Ты и я

Образ любого человека для него всегда складывался из мелочей и ассоциаций. Он сам для себя всегда был таким: белая кожа, тонкие пальцы, редкий смех на высоких нотах, немного нервные движения, которые он пытался скрыть, и робость, спрятанная за отличной игрой в высокомерие. Кребб и Гойл – тепло, дорогое дерево, дружеские тычки в бок, басовитое гоготание. Блейз складывался из черных волос и горячей крови с привкусом яда. Все окружение всегда можно было охарактеризовать несколькими фразами, навсегда отпечатывающимися в памяти. Но Поттер всегда дробился на множество образов. Его никак нельзя было уловить. Неряшливый вид, беспокойный взгляд, несколько виноватая улыбка, но упрямство, кипящая злость и почему-то мягкий бок кота, свернувшегося в клубок. Мистер противоречие. Он никогда не был одинаковым, его невозможно было прочитать и предсказать. Сегодня он мог ощущаться как вулкан, а завтра становился мирным ручейком, к концу дня либо иссыхающим, либо наоборот обращающимся в водопад. Это всегда ставило его в тупик. Он не мог понять, в чем тут дело. Загадка притягивала. Нет, обычно даже малознакомых людей можно было четко разграничить, как того же Рона: красный цвет, от яркости которого рябь в глазах, храбрая глупость, безрассудство, громкий смех и россыпь веснушек. А Поттера он знал даже ближе, чем хотел. Его странная раздробленность привлекала, заставляла наблюдать, виться вокруг, быть почти тенью. А когда ты тень, то ты слишком вплавлен в чужую жизнь. Да и можно ли эту жизнь считать в таком случае чужой? Однажды Поттер его заметил. Заметил и больше не отпустил. Закружил в вихре весенней зелени, затерялся в летней жаре, вернулся желтой осенью, уложил в рождественский сугроб. И Драко все равно не смог его постичь. Холод и зной, жажду и сытость, первый поцелуй в чужой комнате, прячась под мантией-невидимкой, что не могла скрыть дурные смешки. Их передружба недоотношения несколько лет точно набирала цвет, чтобы потом раскрыться душным бутоном немного ненормальной страсти и одержимости, а позже утихнуть, переродившись в стойкую и немного даже скучную жизнь. Не сказать, что они стремились к приключениям или власти, они просто наслаждались выпавшими на их долю моментами. Каждая сладкая капля прожитых дней стекала в ручеек общих воспоминаний. Это было приятно, холодило кожу и разжигало сердце. Но все эти годы он все равно пытался создать прочный ассоциативный ряд Поттера для собственного спокойствия и каждый раз терпел поражение. И даже это поражение было приятным, скользило по тонким губам легкой улыбкой, задыхалось под напором чужих пальцев, впивающихся в бедро. Эти зеленые глаза всегда будто говорили: не усложняй, а руки тянули прочь от надуманных причин. И он вскидывался в ответ, расправлял плечи, шел следом, все равно упрямо пытаясь сложить воедино эту головоломку. И в одну из особенно жарких ночей, ощущая легкое дыхание в затылок и ладонь на животе, в его утомленном расслабленом, даже разомлевшем мозгу словно раздался щелчок – Поттер вдруг раскрылся во всей красе: подвижный, как живая вода, целительный как глоток зелья: мозоли на руках, надежность, опыт, бесконечная ласка, нежность, теплый вздох... этот ряд превращался в тысячи эпитетов. Поттер просто всегда был текучий, как жизнь вокруг. И он любил его именно за это, зная, что всегда с радостью откликнется на любой ассоциативный поток. Пытаться разложить каждого по полочкам изначально было дурной идеей. Люди менялись. Он менялся. Он вздохнул и перевернулся на другой бок, ему хотелось вжаться в Поттера с такой силой, чтобы хотя бы отпечатки ладоней остались на коже целую вечность. Тот в ответ недовольно завозился и чихнул. На тонких губах тут же расцвела улыбка, сердце сжалось от переизбытка нежности. – Спи, горе луковое, опять завтра будешь с самого утра в дурном настроении… Поттер никогда не понимал всей его этой возни с образами, называл шебуршанием оберточной бумагой. И в общем-то, наверное, был прав. Но не обязательно пытаться увидеть мир чужими глазами, чтобы прожить вместе целую жизнь. Главное смотреть в одном направлении. Он закрыл глаза.