и таким властолюбием, опасен не только как шах, но и сам по себе. Все это Айвэ было известно.       Не успели еще дворец отмыть от крови и копоти — а он уже перевез в него весь свой гарем, довольно немногочисленный, если сравнивать с покойным шахом. У того были сотни наложников, к которым прилагались тысячи слуг, а у Шимшека их было всего двадцать шесть. Для человека его положения и его нынешнего статуса это было не просто мало, а поразительно мало. И все же место первого мужа пустовало.       И пусть власть теперь сменилась, жители Далматии не восприняли эту новость слишком остро. Измученным голодом людям едва ли было интересно, какая теперь династия правила — все равно она не могла унять жар солнца.       Посол уверял, что пусть запрос еще и не пришел, но скоро Адалония получит крупный заказ. Так уж вышло, что если Далматия и была теперь бедна на пищу, золота и камней в ее недрах было хоть отбавляй — собственно, так она и выжила, продавая свои запасы Лоану и Адалонии в обмен на еду, ткани, скот. В этот раз, уверял посол, закажут древесину и еще всякого.       Айвэ подумал, что следовало бы связаться с Хранителем Юга. Пусть тот укрепит порты и усилит охрану.       Заседание Совета было назначено на полдень — к этому времени чиновники прибывали во дворец и приступали к делам. Совет собирался несколько раз в неделю или реже и состоял из людей, положение которых стояло на многовековой истории их семей, богатстве и знатности — это были главы могущественных кланов, старые люди со старыми порядками и старыми манерами.       Айвэ едва дождался полудня. Когда он прибыл в кабинет Альвидиса, держа в руках кучу бумаги, он переступил порог и поклонился Его Величеству. Тот оторвался от дел и поднял на Айвэ взгляд, улыбнувшись:       — А вот и ты.       Он встал из-за стола, потягиваясь. Казалось, проблема Далматии, о которой он узнал утром, совсем его не беспокоила — подумаешь, считал он, переворот. Нервничал здесь только Айвэ, а сам он размялся, поправил одежду и пригладил бороду.       — Нам уже пора, да? — спросил он, и казалось, будто сегодня у него было особенно благоприятное настроение. — Не люблю все эти заседания. Как утомительно быть королем. Лучше бы отец отдал корону Элейву, а я бы жил и жил себе с Жизель, мы бы уехали на север и разводили соболей.       Таков уж был Альвидис. Власти он не желал, и тихая жизнь с мужем казалась ему куда привлекательнее золота и короны. Но, увы, он был старшим сыном, и оттого выбора у него не было. Айвэ все гадал, как же так воспитывали королевских наследников, если первый из них власти не хотел, второй как можно скорее уехал на восток, а третий надеялся, что у старшего брата родятся дети и он перестанет быть первым претендентом на престол. Все трое избегали короны, как огня.       — Тебе все равно придется идти на заседание, — спустил его с небес на землю Айвэ. — Лучше расскажи, как у вас дела с Жизель, и пойдем.       Они покинули кабинет вместе. Айвэ привык к этому — к высокой чести идти рядом с королем, слышать его секреты, сопровождать его, говорить с ним так свободно и без всяких формальностей. Другие не могли и мечтать даже о том, чтобы провожать Его Величество до дверей Зала Совета, а Айвэ Саламандра не только буднично подгонял его работать, но и мог сплетничать с ним, смеяться и шутить, и ему было позволено говорить то, что не было позволено другим.       Альвидис любил говорить о Жизель. Мужа своего он считал образцовым супругом, и казалось, будто в мире никто не может любить друг друга сильнее, чем эти двое. Жизель был нелюдимый и скрытный человек, часто проводил время вне дворца, а если и жил здесь, за пределы королевского крыла не выходил. Его не интересовало общество чужой ему страны, а традиции Адалонии были ему во многом непонятны. Лоанская королевская семья жила очень закрытой жизнью, если сравнивать ее с Танистри, и внимание подданных его смущало. Альвидис ни за что не стал бы заставлять его нервничать, а потому все, чего Жизель ни желал, оказывалось у его ног.       — Скоро у нас будут дети, — с надеждой сказал Альвидис. — Скоро у Жизель течка, и я верю, что все получится. Если боги будут милосердны, лекарство, которое ты дал ему, поможет, и у нас наконец будет большая семья.       Айвэ слушал его не очень внимательно, погруженный в мысли о Далматии, а Альвидису сложно было говорить о чем-то другом. Он правил уже несколько лет, а наследник никак не появлялся, и то давление, что испытывали он и Жизель, вынуждало его думать только об одном — о семье. Альвидис хотел иметь много детей и использовал все лекарства, которые могли бы помочь ему, даже далматские — он просил Айвэ добыть их, и тот добывал.       