(Не)Понимание

      Конечно же, в подвал Янис вернулся раньше, чем через десять часов. Ненамного, но раньше. Торчать перед дверью не собирался, но пропустить момент, когда Рил очнется? Ни-за-что! Только он все равно немного опоздал.       Это Янис понял, сбежав вниз по ступенькам и обнаружив колоритнейшую процессию.       Впереди шел Канафейн, уже немного оправившийся и не выглядящий собственной сероватой тенью; на руках у него лежал завернутый в местами влажную ткань Рилонар, бессознательно уронив голову на плечо отца. Но теперь эта бессознательность была просто сном. Янис не мог объяснить, почему считал так — это ощущение просто было, и все тут. Возможно, слишком правильно и ровно пульсировал камень союза? Или просто исчезло наконец что-то, не дававшее почувствовать Рила все это время? Не плита, но какая-то завеса, вынуждавшая «не смотреть» в сторону их связи с самого ритуала.       Следом за супругом шагала леди Ариндель, аккуратно поддерживая под руку Аранвэ. Тот шёл сам, ухмылялся чему-то, но было видно: ему нехорошо. Да и алые пятна на светлой шкуре кошака, на которого Аранвэ опирался второй рукой, намекали, что не все так здорово.       Горгона невольно закатил глаза. Эти эльфы!       — Позвать единственного, кто не страдает от кровопотери, вам тоже воспитание не дает? Или это такая общая эльфийская традиция — не следовать здравому смыслу?       — Янис... — надо же, а леди Ариндель может передавать усталые нотки «поговорим позже» одними интонациями. Зато Аранвэ широко ухмыльнулся:       — Давно мечтал покататься на хвосте, да все эти ваши приличия мешались! Вот лестницу преодолею — и подставляй.       Канафейн же едва заметно кивнул: иди, мол, и как-то сразу стало понятно, что Рила он донесёт сам. Трясти его нельзя, что ли? Горгона чуть поджал губы. Злость за это время успела перекипеть — и от этого необходимость серьезного, очень серьезного разговора стала только более очевидной. И разговора не только с Рилонаром. Хотя с ним, конечно, в первую очередь. Потому что если даже с Рилом такой разговор не даст результатов — говорить с остальными бессмысленно.       Аранвэ он все-таки на хвост усадил, только головой покачав: этот невозможный эльф держаться-то толком не мог, руки от слабости тряслись, но умудрялся улыбаться, комментировать поездку и всячески ею наслаждаться. И в кого бы Рил...       — Янис, — позвала леди Ариндель, когда ее отца наконец уложили в постель. — Рилонара нужно будет перевязывать, все нужное лежит в его комнате.       — Сейчас или подождать, пока сам проснется?       — Как проснётся. И... Нам нужно будет поговорить, — устало улыбнулась леди Ариндель. — А пока иди. Ты нужен ему.       Она кивнула Янису на дверь, сама так и осталась сидеть в кресле возле постели отца. То ли сил подняться не было, то ли за ним тоже нужно было присматривать: откинувшийся на подушку Аранвэ часто дышал, желтоватое лицо в полутьме снова походило на маску. Легший на постель кошак заворчал на Яниса, намекая, что ему пора.       Комнату Рила Янис за эти дни уже нашел. На втором этаже, возле комнат его родителей, она была пусть и не такая безликая, как остальные, но и не обжитая. Будто Рил появлялся в ней время от времени, но так и не смог сделать до конца своей. Да, приглушенный свет, чтобы не резало чувствительные глаза, да, серебристое дерево обшивки стен, напомнившее то деревце во внутреннем дворике, ощущение прохладного полумрака... Но чего-то не хватало. И исхудавшее, ставшее поразительно похожим на дедово, лицо Рилонара показалось Янису таким же незаконченно-неправильным. Притягивающим взгляд, выделяющимся среди безликости комнаты.       