Над бездной

— Ты меня слышишь? Она не слышала. Едва чувствуя свои руки, девушка не могла даже закричать, упав рядом с грудой трупов. Всë тело било мелкой дрожью, тряслись руки, судорожно бегали туда-сюда глаза. Стекала по щекам кровь... — Эйми Ямада! Кровь вообще была повсюду: растекалась по полу отвратительной бурой лужей, алела на стенах, капала с рукавов и брюк Эйми. — Эйми Ямада! — Я слышу, — тихий дрожащий голос. — Я слышу тебя. И мëртвая тишина. — В этом нет твоей вины. Просто так получилось. Такие слова ему свойственны не были. Но говорил мягко, совершенно по-человечески. Она в ответ подавленно кивнула, поджимая губы. Это была провокация. Очередная. Ни чем не прикрытая. Еë планомерно доводили, зная, что она ничего не сможет сделать, и она сама на это согласилась. — Это однажды закончится. Всё в этом мире имеет конец, — Эйми схватилась за волосы и судорожно вздохнула, продолжая бормотать тихие безвольные проклятья. — Ты права. Только помимо этого мира существуют другие. — Из-за тебя, это всё из-за тебя. — Тут ты несправедлива, — он выдохнул. — Я расскажу.

***

Мальчик слышал только бесконечно нарастающий гул. Был ли это чей-то крик или что-то другое понять он не мог. Казалось, что из стороны в сторону шаталась земля, а он сидел, вжимаясь в угол, притягивая колени к груди. Лежала на полу мать. Истошно кричал, прижимая еë к себе, отец. Большего о том дне мальчик не запомнил. Открыв глаза в следующий раз, он уже не мог назвать себя материальным существом. Он был горами, землёй, водой, воздухом, огнём — чем угодно, но не Богом и не человеком... Впрочем, кое-что осталось неизменным. Сила, данная ему по праву рождения, была его и ни чьей более: он не мог ни отказаться от неë, ни использовать по своему желанию. Он был и не был одновременно, и это не могло остаться тайной для его отца.

«Такова воля небес».

И Кагуцути бежал от этой воли и спасался как мог, проклиная выдавшую его силу и сам факт своего рождения. «Я об этом не просил». Сотни лет бесконечных скитаний, миллиарды часов, прожитых в бегах, в подвалах, в горах и лесах; десятки одержимых людишек, погибших почти сразу, после продажи души великому дьяволу. Иметь силу хотели многие, владеть ей не мог никто. Кроме него. И в этом своём одиночестве великий Кагуцути медленно растворялся и терялся. Совсем как теряются со временем одинокие люди, исчезая сначала из социума, потом из истории. Всепоглощающая. Чëрная. Пустота. Сон о человеке, пришедший так внезапно, среди череды бесконечных побегов и скитаний, прогремел как гром среди ясного неба. Мужчина, бросив все свои дела, забыв даже о собственной безопасности, бросился на поиски этого человека. Девочки. Одной единственной и строго определëнной. — Спасибо тебе. Ты единственная... — Вечность не знает ошибок. Помогла сестра, и он, впервые ощутив себя обязанным, решил ни в коем случае не жалеть людей. Даже того человека, который должен был нести его бремя, от которого зависела его жизнь. Вернее то, что от неë осталось. Но не вышло. — Здравствуй, дитя. Девочка смотрела испуганно — вокруг неë время остановилось, но она продолжала всё осознавать, дышать, двигаться. — Ты выбрана хозяйкой огня. — Кто вы, господин? — Хороший вопрос, — он улыбнулся, склонившись над ней и потянув руку к еë голове. — Пожалуй, Бог? Она отпрянула. — Вы сумасшедший. Уходите. Но Кагуцути не исполнял желания и не заключал контракты, он просто существовал. И конкретно сейчас его существование зависело от человеческой девочки. Потому что, если кто-то и мог спасти его, то только она. — Огонь — достоинство и честь. Ярость и вечное искупление. Отныне и впредь эта сила будет принадлежать тебе. Алая тень, Исчадие ада, Эйми Ямада... Позаботься обо мне. Первые одарённые получили силу, поглотив частицу Бога. Одной из них стала Эйми Ямада. — Я тебя не выбирал. Ты меня — тоже. Просто так распорядилась судьба. Она нервно усмехнулась, упираясь руками в колени. — Хочешь сказать, что судьба никогда меня не любила: ни до встречи с тобой, ни после? — Ты уже должна была привыкнуть. — К смерти невозможно привыкнуть. Раньше ей казалось, что Божеству это не дано