И хоть Айвэ с Жизель не были хорошими друзьями, он всячески помогал консорту, исполнял все его немногочисленные просьбы, и Жизель был ему благодарен за ту посильную помощь, что он оказывал. Оба они были закрытыми людьми, и потому сблизиться у них никак не получалось, однако их объединяла любовь к Альвидису, и этого было достаточно.       — Я молюсь, чтобы наши боги подарили тебе наследников, — ответил ему Айвэ. — Я попробую найти и другие лекарства.       Наверное, в чем-то Альвидис ему даже завидовал, по-доброму. У Айвэ сын родился почти сразу после свадьбы без всяких трудностей.       Когда они подошли к Залу Совета, двери его уже были распахнуты, а внутри стоял гул десятков голосов. Лица Айвэ и Альвидиса тут же стали невозмутимыми и спокойными, похожими на маску, и эта перемена была для них настолько естественна, что едва ли они сами ее заметили. Альвидис стал сильный и могучий король, снова надев на себя ту представительность и солидность, которые он привык демонстрировать, а Айвэ снова стал холоден и невозмутим, как будто все те люди, что ждали их в зале, были ему противны.       Зал Совета был битком набит людьми, рассажеными по многочисленным креслам. Они сидели полукругом в несколько рядов за такими же длинными полукруглыми столами, похожими на большую подкову, обращенными к трибуне с адалонским гербом — символом солнца. За трибуной находился трон короля, глядящий к Совету, и всего одно кресло поменьше — для его главного советника. Ближе всех к королю сидели самые благородные люди — главы древнейших семейств, самых уважаемых и самых знатных. Во всем королевстве не было людей знатнее тех, кто восседал здесь. Среди них был и Анри Эр.       Когда Его Величество и королевский советник вошли в зал, каждый из заседающих поднялся и поклонился, выражая уважение не только королю, но и Саламандре, который как тень следовал за ним по пятам. Альвидис прошел к трону и молча сел, давая знак остальным, что заседание Совета объявляется открытым. Он опустил взгляд на Айвэ и кивнул ему.       Айвэ встал за трибуну и разложил перед собой бумаги. Прочистив горло, он громко заговорил, чтобы даже дальние уши слышали его:       — Тема сегодняшнего собрания — госпереворот в Далматии.       Конечно же многие знали, что именно эта тема будет на повестке, но те, кто не знал — ахнули. Аристократия смотрела на единственного далматца в этой комнате, и Айвэ предстояло выдержать эти взгляды.       — Власть была захвачена Шимшеком Фаха, — продолжил Айвэ. — Военный переворот случился ночью двадцать три дня назад, янычары поддержали его. Шимшек Фаха сжег шаха и всю его семью. Старая ветвь уничтожена. Есть сведения, что Шимшек сжег не только семью шаха, но и всех родственников, которые жили в его гареме, наложников, слуг и даже животных. Он сделал это собственноручно, используя силу солнца.       Такие детали взбудоражили публику, и поднялся гул. Возмущенная толпа осуждала Шимшека Фаха, его жестокость, и еще больше боялась его силы, ведь Фаха — не просто клан, а клан, ведущий свое начало от небожителей. Таких семей было немного, но они были не только в Далматии и Адалонии, но и в Лоане и других странах в глубине континента. Негодование заставило уважаемых глав аристократии повскакивать с места. Лица их, обычно благородные и сдержанные, были красные от гнева.       — Чудовище! — был вердикт толпы. — Убить столько людей!       Айвэ был с ними согласен. Он хотел бы тоже вскочить и закричать, но все им услышанное не было для него новостью. Айвэ призвал к порядку, и волнения несколько поутихли.       — Господа, прошу, успокойтесь, — попросил он. — Благодарю. После убийства шаха он произнес речь для своих янычар. Наш разведчик успел частично записать ее. — Айвэ прочистил горло. — Самое главное, что сказал Шимшек Фаха: «У слабого шаха народ голодает».       — В Далматии сейчас сильная засуха, — заговорил Альвидис задумчиво. — Возможно, он решил, то может избавить людей от голода.       — Видимо, это так, потому что наш посол сообщает, что Далматия первым делом сделает у нас очень крупный заказ пшеницы, ржи, — начал перечислять Айвэ, перебирая бумаги на трибуне, — конопли, риса, древесины и кожи. Предполагается, что будут менять на уголь, железную руду, золото и специи.       Айвэ наконец оторвался от бумаг и поднял взгляд на Совет.       — Если мы примем этот заказ, тем самым мы признаем власть Шимшека Фаха, — произнес старый чиновник, сидевший к королю ближе других.       — Не важно, признаем мы ее или нет. Он уже на троне, — ответил ему другой. — Наше осуждение и озабоченность вопросом не вернут старого шаха, который предпочитал мир между нашими странами.       Началось обсуждение вопроса. Смена власти в стране, с которой удавалось сохранять мир последние пятнадцать лет, была для Адалонии вполне насущной проблемой. До этого мира они постоянно воевали, и иногда между войнами не проходило и пяти лет, как стычки начинались снова. Они вечно делили Южное море, потому что налог, который платили многочисленные торговцы, был ощутимым пополнением для казны Южного округа, и с тех пор, как Адалония отвоевала его, нищая Далматия не пыталась забрать его обратно. В этом была мудрость прежнего шаха: он предпочитал не истощать свою страну еще сильнее ради призрачной надежды снова вернуть Южное море в свои владения, а Адалония не пыталась кроме этого моря заполучить другую далматскую территорию.       Общее настроение Совета от мысли, что снова начнется эта морская дележка, становилось дурным.       — А что кланы? — спросили вдруг Айвэ. — Они поддержали новую власть?       Айвэ сохранял невозмутимость, зная, что намекают и на Саламандр.       — Часть семей признала, но многие пока молчат, — ответил он. — Если все кланы признают новую власть, Шимшека Фаха будет уже невозможно свергнуть. Я все же думаю, что они примкнут к нему, у них немного вариантов: покорность или истребление.       — Этот Шимшек ведет очень жесткую политику, — покачал головой Альвидис. — Нам нужно решить, что мы будем делать дальше.       Каждому члену Совета было дано время высказаться. Они вставали по одному, обращаясь к Его Величеству, и делали предположения, как далматский госпереворот может сказаться на Адалонии. Мнения были разные и высказаны были по-разному, но все же большая часть заседающих видела с новом шахе угрозу, особенно после детального описания его жесткостей. В конце концов очередь дошла до Айвэ, до последнего члена Совета, мнение которого было обычно завершающим и ставило точку.       — Ваше Величество, — обратился он к Альвидису, — я согласен с членами Совета: наши отношения с Далматией однозначно скоро ухудшатся. Их крупный заказ древесины настораживает меня. Вы, наверное, не знаете, но в Далматии никто ничего не строит из дерева — все дома делают из камня или глины. Они же, если верить нашему послу, запросят конкретные виды: сосну, дуб или лиственницу. Такая древесина нужна для постройки кораблей. Полагаю, они снова претендуют на Южное море.       Альвидис хотел бы надеяться, что правление его будет простым и ничем не примечательным. Он хотел быть королем, который не вел войн и не делал ничего великого, но, видно, ему выпала участь снова сражаться с соседями.       — Какие будут предложения? — спросил он наконец. — Если мы все видим в Далматии угрозу, стоит ли нам мобилизовать флот?       Мало кто хотел оставлять за собой последнее «да» и нести ответственность в случае, если решение окажется опрометчивым. Айвэ шумно сложил все бумаги стопкой, взяв эту ношу на себя. Обычное дело — он, Айвэ, смелее всех. Может быть, поэтому он и обладал той властью, что имел, потому что не боялся ответственности.       — Я не предрекаю войду в ближайший год, — произнес он, говоря то, что не могли сказать уважаемые альфы, — все же Далматия слишком слаба, и новому шаху понадобится несколько лет, чтобы собирать армию и построить корабли. Но корабли эти в любом случае будут: не продадим дерево мы — продаст Лоан или кто-нибудь еще, особенно если оплата будет щедрая и в срок.       Эта мысль опечалила Альвидиса. Конечно же он не мог запретить другим странам продавать дерево Далматии, но ему стало обидно от мысли, что те будут наживаться на предстоящей войне. В этом была гниль политики, к которой он никогда не желал бы притрагиваться.       — Пока у нас есть время, мы должны укрепить наш флот и обучить новых генералов. Мы ни с кем не воевали уже пятнадцать лет, — продолжил Айвэ, прерывая его мысли, — и я предлагаю на роль генерала Его Высочество принца Элейва.       Совет тут же загудел, зашептался.       — Я знаю, что он первый наследник на престол, но я не верю, что человек без крови небожителей сможет выстоять против Шимшека Фаха, — продолжил Айвэ под десятками прямых взглядов. — Мы все были свидетелями, что Элейв Танистри владеет силой солнца, поэтому я и выдвигаю его кандидатуру на роль нового генерала. У нас есть время, чтобы обучить его военному делу.       