Забвенное Солнце

      Эрен никак не мог понять, как же правительству удаётся так умело пудрить мозги простым людям. И в ответ на не озвученный вопрос он встречается лишь с самодовольной улыбкой и чувствует себя полным идиотом.       — Не так трудно создать новую реальность. Людей вообще обманывать намного проще, чем ты думаешь. Знаешь, некоторые до сих пор верят в сыворотку правды или в Некрономикон Лавкрафта, — Рейн потянулся за сигаретой, прикуривая. Эрен смотрит на него безжизненным взглядом, а внутри он борется со своими эмоциями. Обида, страх, гнев на самого себя, отрицание. Рейн просто играет с его чувствами, снова пытается сделать его жалким и крошечным, незначительной мелкой точкой в огромном мире. Услышав слова о смерти друга, он готов был рассмеяться и его мысли были жестоки по отношению к Армину и самому себе.

Армин сам в этом виноват

Эрену стало стыдно, он желал заткнуть свой неконтролируемый внутренний голос. Как чёрная грязь, отринув человечность, сидела в нём и твердила эти вещи, которые Эрен никогда бы не позволил себе произнести вслух. Его глаза вмиг наполнились слезами. Армин не может быть мёртвым, это невозможно, он не может принять реальность, в которой Армина просто нет, ни в одной точке земного шара, сколько не ищи, он мёртв и его руки, которые Эрен держал, всё его тело, которое когда-то Эрен обнимал - бездыханное, холодное. Оно прямо сейчас где-то под землёй лежит и разлагается. Эти мысли заставляют его кривиться и испытывать удушающую боль в груди. Ему кажется, что он умирает. Его сердце будто разрывается напополам, и ему хочется ломать и крушить всё вокруг, потому что он бессилен. Он действительно жалкий и крошечный.       — Некро…? — переспросил Эрен, но остановился на полуслове. Он побоялся произнести слово неправильно. Оно показалось ему сложно произносимым, и он не хотел показаться дураком, который перепутал букву в слове, как ребенок, который вместо пистолета говорит «писторет».       — Не знаешь? На самом деле так и должно быть, ты мало знаешь о внешнем мире.       — Мне… Армин, он… — Эрен терялся. Он больше не хотел обсуждать никакой Некрономикон Лавкрафта и эти замысловатые разговоры Рейна… от них тошнит и болят виски. Но осознание утраты друга, который был убит три года назад, и вовсе заставляло всё тело гудеть и болеть, даже сгибы его рук болели и ему хотелось рассыпаться на кусочки как манекен, который разбили крепкой битой. Эрен как дурак поверил в легенду о переезде и даже рад был за друга. Но хуже того — обижался на него, ведь тот оставил его одного. А теперь вот как получилось, это Эрен его оставил. Одного. Лицом к лицу с проблемой, которая его убила и даже тело превратила в ничто.       — Ты чувствуешь вину? — тихо спросил Рейн, и атмосфера придавала его словам особую мрачность.       — Что? — округлил глаза Йегер, возвращаясь в реальность.       — Вину за разрушенные жизни. — у Эрена затрещало в ушах, будто поломка и короткое замыкание. Его оставили одного в комнате, а он упал на колени, сорвал с себя шифоновую маску. Чувства овладели им, слёзы полились по щекам. Он плакал. Как обычно, тихо, чтобы никто не услышал. Но горло горело от боли, он не выдержал, завопил от бессилия. Уткнувшись лбом в пол и зажмурив глаза, он не контролировал бесконечный поток воспоминаний и в каждом этом воспоминании Армин улыбался и был обычным счастливым мальчиком и его лучшим другом. Тем другом, который всегда был рядом и теперь Эрен знал, что Армин был с ним рядом до конца. Ровно до своих девятнадцати лет. Эрен искренне хотел верить, что за все эти три года, Армин встретил девушку, что он счастлив и ему уже двадцать два. Вот только ему всё ещё девятнадцать и навсегда он будет молодым. Эрен хотел разорвать себя на куски за то, что он такой жалкий. Внутри всё так сильно сжималось от мыслей:       Если бы я знал… Если бы я только знал, я бы… Он приоткрыл глаза, за пеленой слёз всё было размыто, и он ничего не видел, но понимал, что смотрит на пол и свои колени, которые дрожали. Он не видел, но чувствовал.       