понять, но теперь стало ясно: многие его слова были не презрительными насмешками над человеческой слабостью, а осторожными попытками научить. Поделиться собственным опытом. Вопреки ожиданиям, больно от такой правды не стало. То, что должно было уничтожить еë окончательно, в данной ситуации прозвучало довольно нейтрально. И она не обратила внимания. Бежать было некуда, они с Кагуцути оказались связанными слишком прочно. Все сны были реальностью – чужой, но от того не менее правдоподобной. Она умирала тысячи раз. — Есть шанс закончить это? — Если ты выживешь. Хотя бы где-нибудь. — А это возможно? Винить Кагуцути действительно было неправильно. А что правильно? Кровь? Это казалось ужасно глупым. — Обратись к Богам. Вас же много таких, изгнанных. Да и родственники твои, кажется, не последнее место занимают на «Олимпе». — Боги от меня отреклись, — ответ резкий и моментальный. — Поэтому я никогда не стану частью божественного мира. Люди предают, как и Боги, но люди слишком слабы, чтобы навредить мне. Она ударила кулаком по стене, но рука тут же обмякла и сползла на пол. — Конечно! Поэтому давай я просто продолжу умирать, а ты множить миры и закидывать меня в разные ситуации. Это же такая успешная стратегия! — Прости... Эйми вздрогнула и не заметила, как заплакала. Извинялся он впервые. — Они забрали у меня всё: жизнь, воспоминания, возможность пользоваться силой... Откуда я знаю, существовал ли я вообще? Мне некого просить. Кроме тебя. — А меня ты ни о чем и не просишь. Меня ты вынуждаешь. — Быть может, Эйми, быть может… И она, не соглашаясь с судьбой, раз за разом её принимала.

***

Эйми открыла глаза и впервые за долгое время поняла, что спит. Мир был слишком странным, чтобы поверить в его реальность: со всех сторон, насколько далеко она могла видеть, не было ничего и никого, только белая молчаливая пустота.  — Ну ладно, — выдохнула она. Следуя старой привычке своего школьного учителя, Ямада считала по-французски и вышагивала в такт счёту. И в ушах эти тихие «un, deux, trois» почему-то отдавались громким эхом. Кто-то окликнул её, и Эйми остановилась. Обернулась и чуть не вскрикнула: прямо за ней белый мир расцветал привычными улицами Йокогамы с шумящими людьми и гудящими машинами. Впереди белела даль. Она шагнула вперёд, вслед за ней раскрасились новые полметра земли. Ямада усмехнулась, взявшись за голову: это уже походило на завышенную самооценку — мир здесь и правда крутился вокруг неë. Возник впереди человек, а Эйми, снова замерев на секунду, вдруг побежала к нему и схватила за рукав. Эти каштановые волосы, эти плечи — она не могла ошибиться.  — Осаму?  Он обернулся.  — Мама? Что с тобой, мама? Что-то случилось? Стало страшно и грустно. Моментально она поняла, кто он. Так было всегда: воспоминания – её и не её одновременно – резко появлялись в голове и от этого было физически больно – мозг не мог, не должен был, получать столько информации за раз. На неë смотрели глаза карие и задорные, но незнакомые. Открыв глаза, она задержала на секунду дыхание и снова закрыла, потянувшись рукой к лежащему рядом пистолету. Пока шеи не коснулся холодный кинжал.  — Ладно, сдаю-юсь. Чуя ушёл только тогда, когда Эйми его прогнала. И она сразу уснула снова. Всë же видеть смерть и убивать самой было совершенно разными вещами. Впрочем, с Накахарой плакать было неожиданно спокойно и тепло. Эйми натянуто улыбнулась: долги друг другу они быстро отдавали. Лучше бы не уходил. — Я даже не знаю, сколько раз вас могли убить.  Эйми подняла голову. — Здравствуй, Гин.  — Вы не уходили домой? — вопрос дежурный, для мафиози привычный. И безумно в подобной ситуации неуместный. Гин говорила мало и редко, но всегда искренне и по делу. Впрочем, общение с Эйми Ямадой, кажется, приучало еë использовать и банальные фразы. Поэтому она не обиделась и, стараясь изобразить привычное своё состояние, поддержала диалог. — Бессонница, — беспечно протянула в ответ, закинув руки за голову.  