Альвидис, кажется, не одобрил его предложение. Он нахмурился, задумчиво опуская взгляд, и принялся обдумывать предложение. Теплые братские чувства не позволяли ему даже думать о том, чтобы посылать Элейва на поле боя, но в словах Айвэ было зерно здравого смысла. Альвидис, конечно же, помнил, как перепугал Элейв весь дворец своей силой, и какая она была ужасающей в своей неудержимой мощи. Но все же это был его брат, любимый младший брат.       — Хочу добавить, — сказал Айвэ, кожей чувствуя, что Совет сомневается и Альвидис тоже, — что Его Высочество тяготеет к военному делу. У него есть талант и амбиции. Он хочет быть военным и защищать Адалонию. Если предложить ему роль генерала, он не только согласится, но и будет обучаться со всем рвением.       Альвидис чуть помолчал, обдумывая его слова.       Айвэ не только заботился об Адалонии, совершенно справедливо желая подготовить ее к войне, но и обеспечивал свои личные интересы: с тех пор, как он и Элейв стали проводить время вместе, Айвэ хотел пристроить его к делу. Он полагал, что безделье — это яд, разъедающий талант, и он хотел, чтобы Элейв не просто бесцельно тренировался — ведь ничем более серьезным заниматься ему не позволяли из-за его очереди на трон, — шатался по гостям и читал книги, а наконец получил учителя и цель, к которой он мог бы стремиться.       — Я хочу выслушать мнение каждого, — обратился Альвидис наконец к Совету. — Я хочу услышать, что вы об этом думаете.       Мнения разделились. Если один чиновник поднимался с места, чтобы выразить согласие с идеей Айвэ Саламандры, то следом за ним возникал второй и заявлял, что мысль эта пустая: Элейв совсем мальчишка, который в свои двадцать два едва ли способен вести армию, и ко всему прочему он наследник престола, сейчас единственный — а потом добавляли: если, конечно, боги на даруют Его Величеству наследников в ближайшее время.       Когда Анри Эр поднялся, чтобы выразить свое мнение, он, глядя на Айвэ, сообщил, что одобряет желание советника сделать из принца генерала, и заверил, что если Его Величество пожелает, он возьмется за обучение Элейва со всей тщательностью. Если бы Айвэ не пришел к нему вчера и не переубедил его, Анри Эр противился бы его предложению и выдвинул бы иную кандидатуру — но советник так живо расписал ему, как будет гореть его труп, что решил изменить свое мнение.       Обсуждение было очень бурным и напряженным. Судьба Элейва волновала многих, и те, кто своими глазами видел его дар, желали, чтобы тот использовал его по назначению, но те, кто боялись за устойчивость короны, противились этому. Много часов длился этот спор, до вечера, и в конце концов Совет условился перенести обсуждение на завтра. Когда Айвэ объявил о закрытии заседания, его взгляд встретился с глазами Анри Эра — тот слабо кивнул ему, вспоминая их ночной разговор. Как он и обещал, он займется обучением Элейва, даже если завтра Совет все же придет к мнению, что Элейву следует остаться во дворце.       Заседание кончилось вечером. Редко когда оно длилось так долго: немногие вопросы требовали такого долгого обсуждения и полного участия каждого из чиновников и министров. Даже Айвэ Саламандра выглядел уставшим, и когда члены Совета разбрелись по дворцу, Айвэ и Альвидис молча шли по коридору обратно в свои кабинеты, где и им подали бы ужин.       — Этот Шимшек Фаха ужасный человек, — сказал Альвидис, нарушив между ними тишину. — Такая жестокость...       Айвэ был мрачнее тучи. Его тяжелый хмурый взгляд говорил обо всех тех мыслях, что неподъемным грузом осели в его голове, и Альвидис видел его настроение.       — Стереть бы эту страну с лица земли, — процедил злобно Айвэ. — Одни проблемы от нее и этого Шимшека. Море они Южное хотят, варвары. Так мы им и отдали.       Айвэ был недоволен не только самим переворотом, но теперь еще и тем, что ему не удалось склонить Совет на свою сторону и убедить их в том, что Элейву следует стать генералом. Ему нужно было подготовить на завтра пламенную речь, чтобы наконец те сомневающиеся приняли его мнение и послушали его.       — Айвэ, ну что ты такое говоришь, — осадил его Альвидис. — Это ведь твоя родина.       Он приобнял советника, растормошив его за плечо. Казалось, злобности в Саламандре немного поубавилось.       — Родина... — проворчал Айвэ. — Адалония моя родина.       Альвидис засмеялся. Временами он задумывался, что положение их было невероятно интересным: он, адалонский король, дружил с далматским мальчикой, и мальчика этот мечтал в пух и прах разнести Далматию — ему только повод дай. Какая необычная была между ними дружба.       — Иди домой, Айвэ, — сказал он. — Побудь с мужем. А завтра приходи попозже, к обеду, а не в такую рань, как сегодня, понял? Будем снова обсуждать, что делать с нашим флотом.