Я бы… Повторил свою мысль Эрен, в надежде в этот раз её закончить. Но в голове пустота. Он бы ничего не сделал. В такой ситуации можно было спасти Армина, лишь отговорив его от протестов. Но разве можно было его отговорить? Если бы Эрен даже попытался, он бы предал Армина и стал бы в его глазах таким же зомбированным смиренным жителем паутины, до которого никогда не дойдут лучи Солнца, но он его и не потребует и будет радоваться месту под тенью. Армин таких людей не презирал, он их понимал. А ещё он наверняка понимал, чем закончатся его протесты. Может он даже был готов. Армин был очень понимающим. И так больно от того, что таких людей очень мало, а теперь стало ещё меньше. Эрен не знал, сколько он плакал вот так на полу, но в какой-то момент слёзы закончились и на щеках они мгновенно высохли, хоть и ощущение высохших дорожек до сих пор не пропало. Боль в горле прекратилась, тело расслабилось. Эрен выдохнул, точно так же как в фильмах люди издают последний вздох и умирают. Эрен тоже умер. Потеряв счёт времени, он лежал здесь и умирал. Как дальше жить, он не представлял. Зато твёрдо решил, что Жана в его жизни больше не будет. Жан стал такой маленькой и незначительной проблемой. Эрен теперь уже ясным взглядом рассматривал паркет и думал, почему он вообще этому Жану придавал такое значение? У него друг мёртв. Его Армин мёртв и Эрен теперь тоже мёртв, и Ривай теперь вынужден убивать. Эрен вспомнил тот разговор в кафе, когда он сказал Риваю, что Армин уехал. А тот задумался и вдруг спросил его фамилию. Ривай понял, что Армина убили и не сказал ему. Сначала эта мысль разозлила Эрена, но всё же есть плюс и в его молчании. Если бы Ривай сказал ему об этом в тот день, Эрен бы умер раньше, а так хоть ещё пару дней пожил счастливым и живым. Йегер вспомнил первую встречу Армина и Ривая. Как Ривай нахамил ему, хлопнул дверью перед носом блондина, а через некоторое время открыл и сказал: «заходи». А Армин стоял, словно испуганный котёнок. Эрен подумал: «И что он делал всё это время за дверью, пока Ривай решался вновь открыть ему и пригласить войти?». Он представил, как тот, испуганный, стоял и пялился в дверь, не зная, как поступить, а потом как ни в чем не бывало, зашёл. Будто пару секунд назад ему не хамили и дверью не хлопали. От этой мысли Эрен даже посмеялся, будто снова вернулся в тот день. Его улыбка осталась на губах, а взгляд потускнел. Армин теперь превратился в размытый образ, но зато теперь он навсегда живёт в тех светлых беззаботных днях. А Эрен больше всего на свете захотел вернуться в то время, когда он не ценил то, что имел. Наверное, это и есть счастье, когда ты его не ценишь. Через какое-то время дверь снова открылась, и зашёл Рейн. Эрену было плевать, пусть смотрит на него такого жалкого. Ему не стыдно. Дверь закрылась, и они остались вдвоём.       — Вставай, — сказал Рейн и протянул Эрену бокал с коньяком. Эрен его принял и выпил залпом. Легче не стало, но он пытался себе внушить обратное.       — Ты жесток, — выдавил из себя Йегер и встал с колен. Рейн на него не смотрел, он подошёл к панорамному окну и сунул одну руку в карман брюк. Другой держал бокал.       — По сравнению с деяниями Гитлера и Муссолини — нет.       — Хочешь сказать, что твои деяния это пустяки?       — Жестоким можно назвать кого угодно, от дворового мальчика, который мучает котят до Гитлера. И всё же себя жестоким я не считаю, — он сделал маленький глоток крепкого напитка. — Хочешь, я расскажу, как умер твой друг?       — Нет, — честно ответил Эрен. Это было бы последней каплей, пусть хотя бы это останется для него тайной.       — Тогда, я могу сказать тебе, где похоронены его останки, — и Эрен заинтересованно на него посмотрел. Рейн понял его молчание, даже не посмотрев в его сторону. — Правда у него нет отдельной могилы, это вроде братских могил. Тела сжигают, и прах высыпают в одну яму. В тот год он был не один такой, поэтому его похоронили вместе с другими диссидентами. Мне жаль. Последние слова удивили, но он им всё равно не поверил. Этот человек не может испытывать жалости к другим, это точно не про него. Стоит и злорадствует. Эрен был в этом уверен, поэтому молчал. Но Майер продолжил. — Эрен, ты всё-таки жалкий. Как можно так унижаться и плакать на полу?       — Мне уже плевать на себя. Буду унижаться, мне всё равно.       — Смерть этого парня так разбила тебя? Потерял остатки достоинства?       — Плакать нормально. Это не унижение. — он повторил слова Армина. Эрену показалось это символичным и уместным. Жаль только Рейн не знал кому эти слова действительно принадлежат и в какой момент Эрен услышал их.       — Не забывай, твоя мама ещё жива, — твёрдо произнёс Рейн. — А значит есть причины не опускаться до уровня посмешища.       — Моя мать религиозный фанатик, совсем поехала головой.       — Но ты ведь можешь ей помочь. Цени то, что она жива. Моё детство закончилось, когда меня перестали называть сыном, отец обычно обращается по имени, а мама… — он тяжело вздохнул. — Я тоже потерял дорогого человека, — Рейн не смог произнести эту фразу: «моя мама умерла». Он никогда так не формулировал, чаще говорил: «я потерял дорогого человека», так было проще. Удивительно, что разные слова с одинаковым значением влияют на нас абсолютно по-разному. Нежное «мама» может разбить за секунду, а вот «мать» или «дорогой человек» вполне терпимо, но все равно больно. И это разное обращение «мама» и «мать» о многом могло сказать. Эрен обращался к своей исключительно как «мать», а вот Рейн — «мама».       — Я не могу понять, хороший ты человек или плохой, — признался Эрен, сверля взглядом его затылок.       — Но ведь одно остаётся неизменным, плохой или хороший, но я человек, а значит могу испытывать чувства.       — Я думал, тебе плевать на смерть.       — На чужую? Наверное. Я действительно на её смерть отреагировал сухо.       — Сколько тебе было?       — Я был ребёнком.       — Тогда можешь простить себе равнодушие. Дети ведь чаще не осознают, они думают, что умерший человек отправился в другой мир, будет ждать их там и наблюдать с небес.       — Я не верил в такую чушь, — цыкнул Рейн.       — Какое ужасное у тебя было детство, раз даже в такой трагичный момент тебя окунули лицом в жестокую правду, не дав поверить в чудо. Рейн задумался, отец и правда не старался смягчить этот момент для маленького Рейна. Умерла и умерла. Он говорил об этом так же спокойно, как обсуждал политику со своими коллегами за столом. Майер не подал вида, что слова Эрена гулко отдавались у него в голове ещё некоторое время.       — Моя мать хотела сделать аборт, когда узнала, что беременна. Ей не нужен был ребёнок, она была молода, хотела жить для себя. Знаешь, почему она этого не сделала? — после короткой паузы начал Эрен.       — Почему?       — Потому что считает, что Бог заберёт её душу в ад, если она убьёт своего ребёнка. А сейчас она замаливает свой грех о желании убить меня. Она подарила мне жизнь, но при жизни не дарила ничего. Никакой заботы и любви. Я по-прежнему ей не нужен. Изредка она вспоминает обо мне, но только потому, что забыть о своём ребёнке, то же самое, что убить его. Всё это она делает потому что боится за себя. Боится, что будет страдать.       — Ты жалеешь о том, что родился?       — Жалею. В моей жизни были хорошие люди, но один мёртв, а с другим меня разлучил один роковой день. Рейн холодным взглядом рассматривал высотки домов с бокалом в руке. — Тогда может не стоит от меня бегать? — спросил он.       — Я бы предпочёл умереть, но Ривай точно будет расстроен.       — Будет валяться в слезах и соплях так же как ты, — фыркнул Майер и чуть нахмурился. — Любовь такое разрушительное чувство. Не замечал? В фильмах персонажи постоянно теряют свою индивидуальность, когда влюбляются.       — Это фильмы, а у нас жизнь, — спокойным тоном сказал Эрен.       — А люди любят, когда всё как в фильмах. Поэтому наша жизнь стала чем-то на них похожа, — он слегка покрутил бокал в руке, создавая круговорот. — И всё же даже, если Бог существует, он и сам любовь серьёзно не воспринимает.       — Почему же?       — Тогда бы он наделил способностью любить всех существ на планете. А у животных как? Инстинкты. Сами не понимают, почему защищают своих детёнышей, но уж точно не от материнской любви, а потому что природа велит так делать. Те животные, которые с людьми живут, вроде как начинают любить хозяев. Начинают любить, потому что живут в мире людей, а не в мире, в котором живём все мы.       — Так значит у них есть способность любить, раз домашние животные хозяев любят.       — А в дикой природе им что мешает, если они все под Богом ходят, а Бог у нас фанатик розовых сердечек? Люди это придумали, вот они и подхватывают, когда у них выбора нет и они живут в нашем мире. Эрен пожал плечами и промолчал, но на секунду представил, как кошки идут в церковь ставить свечки, и сдержал улыбку. И правда нелепо, как-то уж совсем не по законам нашего мира. Кошки точно в церковь не пойдут, даже если им с рождения говорить, что Бога надо благодарить и общаться с ним каждое воскресенье в определенных местах или перед определенными картинами — иконами, которые, кстати, нельзя выбрасывать, даже если ей сто лет и на ней образовалась плесень. Минутная мысль о Боге тут же улетучилась, когда Рейн вдруг сказал. — Когда Ривай говорит о тебе, становится таким размазнёй, даже смотреть тошно. И вот не знаю, какой образ он на себя примерит, если ты сходишь с ним к его коллегам.       — К его коллегам? — переспросил Йегер.       — Он не единственный киллер в городе, — пожал плечами Рейн.       — Да… я это понимаю, просто как-то об этом не задумывался раньше.       — О том, что у него есть коллеги? — он вздёрнул бровь и наконец-то посмотрел на Эрена. — Я не так беден, чтобы позволить себе лишь одного киллера. С некоторыми даже сам Ривай не знаком.       — Просто мне показалось, что вы так тесно общаетесь. Ты общаешься так с каждым?       — Нет. Мне не о чем говорить с ними, а Ривай… он всё-таки бывший писатель, — Рейн это произнёс со скрытым восхищением. Эрен заметил, как сменилась его интонация, и он это проговорил с еле уловимым уважением.       — Писатель… В тот раз на пороге его квартиры, ты назвал его так.       — Да, его профессия не позволяет разбрасываться личной информацией, в том числе именем. Для коллег он Писатель, — Майер довольно задрал подбородок. — Это я ему имя дал.       «Не тресни», — подумал Эрен.       — Ты специально набираешь себе бывших зеков?       — Эрен, — Рейн потёр переносицу указательным и средним пальцем. — Вот ты размышляешь, плохой я или хороший, а я размышляю умный ты или всё же тупой. Эрена эта фраза кольнула, но он приподнял уголки губ, будто нашёл эту фразу забавной.       — Очевидно, что да. Кого ещё мне набирать? На улице прохожих, как собак уличных отлавливать? Похож я на службу отлова? Я даю им свободу и их дело принять её. Убийцам ничего не стоит убить человека, раз они это сделали просто так, точно согласятся сделать это за деньги. Эрен выделил из его реплики фразу «убили просто так» и его это то ли обидело, то ли расстроило, потому что после того случая, он не считал Ривая убийцей, а скорее своим защитником и спасителем. — Ривай убил его не просто так, — возразил Эрен.       — Тебя защитил, я знаю. Но убил же, а значит убийца. Эрен нахмурился, но спорить не стал. Официально — убийца, но разве тот Ривай, который так нежно его любил может называться убийцей? Эрен был убеждён, что не может.       — Я часто думал, что он вообще в тебе нашёл? И ладно, если бы эти чувства прошли… Нет же, — Рейн посмотрел на лицо, покрытое ссадинами. — Лучше ему не видеть, что Жан с тобой сделал, иначе он его убьёт.       — Возможно так даже было бы лучше для Жана. Иначе умрёт от алкогольного отравления или передоза, — Эрен перевёл взгляд на маску, что лежала на полу, поднял её, накрывая половину лица.       — Всё равно видно, — сказал Рейн, смотря на прикрытые тканью раны, — Надо будет — накрасим, — он протянул Эрену его вибрирующий телефон. — Ответь ему, скажи, что ты в порядке. Рейн искоса наблюдал за ним, размышляя о своём предложении показать ему Солнечную сторону города. Он хотел показать Эрену мир безумцев, возомнивших себя Богами. Этот мир самый гнилой и безнравственный. Получив власть, все поголовно теряют человеческое обличье, и судить их могут лишь те, кто этой власти не имеет. Рейн и сам растерял практически всю особенность человеческой натуры. Его потаённые желания пугали его, он смотрел на Эрена. Такого поломанного, травмированного ребёнка и ломать его хотелось всё сильнее. Чтобы он всё больше разочаровывался в мире, в людях, в близких. Рейн понимал, что эти мысли и эти желания, как чёрная тень его отца. Он понимал, что все они просто кучка когда-то поломанных детей. И, быть может, познакомившись с этим миром поближе, озлобившись на него, Эрен уйдёт сам и заставлять его не придётся.       — Пока тебе нельзя видеться с Риваем, — сказал Рейн, когда Эрен закончил разговор. — Оставь себе мой номер и будь всегда на связи. Я помогу тебе приблизиться к его миру. Но если он тебе не понравится, это будет твоя проблема. Всё, с чем я смогу тебе помочь, это уйти и вернуться к твоей прежней жизни. Никто тебя трогать не будет, но и ты нас тоже.

🔆🔆🔆

      Эрен стоял в дорогом костюме перед шведским столом. Его взору открылось богатое разнообразие роскошных блюд, мясного ассорти, высокие фонтаны из фруктов в центре стола и бутылки дорогого игристого вина и виски. Интерьер был лаконичным и простым, но своим не экспертным взглядом Эрен понимал, что даже вазу с фруктами он себе позволить бы не смог. Гости предстали перед ним в необычных образах. В таком на улицу не выйдешь и даже в ресторан не пойдёшь, но на этом мероприятии было весьма кстати. Но в погоне за желанием шокировать и выделиться, все смешались в одну яркую массу. И хоть необычные образы привлекали взгляд парня, он не смог запомнить ни один из них. Все они уважаемые и серьёзные люди: политики, писатели, обличители. Встречали Майера с широкой улыбкой и радушием и говорили с ним так, будто знали его. По правде же никто здесь друг о друге ничего не знал и одновременно знал всё.       — Нравится? — спросил Рейн, наклонившись к уху Эрена. Ткань его маски коснулась плеча и еле трогала его левую щёку.       — Необычно.       — Как ты себя чувствуешь?       — Необычно, — повторился Эрен. — Они все верховные?       — Нет, сюда приглашены и их семьи. Их называют протеже.       — Ты тоже протеже?       — Мама была, я тоже был до того, как стал верховным.       — А почему протеже?       — Потому что под защитой своего верховного. Знаешь, что это значит? — Рейн чуть наклонился. — Если маму убили, это мог сделать только один человек — мой отец. Эрен напрягся, но не смел поднять взгляд на Майера. — Как он мог лишить тебя матери…?       — Она была проблемой в его глазах. Портила его планы. Я уверен, он считает, что так было бы лучше для меня.       — Бред…       — Этот мир довольно грязный. Посмотри на этих людей, какими ты их видишь?       — Они очень экстравагантны.       — Но особенным остаёшься ты — единственный, кто ничего не имеет.       — Рейн…       — Правда огорчает тебя? Поверь, все человеческие права бессмысленны, единственное важное право - это право сильного. Тот, кто сильнее, тот и побеждает.       — И где же ваша человечность?       — «Бог мертв. Мы его убили». Эрен нахмурился, не сказав ни слова. Зал наполнился музыкой. В центре стоял внушительных размеров рояль. Пианист с прямым станом ловкими движениями пальцев раскрывал душу в центре зала. На нежные прикосновения тонких пальцев музыканта инструмент меланхолично отвечал, наполняя пустоту помещения музыкой.       — Вот, Эрен, пока жива музыка, жива человеческая душа, — Рейн с восхищением наблюдал за эмоциями пианиста, вслушивался в его игру и наслаждался всем своим естеством. Своей игрой юный музыкант притянул не один взгляд. Кто-то прервал разговор, кто-то оторвался от еды или напитка, а кто-то игнорировал и делал вид, что ничего не изменилось. Музыкант играл, будто не замечал никого вокруг. Его не интересовали слушатели и зрители, не интересовала их реакция и оценка. Он играл для тех, кому это действительно было необходимо. В его игре можно услышать боль и силу. Личную историю музыканта. Святые не создают шедевров. Шедевры — продукт страстей, тревог и необузданных желаний.       — Ривай такой же, — вдруг сказал Эрен, привлекая к себе внимание двух карих глаз мужчины. — Когда пишет, когда пропадает в своей книге. Он смотрит так же.       — Созидание ценнее всего на свете. Люди, которые создают уникальное и новое — поразительны.       — Ты прав. И Ривай тоже поразительный.       — Вот только Ривай больше не занимается созиданием, он уничтожает. Смена деятельности, — усмехнулся Майер.       — Я бы хотел, чтобы он снова начал писать, но не посмею его заставлять.       — Ты знаешь, в его последний книге главный герой… Его прототип — ты.       — Что?.. — изумлёнными глазами посмотрел на него Эрен, его губы чуть раскрылись.       — Ты её не читал. Он совершил ошибку, когда устроил в тюрьме бунт и остро высказался в сторону верховных. Его книги заархивировали под угрозой уничтожения при повторном бунте. Я об этом узнал быстрее. Тогда я не понимал, но сейчас пазлы сложились, это твой образ.       — Её не уничтожили?       — Нет, она у меня.       — Я могу прочитать?       — Не можешь. Наслаждайся вечером, Эрен.       — Рейн, это нечестно…       — Сейчас не время рассуждать о честности, разве ты не хочешь встретиться с самим автором этой книги?       — Ривай здесь? — он приподнял брови в искреннем удивлении.       — Собственной персоной. Вот только вопрос, найдёшь ли ты его? Сразу скажу, в главном зале искать смысла нет, — на его лице не дрогнул ни один мускул. Совершенно спокойно он взирал на Эрена, пока тот внимал его словам, сжимая кулаки.       — Скажи мне, где он?       — Зависает с коллегами.       — Прямо сейчас?       — А что ему мешает? Он не приглашён на праздник.       — Скажи мне…       — Уверен, что хочешь?       — Да.       — В этом здании есть подвал. Вход только один, провожать не буду. Удачи. Эрен стремительно покинул главный зал. Он не увидел улыбку Майера, скрытую под тканью маски. Искать пришлось долго. Несколько человек из обслуживающего персонала предложили свою помощь, видя, как растерянный гость, осматривается по сторонам, не зная куда идти. Эрен пару раз терял всякую надежду отыскать лестницу. Он заблудился в бесчисленных коридорах, картинах и одинаковых коврах. Эрен уже не знал, как вернуться в главный зал, который остался где-то далеко позади. Он совершенно отчаялся, пока не увидел заветный спуск вниз и массивную металлическую дверь. Эрен быстрым шагом преодолел ступеньки и всем весом навалился на тяжёлую дверь, открывая её. В подвале был тусклый свет, серые стены и куча труб. Запах стоял неприятный, Эрен прикрыл нос рукавом пиджака и двинулся вперёд. Ему сразу вспомнился тот день на парковке. Смотря на подвальные стены, вдыхая сырой запах, его, наконец, посетила светлая мысль: «Что Ривай вообще делает в подвале?». И как только вопрос прозвучал в его голове, его перебил громкий звук металла, доносящийся из дальних комнат. Эрен напрягся, вслушиваясь и всматриваясь вдаль. Рейн вполне мог его обмануть и завести в ловушку. Здесь его никто не услышит и вряд ли найдёт в ближайшее время. Что если в той дальней комнате его ожидает убийца, присланный Рейном? Эрен уже готов был бежать, но услышал его голос. Рейн не соврал, Ривай здесь. Он увидел то, к чему был не готов. В центре комнаты стоял деревянный стул. Человек, что сидел на нём был полностью в крови и грязи. Его лицо, словно кровавый кусок мяса, по губам и подбородку стекала кровавая слюна. Руки его были крепко привязаны к стулу, на некоторых пальцах вырваны с корнем ногти, пальцы изрезаны и повсюду пятна прижжённых сигарет. Там наверху праздник и веселье. Никто из гостей не знает, что происходит здесь, прямо под ними. И хорошо, что до сюда не доходят смех и музыка. Хорошо, что этот человек не умирает под смех других людей. Ривай, вооружившись тонкой металлической трубой, замахнулся, целясь в висок. Он одним движением вышиб остатки жизни из человека, который даже не произнёс ни звука и, казалось, даже не изменился. Продолжил сидеть в той же позе. Аккерман качнулся, он давно ощутил на себе взгляд другого человека, но ошибочно принял его за другого. А когда поднял глаза — замер. Эрен долго смотрел на Ривая. Наблюдал, как быстро выражение его лица меняется. Ривай застыл, какое-то время думал, что ему делать.       — Почему ты здесь? — спросил Ривай, роняя из руки окровавленную трубу. Эрен вздрогнул от резкого звука, тело пробило дрожью, будто в один момент его полностью покинуло самообладание. Ривай медленно двинулся к нему, с опаской ожидая самую неприятную реакцию на его движения — страх. Эрен посмотрел на руки Ривая. Те робко тянулись к его рукам. По щекам Эрена покатились слёзы, он шумно выдохнул.       — Прости — на выдохе проговорил Эрен в раскаянии. — Прости меня, — вновь повторил он. Слёзы стекали по его подбородку и шее. Ривай прижал его к себе и только в этот момент, Эрен ощутил, как сильно дрожали его руки. — Прости. Прости. Прости. Прости. Прости. Прости, — он без остановки молил прощения и под конец его голос стал пропадать. Говорить было больно, он всхлипывал, опускаясь на колени, и Ривай опустился вместе с ним, не отпуская его из своих объятий.       — За что ты извиняешься? Прекрати.       — Я не могу… Ривай… — голос дрожал и срывался при каждом всхлипе. Он сжимал его плечи, уткнувшись в его грудь. Он дрожал и жадно глотал воздух, задыхаясь в истерике.       — Эрен… — Аккерман бы соврал, если бы сказал, что не испытывал страх в этот момент. Он совершенно не понимал, чем помочь, но продолжал обнимать его. — Твоей вины здесь нет.       — Ты мог жить нормальной жизнью, если бы не я. Если бы я просто не появлялся в твоей жизни, всё было бы хорошо. У тебя такая хорошая мама, ты сам такой замечательный, а теперь вынужден заниматься этим… тебе не оставили выбора. Разве не я в этом виноват?       — Нет, не ты. Я никогда не винил тебя в этом. Дыши глубже, тебе надо успокоиться.       — Я виноват, — он вновь всхлипнул, сжав руки на его плечах и опуская голову все ниже к его коленям. — Убей меня, прошу, — тихо сказал Эрен, пустым взглядом смотря вниз.       — Эрен, блять, перестань.       — Че за шум? — спросил незнакомый голос. В комнату вошёл мужчина.       — Мне надо уехать, позже вернусь, — не ответив на вопрос, сказал Ривай.       — Уезжай. Добил его? — мужчина подошёл к стулу, оттянув труп за волосы. Он был спокоен и вёл себя так, будто перед ним не развернулась сцена с бьющимся в истерике человеком.       — Да, — Ривай помог Эрену встать с колен и посадил его на трубы. — У тебя вода есть?       — Ему бы на воздух, — без интереса проговорил мужчина, смотря на Эрена. Он достал из сумки бутылку воды и кинул Риваю.       — Пей, — сказал Аккерман, протягивая горлышко бутылки к его губам. Эрен чуть не поперхнулся, сделав первый глоток, и взял бутылку в свои руки. Смотреть на Ривая было стыдно. Эрен вспоминал свои слова и от стыда жмурился, будто пытался избавиться от этих мыслей навсегда. Ривай повёл его наверх, не отпуская его руку. Они вышли в сад за домом. На улице уже стемнело. Из приоткрытых окон еле доносилась музыка. В саду было спокойно, дорожки были усыпаны гравием, а вдоль располагались ровно подстриженные кусты и деревья. Ривай усадил Эрена на лавочку, садясь перед ним на корточки.       — Ты как? — спросил он, вновь протягивая бутылку воды.       — Всё нормально, — Эрен не решался смотреть ему в глаза, в то время, как Ривай обеспокоенно смотрел на него.       — Пойдём, отвезу тебя домой, — Ривай встал, но Эрен остановил его, схватив за запястье.       — Нет… туда я не поеду, — твёрдо произнёс Йегер.       — Слушай, у меня много вопросов, но я даже не знаю, стоит ли тебя мучить допросами.       — Задавай, я отвечу.       — Хорошо… Что за пластырь над бровью? Его почти не видно, но когда я был близко…       — Кроме этого… — перебил его Йегер.       — Эрен, — с еле заметной строгостью в голосе сказал Ривай.       — Ладно… Мы сильно поссорились с Жаном, и, похоже, это конец. Я вернусь в квартиру за вещами и уеду.       — Тебе есть куда уехать?       — Буду снимать квартиру, — пожал плечами Эрен.       — Ясно, едем ко мне.       — Погоди, я не это имел в виду!       — Ты меня не смущаешь. Всё нормально. Если хочешь побыть один, посидишь в комнате, я не зайду к тебе.       — Спасибо, — всё, что смог выдавить из себя Эрен, и они пошли к машине.       — Тебя сюда Рейн привёл?       — Да, он сейчас там, — жестом он указал на окна главного зала.       — Знаю. Позже расскажешь мне, как он тебя нашёл. Лесные пейзажи из окна авто постепенно сменились городскими. Они оба молчали. Эрен смотрел в окно, прокручивая в голове последние несколько дней. В его зелёных глазах отражались ночные огни города. Эрен смотрел на прохожих, несведущих о том, где живут, от всех мыслей заболели виски. Даже думать стало невыносимо тяжело. Он робко повернул голову на Ривая. Тот сосредоточенно смотрел на дорогу и, казалось, был чем-то обеспокоен. А Эрен, лишь взглянув на него, успокоился, отбросив плохие мысли. Теперь он рассматривал профиль Ривая, и его губы дрогнули. «Может это путь через тернии к звёздам?» — подумал Эрен. Он часто ловил себя на мысли, что его до сих пор к нему тянет, что это было маленькое испытание, которое они обязательно преодолеют.