Распространяться о произошедшем желания не было. Слухи поползут и без того. Да и грузить Акутагаву своими личными, для неё, опытной мафиози, смешными переживаниями было как-то глупо. Она готовила Гин уже еë, личную, чашку, которая как-то невзначай, всего за неделю появилась в еë кабинете; заваривала чай и хмурилась. Кагуцути подозрительно молчал. — Вторую неделю? — почти саркастично спросила Акутагава.  — Второй год! — поучительно поправила Эйми, подняв палец. — Выпьем сегодня?  Если справедливо было, что у них не получилось дружбы, то также справедливо, что не получилось и вражды. Попытки быть безразличной или суровой провалились одна за другой, и Гин вынуждена была признать, что с Эйми Ямадой находиться очень комфортно. — А мы не сопьëмся?  — Обижаешь. Я педантична. Но ей самой эта педантичность ни разу не смогла помочь.  За день до этого Эйми узнала, что всех детективов освободил неизвестный. Об этом судачила вся Мафия, и не узнать этого не могла даже она. Надежды не было.  Ночью пришёл Набоков и, плюхнувшись на диван, только устало вздохнул. Он не ответил ни на один еë вопрос, и Ямада поняла, что ничего не получилось.  Этого стоило ожидать.  — Всë закончилось, Эйми?  — К несчастью, Володя, всë только начинается.  Он смотрел на неё устало. Чувствовалось чужое раздражение: Набоков, пусть и не был человеком излишне самоуверенным, любил, чтобы всё доставалось гораздо меньшими жертвами и меньшим трудом. А Эйми знала, что так просто дело не закончится: вмешались уж больно серьёзные силы. А потому, работа еë, конечно, не была бесполезной, но... Теперь, когда важнее всего было продолжать, закончились деньги.  — Что дальше?  — Надо подумать. Эйми не пыталась вытащить Дазая из тюрьмы. Хоть это и было первым, очень настойчивым еë желанием, она поняла всë, стоило лишь разобраться в ситуации. Брат мог бы всë решить здесь, наверху. Но разрушать его планы было бы попросту глупо, и Эйми оставила его. В конце концов — она верила — Дазай бы не попался просто так. Ему было весело, а значит смерть ему не грозила.  — Ты знаешь, что тебя ищут?  Она улыбнулась.  — Ищейки ищут?  — Ещë и смеяться силы остались? — Набоков еë настроем был явно недоволен.  — Быть может, в разгар войны сходим в театр? Расслабимся? Или сразу на курорт рванём? — Прости. Но отпуск нам бы не помешал. — Отпуск от жизни, — он прикрыл глаза. — Славно. Этот разговор стоило бы услышать Вере. Но оба: и Владимир, и Эйми – старались как можно меньше втягивать её в дела, которые волей-неволей приходилось вести. Успокаивали две вещи: пункт первый – у них не было выбора, пункт второй – они поступали правильно. — Ты сможешь победить, — устало выдохнул он, запрокидывая голову. — Но не всех разом. — Ошибаешься.  — Насчёт чего, а? Она многого не знала и не понимала и, раскрывая всë новые и новые тайны из прошлого этого мира, узнавала столько пугающего, что настоящее переставало казаться таким нелогичным и ужасным. «Ода-сан? Господи, Ода-сан». Они с братом оба были мечтателям. Но Дазай взывал к образу идеальному, а она — к реальному, представляя его своим идеалом. Это было следствием их разницы: брат знал всë, а она — ничего. — Мне нужно встретиться с одним человеком. Он ждёт меня.  Вскочил с дивана Набоков и, схватив Эйми за руку, закричал:  — Куда? Нельзя, ты же понимаешь!  — Не кричи, — она прошептала, прикрыв глаза. — Мне недолго осталось, так что ничего мне не грозит.  — Что это значит?..  Что есть жизнь? Это разрушение мечты действительностью. Эйми не говорила никому: может эгоизмом было оставаться с людьми до самого конца, но быть одной было невыносимо. Очень больно. Ямада понимала, что умирает. Медленно и мучительно. Но пока время всё-таки было, ей хотелось успеть понять то, что она усердно старалась постичь всю жизнь. А для этого люди – близкие люди – были необходимы. Как же она могла отказаться от них? Эйми, освободившись, неловко улыбнулась и произнесла по слогам, чеканя слова:  — Не. Ска-жу. Днём начался ад. И Эйми узнала, что все еë ощущения были не сильно хуже реальности. Только здесь, в действительности, никто не мог ей помочь. Почти никто. Бог это или Дьявол — ей было безразлично. Суть заключалась в том, что Кагуцути был существом, противостоять которому человек мог бы. Мог. При условии, что этот человек — Осаму Дазай.

