Бабочки, они оживают.

Ботинки Гона громко скрипят по блестящему кафельному полу. Шаги Киллуа беззвучны. Он не сказал ни единого слова с тех пор, как они вместе вошли в больницу. Подросток просто схватил руку Гона, сжав её достаточно сильно, чтобы оставить следы на его коже, и потащил через вестибюль к лифту. Гон морщит нос от странного химического запаха, висящего в воздухе подобно облаку. Он никогда не любил больниц, ни в детстве, ни тем более сейчас. Здесь все белое — стены, пол, потолок, даже медсёстры в белых халатах, с масками, закрывающими рот. Это как если бы цвет был выбелен из самой жизни. Нет, Гон определённо не любит больницы. Но это не имеет значения, потому что он здесь не для себя. Он здесь ради Киллуа, потому что он попросил его, потому что он доверил ему ту часть себя, которой он никогда ни с кем не делился, и Гон любил его за это. Киллуа останавливается рядом со случайной деревянной дверью несколькими этажами выше. Он оборачивается к Гону, его щеки призрачно бледны, и он тихо произносит: — Подожди здесь. Хорошо? Гон кивает, и Киллуа отпускает его руку. Он молча проскальзывает в комнату, оставляя подростка наедине с самим собой. Закусив губу, Гон раскачивается на подошве ботинок. Он слышит слабый звук бипинга из другой комнаты, тихое бормотание двух докторов дальше по коридору. Здесь слишком тихо, и отсутствие общего звука немного напрягает мальчика. Гон оглядывается на слегка приоткрытую дверь. Надпись "Золдик" было нацарапано на этикетке рядом с дверной рамой, и на пластиковом покрытии есть небольшой слой пыли. Это заставляет его задуматься, как часто Киллуа приходит сюда, в ту же самую комнату на том же этаже, чтобы снова и снова навещать одного и того же человека. Пушистая голова Киллуа высовывается из щели между дверью и стеной. Его лицо выглядит болезненным, и напряженным так, что сердце Гона сжимается. — Пошли, — просит Киллуа, снова беря Гона за руку. — Позволь мне представить тебя. Гон следует за Киллуа в комнату. Напротив двери есть большое окно, тумбочка с чашкой воды и толстой книгой. Но стене висят радугой фотографии, большинство из которых содержит Киллуа в разных возрастах, другие с темноволосым ребёнком, у которого глаза в точности как у Киллуа, — Гон сглатывает. Это фотографии, которые всё это время делал Киллуа, внезапно осознает он. Всевозможные снимки, которые охватывают го́ды, сезоны, и все виды мест, где Гон никогда не был, и может никогда и не посетить... Они украшают стены с воспоминаниями, и явно не для него. Они предназначены для кого-то, чьё существование имеет большее значение для Киллуа, чем кто-либо еще в мире, а именно для девочки, которая в настоящее время лежит на двуспальной кровати в центре этой больничной палаты. Золдик останавливается рядом с матрасом и смотрит вниз на пациентку, мирно отдыхающую под ним. Гон осторожно подходит к кровати и терпеливо ждёт, пока Киллуа сделает глубокий вдох и соберётся с духом. — Гон, — говорит Киллуа, его голос едва заметно дрожит. — Это моя младшая сестра, Аллука. Гон пристально смотрит. Сестра Киллуа почти полностью поглощена белыми простынями кровати; она крошечная, тоньше Киллуа и тоже ниже ростом. Непослушные пряди тускло-каштановых волос нимбом рассыпаны вокруг её головы, а под закрытыми глазами лежат темные круги. Она так бледна, что её кожа почти прозрачна. Единственный признак того, что она вообще жива, – это линия сердца на аппарате рядом с её кроватью. — Что случилось с ней? — аккуратно спрашивает Гон, и Киллуа крепче сжимает его руку. — Я не уверен, — признаётся Киллуа. Он опускается в одно из двух кресел в комнате, наклоняется вперёд, чтобы медленно убрать челку Аллуки со лба. Киллуа ласкает её щёку с нежностью, которую почти больно наблюдать: явная, ощутимая любовь к его неподвижной сестре излучается от него волнами. — Я был в летнем лагере, — продолжает