Отвлечься от этого было не на что. Комната тонула в смазанном полумраке, материалы для перевязки были подготовлены с эльфийской тщательностью. Разве что подвинуть поднос с ними поближе — и ждать. Снова.       По счастью, в этот раз ждать пришлось все же меньше. Пару часов спустя Янис вздрогнул от резкого ощущения чужого пробуждения. Опал в груди даже не потеплел — ощутимо нагрелся, и вместе с этим пришло чужое. Мягкость кровати. Ноющая боль в груди. Вязкая слабость. Яркое, жгучее желание... узнать?       Рилонар медленно открыл глаза, нашел взглядом Яниса — и закрыл их. Облегчения или торжества не было. Было... Странно. Пусто?.. Слишком полно?..       — Я волновался, — тихо, спокойной констатацией факта сообщил Ян. — Потерпи, мне нужно тебя перевязать.       Мягко, размеренными движениями обработать ритуальные разрезы заживляющей мазью. Приподнять, подпереть хвостом. Наложить бинты, стараясь, чтобы руки не вздрагивали, когда по связи приходит очередной укол боли. Осторожно уложить Рилонара обратно.       — Хочешь пить?       — Нет, — тихо прошелестел в ответ Рил. Он будто и не замечал, что с ним делают, то закрывал глаза, то открывал — и тогда глядел неотрывно, будто никак не мог поверить, что получилось, что бы он там ни задумал. Поднять руку ему было тяжело, почти невозможно, Ян почувствовал это неожиданно остро. Почти так же остро, как прикосновение странно прохладных пальцев к щеке.       Ян перехватил ладонь, сжал в своей. По-хорошему, стоило бы дать Рилонару отлежаться, прийти в себя окончательно... Но все это было слишком странно. Слишком... напрягающе.       — Расскажешь? — то ли вопросом, то ли предложением.       — Расскажу, — откликнулся Рил, все поглаживая и поглаживая, будто оторвать пальцы от гладкой кожи горгоны было смерти подобно. — Я сделал все, что мог, Ян. Ты проживешь столько же, сколько и я.       Ян свернулся на хвосте, чтобы Рилонару не приходилось тянуться, уложил голову на край кровати. Озадачено шевельнул змейками:       — Что значит — проживу столько же?       — То и значит, — короткий смешок отозвался болью, Рил замер, пережидая ее. — Ты теперь бессмертный, Ян.       Несколько секунд на осознание. Только что не со щелчком сложившиеся кусочки мозаики — ритуал, откат такой силы, эволюция связи, Канафейн и Ариндель, явно знавшие, что задумал их ребенок...       — Ты усилил связь, — не вопрос, утверждение. — Максимально, так, чтобы она сплетала жизни в буквальном смысле. Поэтому так скрывал все — подобные ритуалы давно запрещены даже с согласия обеих сторон.       — Все так, — согласно прикрыл глаза Рил. — Ты останешься таким, как есть, пока связь не исчезнет.       Еще несколько секунд молчания. Соскользнувшие с руки змейки, замершие пальцы. Ян выпрямился, откидывая змеек за спину.       — Какой же ты все-таки... эльф, — в голос прорвались легкие шипящие нотки.       Что Рилонар почувствовал его эмоции, Янис не сомневался. Он и не думал скрывать их или закрываться, хотя было сложно: вместо отдаленного присутствия ощущать чужое так полно и близко. Почти больно, Рилонар точно вздрогнул, как от пощечины, но неожиданно не стал оправдываться или разъяснять ситуацию. От него шло... Янис замер, пытаясь понять. Принятие? Что-то было не так с этим принятием, но что — он не понимал.       — Всегда все знаешь лучше, всегда прав, — выдохнул без злости, но не скрывая горечи. — Знаешь, я думал, что после всех лет заслужил хотя бы какое-то уважение.       — Это был подарок. Прости, если не понравился. Но всегда можно отказаться, да?       — Отказаться при таком уровне связи? Интересно, как ты себе это представляешь? — змейки гневно всклубочились.       — Здесь неподалеку отличный обрыв, — легко откликнулся Рил. Слишком легко. — Высокий, с него здорово смотреть на рассвет. Завтра, думаю, смогу туда дойти.       — Только твое состояние спасает тебя от того, чтобы вон тот табурет сломался об твою голову, — горгона прикрыл глаза.       Он давно научился контролировать окаменяющий взгляд и уже много лет не срывался, нечаянно кого-нибудь окаменяя... Но сейчас всерьез опасался не сдержаться. Все было неправильно. Рилонар никогда не был таким. Сейчас он должен был начать разъяснять, в чем дело, в чисто светлоэльфийской сволочной манере расставив все случившееся по местам, мол, а как могло иначе, если не так. Но вместо этого он лежал, расслабившись, и... Всерьез ждал ответа?       — Твой обрыв ничего не изменит. Все, что мог, ты уже сделал, — Ян все-таки открыл глаза и горько усмехнулся. — Знаешь, домашних питомцев тоже любят. Заботятся о них. Лечат. Стараются, чтобы они прожили подольше. Только никому в голову не придет спрашивать у кошки, какое лекарство она хочет принимать. Или согласна ли переезжать в новый дом. Решают хозяева. Тридцать лет назад ты спрашивал у меня, согласен ли я на магическую связь. Тогда для тебя был важен ответ. Тебя это... волновало.       Отвердевшие, сжавшиеся губы. Брови, сошедшиеся к переносице, словно от боли.       — А сейчас... Ты все решил, как тебе было удобнее. Не только не спрашивая согласия, но даже не интересуясь — а нужно ли мне это. Согласен ли я пережить почти всю свою семью. Детей. Знакомых. Знаешь, Рил, это не забота. И даже не любовь. Это эгоизм. Ты не хотел терять, ты не желал оставаться один — и тебе плевать было, что об этом могут думать остальные. Что могу об этом думать я, — короткая, буквально в пару ударов сердца пауза. Хрипло-тихий, будто севший от долгого крика голос. — И это ты сделал нашу связь фактически неразрушимой — хотя до сегодняшнего дня мысль о разрыве даже не пришла бы мне в голову.       Несколько прерывистых вдохов, словно пытаясь затолкать обратно в горло комок чувств.       — Я думал, что за эти годы хотя бы заслужил право голоса в том, что касается нас. Что касается моей жизни в первую очередь. Что достоин уважения с твоей стороны. Что ты хотя бы допускаешь возможность моего несогласия с тобой. А ты валяешься сейчас полутрупом, потому что посчитал, что твоя ручная змейка недостойна даже по-настоящему делить связь. И в морду тебе не врежешь, потому что в таком состоянии людей не бьют. Даже эльфов не бьют. И заявляешь, что готов спрыгнуть с обрыва, если мне что-то не нравится. Какой… свободный выбор. Навязанное бессмертие или убийство того, с кем делил жизнь и сердце тридцать лет. Хотя даже не так. Хочешь свободы — становись убийцей.       Пауза, закушенная почти до крови губа.       — Если все действительно так — иди ты к демону, Хэлвирэт. Вместе со своим бессмертием.       Кровь все-таки потекла по подбородку: такой оглушительной волной обрушились чужие даже не чувства... Воспоминание. Одно — полностью, от и до, настолько, что Янис весьма смутно осознавал, кто он и что он, почти растворившись в запахе моря и криках дельфинов, ощущении хорошо законченного дела и тепле собственного присутствия. Он-и стоял-и на палубе пузатого транспортного кораблика, смотрел-и, как играет солнце на мокрых дельфиньих боках. Смотрел-и, как всплывает из глубины нечто огромное, еще не зная, что это. Смотрел-и, как, в одно мгновение напружинившись, бросается вниз горгона.       