Брата стоило вытащить из тюрьмы...

***

В баре было шумно. Эйми, глядя в неопределенную точку, вращала в руке, заказанный уже минут двадцать назад стакан. Лëд давно растаял, и на столе оставались мокрые следы в виде незаконченных кругов. Мужчины за соседним столом громко обсуждали женщин, но Эйми и на это не обращала внимания – не слышала и не замечала. — Знаешь, о чëм подумала, Гин?  — О вселенской несправедливости?  — Нет. Обязательно ли для членства в мафии плащ носить, это ритуал или что-то вроде того?  И Гин неожиданно для себя залилась смехом. Эйми несла такой бред, будто уже напилась до чёртиков. Ямада смотрела счастливо: Гин улыбнулась.  — Ну, а теперь можно и выпить.  Ей нигде не было покоя. С каждым днем она узнавала всë больше, и осознавала, что для неё в этом мире места нет: сама Судьба пыталась убить еë. Всегда и везде. Словно она была чужой. — Скажи мне, — тянула поддатая Эйми, всë более облокачиваясь на такую же пьяную, но совершенно замолчавшую и угрюмую Гин. — Вот зачем нам нужны мужики. Ну, я про этих… — щëлкая пальцами перед носом, она заваливалась в разные стороны, но продолжала упëрто подниматься. — Братьев наших.  — Да, — Гин покорно соглашалась. Любить было сложно и энергозатратно. Может быть, даже бесполезно. Но можно ли было избежать этого чувства как такового? Эйми отвечала уклончиво. Вспоминая свою жизнь, сравнивая еë с жизнью... Да хотя бы той же Лены Набоковой, получалось, что для нормального развития любовь надо было как минимум получать: как важна была поддержка; как нужно было иногда просто обнять, просто заплакать или засмеяться... Но если есть те, кто любовь получают, значит, есть и те, кто дарят еë. Может ли человек, которого не любит никто, знать, что такое любовь? Этого Эйми не понимала, но казалось почему-то, что нет. Да и, чтобы понять, что тебя любят, тоже нужно уметь любить самому. Вот и получалось, что любить было больно, но необходимо. Почему больно? Потому что любить можно разных людей — кому-то Владимира Набокова, а кому-то Осаму Дазая. Но тут винить брата было не за что — об опрометчивости еë поступков Эйми предупреждали все: и Кагуцути, и Чуя, и Мори-сан, и даже сам Дазай. Это были еë выбор и еë ответственность.  — Вот и я говорю, — она замолчала. — Мозги. Их же включать надо.  — Давайте пойдём отсюда.  Гин икнула и безуспешно попыталась встать с места.  — Сиди.  Она потянула еë за руку, и усадила на место.  — Вы не пьяны, да?  Эйми засмеялась и положила руку ей на голову.  — Не совсем. Иногда хочется знаешь, так, чтобы ничего не нужно. Чтобы спрятаться за кем-то и ждать, что тебя защитят. Чтобы можно было хоть на кого-то в этой жизни понадеяться. А этого нет. Живёшь так, вроде полно людей вокруг. А задумаешься — совершенно один и не сдался никому даром. Гин почти натурально хлюпнула носом под конец предложения.  — Ямада-сан…  — Ничего не говори, Гин. Ты пьяная, я пьяная. Всë это глупости и бред — завтра только голова будет болеть. — Да нет, — она подняла руку. — Официант! Ещë виски! Чуя всегда уважал честных людей. Будучи видной фигурой преступного мира, он не понаслышке знал, что благородству иногда покровительствует даже тьма. Не тьма была карой, карой была подлость. В людей он не верил давно. Впрочем... Сейчас он был абсолютно уверен в том, что человека надёжнее Эйми Ямады он не найдёт. И это своей чувство Накахара любил и лелеял. Может поэтому сцена в баре — надо сказать, для мафиози довольно привычная, если бы участниками еë не были два главных затворника организации — его почти испугала. Эйми и Гин сидели, уронив головы на стол и играли в слова, хотя не всегда в силах были выговорить их с первого раза и достаточно внятно.  — Что здесь происходит? Гин не ответила и только легла на другую щеку, а Эйми медленно поднялась и, запрокинув голову, рассмеялась.  — Привет, Чуя! Ты знаешь, что гусями правят геи? Гин издала какой-то протяжный, вымученный звук, а Чуя опешил настолько, что даже не моргал, смотря в еë блестящие пьяные глаза.  — Пойдемте-ка домой.  — Нет, ты подожди! Я расскажу. Пара гусей самцов — самая сильная в стае, поэтому они цари-короли. Он молча подхватил полуспящую Гин и, снова взглянув на Эйми, спросил строго:  — Вы заплатили?  — Да.  Посмотрел сурово.  — Да расплатились, честно: нам иначе отказывались наливать. Но ты слушай: а ещё иногда к ним пристаёт самка! И они вместе растят птенцов!  — Ямада-сан, — тихо простонала Гин. — А я победила. — А вот и нет, — крикнула она и махнула рукой так, что снесла со стола половину стаканов. — К... Катарсис! Чуя поднял Эйми и, тихо выругавшись, поспешил выйти. На улице Эйми замолчала и долго болталась на плече Накахары, не произнося ни звука, но вдруг снова рассмеялась, скандируя его имя разными интонациями.  — Что тебе надо?  — Ты знаешь, как я познакомилась со своим мужем?  Он устало выдохнул.  — Ты не замужем.  — Да? — она, казалось, задумалась. — Ну бли-и-ин. В машине Гин сразу уснула на плече Ямады. Эйми, уперевшись лбом в спинку его кресла, отчаянно боролась со сном и возражать чему-либо даже не пыталась. А Чуя, сам не понимая причины своей злости, продолжал ругать еë.  — Хорошо, что ты не одна пошла по барам. Хоть Гин, объективно, и не лучший собутыльник.  — Не завидуй, — раздался приглушённый голос. — Мы выпили почти чуть-чуть.  — Да я вижу. На чем был построен мир: на хаосе или на порядке? Ведь в конце концов, он существовал по каким-то законам, которым люди подчинялись. Имело ли это значение? Все считали по-разному. Но, если справедливо было то, что даже если два человека говорят об одном предмете на разных языках, то суть этого предмета не меняется, то таким же справедливым оставалось и то, что в этом разговоре не было никакого смысла. В этом заключалась одна из простейших истин мира. — Забыться решила? Не лучший способ. Раздался смешок, и Чуе в этот момент показалось, что она трезвая и просто издевается над ним.  — Ты знаешь, за что я уважаю Портовую мафию? Мори-сан не отказал мне в помощи даже при том, что я бесполезна.  — Правда так думаешь?  Она долго как-то странно пыхтела и тяжело дышала. И ответила тихо и невнятно.  — Нет. Мне хочется так думать.  — Ясно.  И всë-таки, жить было легче, если не заморачиваться по пустякам. И Эйми именно сейчас, когда, казалось, было не время и не место, старалась этому убеждению следовать.  