Киллуа, голос подростка звучит так пусто, как Гон прежде никогда не слышал и никогда не захочет услышать снова. — Я не хотел ехать. Йоркню было далеко от нашего особняка, но мои родители настаивали. Они не говорили мне о болезни Аллуки, пока я не вернулся осенью, а к тому времени было уже слишком поздно. Она уже ушла. Киллуа смотрит на Гона, синие глаза сияют невыразимой болью, когда он хрипит: — вот так мои родители заставили меня переехать сюда с ними; эта больница – лучшая в стране, чтобы лечить пациентов, подобных Аллуке. Они поддерживают её жизнь, удовлетворяя всем её потребностям, и я могу навещать её столько, сколько захочу. Глаза Гона расширились в момент понимания. — Вот почему ты так часто пропускаешь школу, — говорит Гон вслух, и Киллуа кивает. — Школа. — Киллуа смеётся, вот только это звучит горько и совсем невесело. — А какой в этом смысл? Оценки, задания, участие... Зачем мне беспокоиться обо всем этом, когда я могу быть здесь, с Аллукой? Я хожу туда только для того, чтобы получить достаточно хорошие оценки, чтобы мои родители были счастливы. Если моя успеваемость сильно спадёт, то и часы посещения будут отняты, а я не могу себе этого позволить. Не тогда, когда любой день может быть последним для Аллуки. Гон медленно садится рядом с Киллуа, пытаясь хоть как-то осмыслить всё, что только что Киллуа поведал ему. Всё это имеет смысл, каждая деталь. Но ему невероятно тяжело видеть Киллуа таким – с пустыми глазами, пепельной кожей и дрожащим ртом. Он ненавидит видеть Киллуа таким безнадежным, таким несчастным и печальным. Он только хочет, чтобы Киллуа был всегда счастлив, чтобы он постоянно улыбался. Он поменялся бы местами с Аллукой, хотя бы для того, чтобы Киллуа никогда больше не выглядел таким убитым горем. Но он не может этого сделать. Всё, что он может сделать сейчас, это поддерживать Киллуа и заставить его улыбнуться всеми возможными способами. — Держу пари, у неё твои глаза, — произносит Гон, слегка подталкивая его локтём, и Киллуа удивлённо моргает. — Я... Я знаю.. — И твоя улыбка! Тут он издает слабый смешок – тихий, крохотный, но тем не менее искренний. — Не будь смешным, Гон, — говорит Киллуа, слабо улыбаясь ему. — У Аллуки гораздо более красивая улыбка. — Ни у кого не может быть более красивой улыбки чем у тебя, Киллуа, — автоматически отвечает Гон, и Киллуа ворчит, поворачиваясь от него. Облегчение переполняет Гона, когда привычный ему алый оттенок возвращается к белым щекам Киллуа. — И-Идиот! — Шипит Киллуа. — Не смей говорить такие вещи в присутствии моей сестры! — А почему бы и нет? — Дразнится Гон, сжимая руку Киллуа. — Она, наверное, согласилась бы со мной! Верно, Аллука? Киллуа толкает его в плечо, теперь уже всерьёз покраснев, на что Гон только смеётся. Позже, после нескольких часов слушания историй об Аллуке, холодном детстве Киллуа и прикалывания новых картин на стены, чтобы добавить их к коллекции, Гон и Киллуа выходят из парадных дверей больницы, сцепив руки, покачиваясь взад и вперёд. Гон напевает себе под нос какую-то странную мелодию, когда Киллуа тихо произносит: — Спасибо... Гон слегка улыбается на это. Киллуа иногда бывает таким глупым. — Тебе не обязательно благодарить меня, Киллуа. Я хотел встретиться с ней, понимаешь? Я очень рад, что ты нас познакомил! Киллуа прикусывает нижнюю губу. — Я... я знаю, но все же... Спасибо. Гон замедляется, чтобы приостановиться. Он наклоняется и целует Киллуа в щёку. — Это была большая честь для меня, Киллуа. Спасибо, что привёл меня сюда. Киллуа неуверенно кивает, глаза снова начинают сиять, и Гон заключает его в крепкие объятия. Нет слов, которые он мог бы высказать, чтобы исцелить разбитое сердце Киллуа или вернуть Аллуку обратно к нормальной жизни. Но он может держаться рядом с Киллуа, может идти рядом с ним рука об руку, навстречу своим кошмарам лицом к лицу.