Ты и я

Каждое полнолуние он умирал. Мир, казалось, горел огнем. Горело тело. Горело сознание. Потом все вроде бы стихало, лишь громко и слишком быстро стучало сердечко. И как-то очень резко обрушивались запахи, до этого словно таящиеся в каждой тени. Так упоительно вдруг становилось бежать куда-то, не разбирая дороги, все дальше и дальше, ощущая под лапами упругую почву. Палая листва пахла тысячей жизней, а круглобокая луна вызывала желание задирать черный нос вверх и открывать пасть. Звонкий надрывный вой разносился в ночи, а луна принимала благосклонно эту песнь. Это была ее дань. Но запахи продолжали властвовать. Упоительные, немного душные, острые и горькие. Человеку внутри зверя хотелось расчихаться. А зверь лишь довольно фыркал, да шел по следу. И сознание потихоньку угасало, не в силах уместить в маленьком волчьем мозгу человеческие мысли. Восприятие мира с точки зрения двуногого становилось лишь отголосками – здесь властвовали четыре лапы и хвост, который абсолютно по-волчьи оставался прям. Провалы в памяти были обычным делом. Разве столь важно волку прошлое? Конечно, намного важнее было сейчас. Вьющийся между деревьев след где-то там, вдали, наверняка должен был превратиться в чье-то горячее тельце с бешено-бьющимся маленьким сердечком. И пьяный вкус крови загнанной добычи трудно было сравнить с объедками из мусорных баков. Зверю давно уже не приходилось пробовать это безумное смрадное лакомство, а вот сам Римус иногда вздрагивал, проходя мимо ребристых крышек – здесь сохранившаяся чудом память играла с ним злую шутку. Мир был его, только его, абсолютно безраздельно только его. Он валялся во влажной листве совсем как щенок, пытаясь слиться с окружающим лесом. Но в какой-то момент это валяние перерастало в веселую игру. Нет, он не гонялся за собственным хвостом, как какой-то пес, он охотился на запахи. Прихватывал черными губами листву, копал землю когтями, пытаясь добраться до источника, иногда рычал. Этот звук рождался где-то глубже глотки и раскатисто прокатывался по пасти, в конце концов выходя в мир. И шуршащий лес затихал, прислушивался. Зверю нравилось такое внимание. Зверю вообще до безумия нравился окружающий вонючий мир, если от него несло корой, елками, листвой и мелким зверьем. *** Утром он рождался вновь, но не особо приходил в сознание. Окончательно пробуждался он только лишь несколько дней спустя. И мир каждый раз менялся безвозвратно. Часть его так и оставалась где-то там, за чертой. И самым главным его страхом всегда был тот, что он не сможет вернуться обратно, что его тело займет кто-то иной. Чертовски искаженный, похожий на него как отражение, но не он сам. Зверь в человеческом обличии. Хищник, воспринимающий все живое, как жертву. Здесь, в домике посреди леса, не было страха того, что на зубы волку попадется случайный человек. В полнолуние здесь не пахло ничем разумным – пес Сириус умел сливаться с окружением не хуже своего дикого сородича. Да, он оставался взаперти, внутри, не давая и намека на свой собственный след, чтобы сердечко Римуса лишний раз не сжималось от панического страха причинить ему боль. Одни только мысли об этом вызывали сонм волнений... Но Сириус приносил крепкий терпкий кофе, любовно разбавленный самыми белыми густыми сливками, которые он так бережно прятал в чане с ледяной водой целых четыре дня. И этот запах окутывал всю комнатку, проникал в легкие, отгонял темные осколки воспоминаний о прошедшей ночи. И Римус окончательно становился собой, только собой. А потом они ехали обратно в цивилизацию, в свой родной маленький городок, где жили последние несколько лет. Никакого намека на волшебство, никаких странных знакомых, только лишь совы ранним утром, приносящие не совсем обычную почту. Гарри очень любил гостить у них, но у него не слишком часто выдавалось свободное время. Мотоцикл ревел совсем как раненый бизон, хотя бизонов Римус видел только в передачах о дикой природе. Да и славно. Иначе бы внутренний зверь не дал бы ему покоя, пытаясь оскалить клыки на такую добычу. Прижимаясь носом к кожаной куртке, он снова вспоминал как жить. Робко, шаг за шагом, снова и снова повторяя про себя как заклинание, что он счастлив, абсолютно счастлив. Держаться в равновесии удавалось с трудом, но ему наконец-то удалось этого достичь. И в этом маленьком мире ему не нужно было больше ничего, кроме леса в четыре дня полнолуния и Сириуса во все остальное время.