Она не нравилась людям. Многие удивлялись — если не нравилась она, то кто же нравился? Эйми тяжело вздыхала: ладить и нравиться было по еë мнению понятиями разными. Она была прямолинейной и лицемерила с большой неохотой, зачастую плохо скрывая свою неискренность — это не позволяло нравиться. Но умела слушать и договариваться — поэтому ладила. Еë не любили ни в школе, ни в институте. Но если, будучи студенткой, эта нелюбовь характер носила избирательный, то в школе — глобальный. Особенно в младшей школе... Выкидывали из окон пенал и тетради, отбирали и прятали в мужском туалете портфель, дважды кинули в ботинки жвачку: один раз просто, а второй — закрепив еë с внутренней стороны на носке, чтобы она не заметила. Эйми не обращала внимания, а потом дома плакала в подушку. Она же не сделала ничего плохого... Так за что? Родители ничего не заметили, учителя сделали вид, что не заметили, а девочка молча терпела, зная, что однажды она просто всем надоест. То, что «издевательства» эти не более чем детский лепет, она тогда не думала. Тогда было очень обидно. — Ты проснулась? Выпей, — тихо сказал Чуя, пододвигая стакан с водой и блистер таблеток.  Эйми в ответ только слабо простонала, спрятав лицо в подушку.  — Плохо тебе?  Она не ответила.  — Пей. Будет легче.  Эйми хотела быть, как все. И не было ничего удивительного в том, что она с большим трудом отказывалась от людей. Она хотела, чтоб еë любили... Хотя, правильнее всë же так: она сама хотела любить кого-то. Любить так, чтобы забыть обо всëм остальном.  — Воистину люди могут быть спасены только другими людьми.  Они снова ехали на работу вместе, понимая, что сами по своей же воле усиливают нежелательные слухи. Но сейчас было как-то всë равно.  — И это ты говоришь? — Чуя усмехнулся. — У тебя похмелье всегда сопровождаются рассуждениями о бренности бытия?  — Да нет, в общем. Просто на языке как-то вертелось. Чему ты удивляешься?  — Тому, что такое говорит родственник Дазая.  — У вас на нëм некоторый сдвиг, — фыркнула она в ответ.  — А чего ты хочешь? Каждый его шаг сотрясал мафию.  Чуя нахмурился: снова разговор развивался по неприятному сценарию. Почему же каждый раз он, не подумав, вспоминал при ней Дазая? Он не понимал, но контролировать себя не получалось.  — Это верно, — выдохнула Ямада. — Хоть он и говорил, что только ищет смысл жизни, но на деле прекрасно понимал, ради чего живёт. И держался за это.  — Говоришь так, будто самой не за что бороться.  — Правда не за что, — ответила она, задумавшись. — Первые три года своей жизни ожидаемо не помню — отметаем. Следующие шестнадцать я прожила ради людей — ради одного человека или ради всех значения не имеет. И именно это, пожалуй, было непоправимой ошибкой. Думается мне, что если любовь — самое важное в жизни, то это любовь к себе.  — А ты эгоистка, — меланхолично отозвался Чуя.  — Да. А есть ли в этом мире причины быть другой? Что сделали для меня люди, чтобы я продолжала жертвовать собой ради них?  — Но этот город... — также размеренно начал повторять он привычные слова.   — Лишил меня родителей, детства, юности и даже надежд на счастливую старость. Не будь занудой, Чуя. Синдром героя — ни мой, ни твой — мне больше не грозит. Оба замолчали. Как обычно: было еë словах что-то страшно правильное. Страшно правильное настолько, что это пугало. — Чуя. Ты можешь рассказать мне о том, что произошло четыре года назад? — она запиналась и смотрела в окно, так, чтобы он не смог увидеть еë лицо. — Ну, про брата.  — А ты сможешь это принять?  Она в ответ слабо улыбнулась – Чуя увидел блёклое отражение в стекле. — Я была обижена на тебя. Но всë-таки мне хочется знать, как ситуацию видел ты.  — Как-нибудь в другой раз, — улыбается ей Чуя. — В другой раз, — повторяет медленно, смакуя. — В другой раз. Тихий вздох. Да, сегодня, пожалуй, не лучшее время. — Хорошо, если в этот раз всё обойдется. «Но это будет зависеть от меня».