Осознание себя со стороны немного привело Яниса в чувство, лишь только затем, чтобы он снова с головой рухнул в Рилонара. Нет, эгоизма в нем не было. Конечно, в испуге за свое сокровище проскальзывали нотки «что я без тебя буду делать», но впечатало локоть в живот подскочившего дроу и заставило прыгнуть за борт вовсе не это. Не страх одиночества, а осознание неделимости. Осознание, что иногда не нужно думать — нужно просто идти за тем, кому доверяешь безоглядно. И если уж заканчивать все — то вместе, а как иначе? Заканчивать, начинать, продолжать... Идти бок о бок, как равные, без глупых вопросов, кто что должен. Без ведущего и ведомого, одним целым.       И отчаянная решимость сделать именно так, подарить Янису возможность быть не просто витающим в облаках скульптором, лишь ненадолго разбилась о непонимание, как это сделать. А после сменилась отчаянной уверенностью: все получится. Ян сумеет. И Рил сумеет.       Продышаться получилось не сразу. Но... скулы все равно сводило горечью. И горгона качнул связь в другую сторону, захлестывая Рилонара уже своими чувствами. Сначала — доверие, любовь. Дом, наполненный счастьем и теплом. Потом — нарастающее напряжение. Беспокойство, желание помочь. Снова доверие — то самое, которое позволило спокойно лечь на алтарь и выдержать ритуал.       Миг слепящего ужаса, когда показалось: Рил мертв.       Стена молчания, отчуждения даже. Устало прикрытые глаза леди Ариндель — будто она устала объяснять очевидные любому ребенку вещи. Ехидные реплики Аранвэ — вот же глупыш, за столько лет так и не научился. Не дотянул. Все равно не понимает. Не такой, не эльф, не свой. Сокровище, которое должно все понимать и соглашаться. Которому не может быть страшно. Которое, конечно же, предпочтет, чтобы все рассказал именно Рилонар.       И плевать, что с каждым днем все тяжелее и страшнее. Что непонятно чего ждать, сколько ждать, что вообще происходит. Что горло душит беспомощностью — так, что кажется, еще немного — и захлебнёшься. Утонешь в этом, не только не в силах справиться — даже не допускаемый до попытки справляться.       Осознание, чем именно был этот ритуал. Острая, как кислота, злость на словах Рилонара о прыжке с обрыва. Мимолетный вихрь образов — тихие, пришибленные дети, сцепившиеся до боли Канафейн и Ариндель, засохшее дерево во дворе, прижавшая пальцы к губам Тимэрина...       — Ты принимаешь жизненно важные решения за меня и заставляешь меня жить с их последствиями. Ты даже готов умереть — но не считаться с моим мнением до того, как это станет единственным способом. Потому что ты знаешь — я не выберу это. Из любви или нежелания становиться убийцей — но не выберу.       Змейки снова вздыбились, превращаясь в огромный шипящий капюшон. Глаза горгоны засветились мертвенно-белым, но окаменение так и не выплеснулось за пределы глазниц.       — Так вот, Рилонар, хватит. Хватит. Этого. Дерьма.       Змеек сжало, потянуло. До руки Рил не дотягивался, поймал, что сумел, тут же отпустив, обозначив просьбу подвинуться ближе. Выглядел он куда хуже, чем пару минут назад — кажется, по нему приём чужого ударил куда как сильнее, чем по Янису, но это же Рил. Когда его своя боль останавливала.       — Научи. Янис, я... прошу: научи, — он с трудом выдохнул, вдохнул. — Не умею иначе я, понимаешь? Понимать тебя — научился, но... как ты — по итогам. После сделанного, а не до.       Белое сияние в глазах горгоны погасло. Он наклонился, ткнулся лбом в плечо, стараясь не задеть раны. Выдохнул — устало, прерывисто.       — Говорить, Рил. Просто говорить. Не только по мелочам, не только по тем вопросам, которыми можно поступиться. О самом важном — тоже. Мы разные, и это в нас глубже воспитания. Но... если знать об этом, о том, чем поступиться невозможно, получится... подготовиться. Может — смягчить. А может — дополнить. Скажи, почему ты настолько не хотел говорить до ритуала?       — Боялся, что не получится. Там... очень много всего, включая время. Дед рассчитал: один шанс был сейчас, второго пришлось бы ждать... Ты бы уже не захотел, Ян.       По груди резануло — чужим, собственные-то знаки уже почти поджили, больше раздражая зудом, чем болью. Вскинуться Янис не успел: Рилонар перевернулся на бок и притиснул, сколько получилось, прижал и прижался сам.       — Я слишком привык быть правильным. Что все получается. Все выходит идеально.       — И ты такой дурак, — тихо отозвался Ян. — Я доверял тебе настолько, чтобы лечь на алтарь в неизвестном мне ритуале. Думаешь, я не поверил бы, скажи ты, что сейчас — единственный шанс? Просто... мне было бы спокойней знать, что происходит. Мы могли бы просчитать, как лучше делить откат. И... твоим родителям не пришлось бы справляться в одиночку. Знаю, для эльфов это может показаться неправильным... но когда дитя Змеелы просит о помощи, на его зов приходит весь клан. Не семья, Рил. Клан. Не спрашивая. Не говоря о долгах. Не считаясь со старыми обидами. Можно было... позволить позаботиться. Это не восприняли бы как слабость. Это было бы честью и доверием.       — Янис. Как думаешь, сколько лет моим родителям?       — Много. Столько, что ба Наиша для них — ребенок, — Ян чуть шевельнулся, укладываясь поудобнее. — Я понимаю, что с таким опытом и жизнью сложно менять то, что впиталось в самую кровь. Но решение же принимали не они.       — Но воспитывали меня — они. Янис, моя сестра была первым сумеречным эльфом. Ее защитить — не смогли.       — То... деревце? Во дворе? — голос дрогнул.       — Да. Именно поэтому — никому. Никому, кроме самих себя и деда. В нашей семье я первый научился доверять безоглядно.       — Ну. Думаю, теперь у нас хватит времени, чтобы остальные тоже могли научиться.       Рилонар ничего не ответил, но Янис ощутил его безмолвное согласие — и этого было достаточно. Достаточно лежать так, осторожно перебирая пряди волос, поглаживая висок, пока эльф не задышал ровнее, засыпая. Пока выпрямившийся Янис не потянулся уложить его нормально — и не обнаружил выступившую на повязке кровь.       — А кое-кому стоит научиться не только доверять, но и не заниматься геройствами там, где этого не нужно, — проворчал горгона, доставая аптечку.

***

      Об обещанном леди Ариндель разговоре Янис не забыл. Просто никак не находилось времени: первые дни приходилось сидеть возле Рила почти неотлучно, пресекая его попытки сделать какую-нибудь глупость. Был ли тому виной взятый на себя откат, или на эльфах такое просто заживало хуже, чем на горгоне, но факт оставался фактом: Рила требовалось держать в постели и не давать особенно шевелиться.       Выдохнул Янис, только когда убедился, что уже третья подряд снятая повязка ничем, кроме остатков заживляющей мази, не испачкана. И уже после этого отправился искать эльфийку.       Леди Ариндель нашлась на балконе второго этажа, откуда открывался чудный вид на внутренний дворик. Эльфийка устроилась в лёгком плетёном креслице и неторопливо пила чай, кивнув Янису устраиваться напротив.       Чистая чашка нашлась на полочке под столешницей. Леди Ариндель молчала, пока Янис осторожно наливал себе чаю, смотрела на пышную, местами колышущуюся зелень — видимо, там ходил кошак, задевая ветви кустов. Можно было наслаждаться чаем, можно было любоваться растительностью, затягивая молчание... Но Ян не был эльфом, умеющим находить в таком оттенки смысла — и не был подростком, не решающимся начать неприятный разговор.       — Вы что-то хотели обсудить со мной, леди Ариндель?       — Скажи, ты понимаешь, что происходит с Рилонаром? — на удивление без долгих прелюдий и кружения вокруг да около спросила та.       — В каком именно смысле? — Ян наклонил голову набок.       — В том, что он сошёл с ума, — невозмутимо пояснила эльфийка, аккуратно поставив чашку на блюдечко.       Горгона не подавился, но глоток чая продрался по пищеводу буквально комком.       — В эльфийском смысле или в общепринятом? — осторожно уточнил он.       Вопрос заставил леди Ариндель задуматься.       — Скорее первое, чем второе, — наконец решила она. — Это бывает со всеми сумеречными эльфами, рано или поздно.       — И... что это означает? С этим нужно что-то делать или просто — принять во внимание?       — Это значит, что Рилонар наконец-то стал тёмным.       Вот только ответила Янису не леди Ариндель, а Канафейн, незаметно подошедший со спины. В легкой белой рубахе, с привычной клыкастой улыбкой, он уже не выглядел больным. Опасным тоже не выглядел — скорее, настолько домашним, насколько это вообще можно было ждать от дроу. Зверь, дикий зверь, самостоятельно нашедший себе хозяйку и приручившийся — тоже абсолютно самостоятельно. Яну пришла в голову именно такая ассоциация, когда Канафейн вместо того, чтобы принести из угла балкона еще кресло, сел прямо на пол у ног Ариндель, прижавшись щекой к ее бедру.       — Он был слишком светлым, — продолжил Канафейн, как ни в чем не бывало. — Ты позволил ему понять, что одна половина — не целое.       Горгона помолчал, переваривая.       — То есть навыки матёрого суицидника у него от темной крови? Тогда почему именно «сошёл с ума»?       Негромкий хруст чуть не заставил его подпрыгнуть — но это всего лишь леди Ариндель разломила печенье. Две половинки кругляшей легли на чистое блюдце, светлая, песочная, и тёмная, шоколадная.       — Любой сумеречный кажется таким, — пояснила эльфийка, указав на получившееся наглядное пособие. — Но на самом деле, это не так.       Она улыбнулась обескураженному Янису, запив чаем половинку светлого печенья. Темную бережно взял губами из ее пальцев Канафейн, с удовольствием захрустев выпечкой.       — Я думал, скорее, такие, — Ян выловил из вазочки светло-коричневый пряник в легких разводах глазури. — Более... равномерно.       — Это те, кто уже стали настоящими сумеречными, — покачала головой леди Ариндель. — Рилонар...       Две половинки печенья снова хрустнули, крошась крупными кусками. Эльфийка встряхнула блюдечко, перемешивая их, аккуратно согнала вместе.       — Он был светлым и долго не мог принять свою темную половину. Но приняв — утратил равновесие. Это нормально, но теперь ему нужно собрать себя заново. И одному подобное сделать сложно.       — О, — Ян протянул руку, коснулся края блюдечка. — Вы правы, это сложно было бы понять.       — Все сумеречные через это проходили. Я уверена, и вы пройдете, — улыбнулась леди Ариндель.       — Он — лучший сын, которого ты могла подарить мне, — судя по улыбке Канафейна, он тоже ни капли не сомневался, что Рилонар справится.       Но — не один. Может, это и не было еще в полной мере доверием, но Янис прекрасно понял: его приняли и давали шанс. Может, по-эльфийски... Но, в конце концов, глупо требовать от кого-то, чтобы он изменился полностью и сразу во имя твоего удобства. Шаги нужно делать с обеих сторон.       — Ему точно не придется справляться в одиночку, — Ян улыбнулся. — Даже если он попытается опять все утащить только на своем горбу.       — Попробуй — может, и от этого отучишь, — тепло рассмеялась Ариндель.       Ей вторил клыкастой улыбкой Канафейн — и Яну показалось, что что-то в этот момент изменилось. Как будто лопнула тонкая струна.       Как будто весы не-мёртвого-и-не-живого дома качнулись прочь от безликости и запустения.