***

«Ищейки ищут». Этот дурацкий каламбур не оставлял разум Эйми в покое — даже в состоянии похмелья. Набоков писал ей: сначала спрашивал, где она, потом пытался позвонить. Единственный раз набрала Вера и, не дождавшись ответа, резко потребовала выйти на связь. Эйми обоим ответила лишь на работе. Набоков тут же перезвонил. — Совести у тебя нет. И облегчённый выдох Веры на заднем плане. — Не гунди. Голова болит. Набоков вздохнул. — Сейчас для разговора не лучшее время, я полагаю? Эйми улыбнулась вымученно. — Не волнуйся. Пока я справлюсь сама. — Это мне и не нравится, — сухой упрёк. — Я не склонен слепо доверять. Если ты будешь в опасности? — Ну… — Эйми застыла, рассматривая вид из окна. — Тогда подам знак. — Каким образом? — Ты услышишь свист на пятый день с востока. Не пропусти, Володя. Выбор у неё был небольшой, но и над ним пришлось постараться. Эйми ловила себя на том, что мысленно чертила схему, водила в воздухе пальцами, составляя таблицу. Тётте был принципиальным. С ним можно было бы договориться, будь она не преступником номер один, а, скажем, честным полицейским. Теруко, более всего походившая на нормального человека, даже слушать бы её не стала, а если бы и стала, то не поверила бы. Кто в конце концов для неё Эйми Ямада? Тачихара сидел в Мафии и отпадал уже даже по этой причине, без глубокого психоанализа. Фукучи – друг директора – казался беспроигрышным вариантом. Он знал Эйми, уважал Агентство и, самое главное, ему доверял Фукудзава. Но останавливало Эйми даже не то, что он не сделал ничего, чтобы помочь единственному своему, лучшему, другу, а то (хоть это и было абстракцией), что Фукучи не любил отец Владимира. Этот сильный, благородный человек из её воспоминаний, скрывая недовольство, когда-то поделился со старшим сыном, что хотя Очи Фукучи умел говорить красивые, убедительные и в чём-то даже правильные вещи, но всё же у него не вызывал особого доверия уже даже потому, что взгляд его был совершенно мёртв. И сейчас её дорогой Володя Набоков, выяснявший обстоятельства гибели отца, нередко натыкался на имя всемирного героя. Оставался Дзёно. И хотя этот вариант казался рискованным, игра свеч стоила. И Эйми, не понятно зачем предупредив Набокова, решила попытаться. — Здравствуйте. Сайгику Дзëно-сан. — А, ох, таинственная иностранка из кафе. — На этот раз я к вам подсяду. Сайгику растянул хитрую улыбку. — Как вы там говорили? «У вас никаких манер»! — Я прошу прощения. Она села рядом и уткнулась взглядом в его лицо. — Меня зовут Эйми. Эйми Ямада или Эйми Дазай — как вам больше нравится. — Очень мило. Он, изучая её, улыбался почти мягко. Она, не двигаясь, смотрела прямо и просто, почему-то совершенно не боясь его. — Вы же догадывались? — Вы не умеете врать. — Нет. Просто вам врать бесполезно.  Догадаться было нетрудно. И Дзëно, конечно, быстро всë понял. Ребëнок без права голоса, без права иметь своё собственное мнение. Маленькая кукла, милая, улыбчивая и послушная. Человек, который работал в Вооружённом детективном агентстве, не мог быть таким. Бросить друзей такой человек тоже не мог. От семьи отказаться не мог. Использовать настоящее имя тоже не мог. Так из Футабы Ямады и Эйми Дазай появилась «Эйми Ямада», и именно поэтому она сама пришла к нему и сейчас сидела, совершенно не испытывая страха. Дзëно готов был отдать руку на отсечение, что угадал всë. Оставалась одна проблема: если нигде не врала она, то его – их всех – настойчиво пытались обмануть в другом месте. — Довольно безрассудно, — подытожил он. — Вы чуть ли не самый разыскиваемый человек в стране. Удивлён, что можете так спокойно перемещаться по городу. — Как это в духе нашего правительства: ловить того, кого поймать просто, а не того, кого нужно. — Зачем вы здесь? — Считайте, что почти молю о помощи. Или пытаюсь помочь вам. Эйми уже не скрывала печали. — Знаете, в чем ваша проблема? — Удивите. — Вы ни во что не ставите людей. Каждое движение, каждая фраза затягивали в болото. Но Эйми не боялась и со спокойствием обречённого продолжала бороться за последнюю надежду — бессмысленную и несбыточную. — А у преступника приступ чувства вселенской несправедливости, как я погляжу? — Видите, — горько улыбнулась она. — Вы всë-таки так считаете. Хотя знаете, что я права, что правду говорили Йосано и Куникида-сан. — Довольно трогательно. Ты отказалась бросать своих друзей и пришла помочь им, хотя они могут считать тебя врагом. Как мило! Романтично! Но в итоге все вы всë равно умрëте. — Нет. И вы даже не арестуете меня сейчас.  — Ты так уверена? — Да. Потому что я не вру. И вы это знаете. Он снова рассмеялся, отпуская, наконец, ножны: пугать еë было действительно бесполезно. Эйми встала. — Сайгику Дзëно-сан, готовы ли вы выслушать меня?