Над бездной

Любви не было.

Эйми, рассуждая о внешнем виде людей, говорила, что знала много случаев «любви с первого взгляда», но всё равно в неё не верила. Противоречий не было: она не верила в искренность людей (во всяком случае в массовую искренность), не умела полагаться на кого-то, а потому и чувства — возможность их внезапного появления — вызывали у неë вопросы. То ли биологи, то ли химики (а может это были те, кто в науке совершенно не разбирался?) говорили что-то о том, что любовь — последовательность химических реакций, набор квантовых эффектов и сочетание пяти гормонов. Было в этом что-то успокаивающее и волнующее одновременно: невозможность контролировать свои чувства с одной стороны была смягчающим обстоятельством, позволяющим не сопротивляться неизбежному, с другой — приговором, мешающим защищать собственную жизнь. Впрочем, скорее приговором. Имело ли хоть для кого-нибудь значение, что это природа так устроена? И всë же любовь... Задумываясь, смакуя это слово особенно тщательно после бессмысленно задушевных разговоров со всеми подряд, Эйми Ямада не находила в нëм ничего особенного. Стоило сказать, пожалуй, что в еë мире «любовь» была антитезой «одиночества». Такая игра ей нравилась: вдумываясь в смысл слов, она отмечала вещи для себя удивительные, в общей культуре не принятые или не признанные. Тьма не была антитезой света, жизнь — смерти, тишина — шума. А были ли вообще у этих слов противоположные по значению? На этот вопрос ответить она затруднялась. А любовь?.. Ей часто приходилось произносить это слово, объясняя себе своё отношение к людям; она уверенно, ни сколько не сомневаясь, из раза в раз повторяла, что любить может только тот, кто был любим; но, рассуждая по существу, знала ли она сама, как любить? Как это чувство проявляется и почему является универсальным оправданием? Испытывала ли она любовь хоть к кому-нибудь на самом деле? На все эти вопросы она ответить тоже не могла. Любили ли друг друга родители? Отец всегда был строгим и молчаливым, его уверенный, немного резкий голос, несомненно успокаивал, но сейчас она не могла вспомнить, назвал ли он еë по имени хотя бы раз? А маму? Отец держал еë за руку и, кажется, даже прижимал к себе, заслоняя от толпы, но лица его в такие моменты Эйми не помнила, как не помнила и в те редкие моменты, когда он, сидя в кресле в их гостиной, вдруг говорил ей что-то необыкновенное и мудрое. И от этого чувства еë разрывались и смешивались, представляясь какой-то хаотичной пеленой бессмысленно прожитого детства. Мать была холодной: рук еë Эйми не знала вовсе, а улыбку помнила очень смутно. Впрочем, мама, говорившая с ней спокойно и много больше отца, образом была более ярким и выразительным. Было ли от этого легче? Ничуть. Потом были Набоковы. Друг друга они любили несомненно, Эйми не могла тогда этого осознать, но почувствовать — да. В этом доме она была лишней и, даже ощущая нежные и осторожные попытки почти всех членов семьи позаботиться о ней, она инстинктивно бежала от них, закрываясь в собственном крохотном мирке. Они еë любили? Или жалели? А она их? С Осаму Дазаем было совсем сложно — о нëм даже смысла задумываться не было. Поражало только одно: как человек, лишëнный эмпатии, так легко читал людей? Это Эйми тоже было не ясно. Потом она столкнулась с членами Агентства и Мафии. Нельзя было не измениться в их компании, но была ли это «любовь»? Этого вопроса Эйми Ямада боялась больше всего. Были ли еë чувства искренними и могла ли она считать их той пресловутой любовью или, хотя бы, привязанностью... Если нет — лучше стоило умереть ещё тогда, с первым приступом способности. Что же касалось Чуи... Она терялась еë больше. Ей не следовало любить его, но сейчас, забыв о здравом смысле, о планах, о убеждениях, она наслаждалась кратким мигом незнакомого, почти приторного чувства и кротко, стараясь не сильно предаваться мечтам, думала: «Не это ли счастье?»

И дружбы тоже.

Пытаясь убедить себя в том, что доверять людям, даже самым близким, очень опасно, она всë же не могла отказаться от тех, кого любила. Потом было больно. Но это было потом, а сейчас она цеплялась за людей, надеясь на то, что неизбежного не произойдёт. Надежда в чëм-то глупая и отчаянная. Ей ли, фаталисту, не знать? «Доверие как наркотик, – говорила она, глядя на расстроенную, обиженную Фудзиоку, которая так жаждала «дружбы» с ней. – Доверился однажды, будешь доверять всë чаще. Я стала нытиком и размазней с тех пор, как стала доверять людям».

Как и чести. Благородства. Правильности. Достоинства.

В мире многого не существовало, и Эйми Ямада — человек-реалист, который тем не менее отчего-то не уставал верить в счастливое будущее — с каждым днём отчаивалась всё больше. Несправедливость была повсюду: дома, на улице, в школе, в институте. Эйми, из раза в раз поджимая губы, вздыхала тяжело и беспомощно: счастливый мир был не более чем утопией. Мафия особой справедливостью тоже не отличалась. В ней, как и в дикой природе, выживал наиболее приспособленный. — Увы, — пожимала плечами Эйми. — Биология правит бал. Знать надо всё, иначе получается, что не знаешь ничего. Это противоречило здравому смыслу и знаменитому парадоксу знаний, так понятно изложенному Анаксименом, но было твëрдым еë убеждением. Фудзиока же обижалась. Эйми была яркой, сильной — вокруг неë волей-неволей собирались люди. Плохие или хорошие — вопрос другой. И ей Эйми Ямада тоже нравилась. Однако иногда казалось, что она презирает всех на свете и еë особенно. Больше всего Эйми ненавидела не то, когда обделяли тех, кто заслужил, а то, что наделяли тех, кто не заслужил. Это можно было назвать банальной завистью, и Эйми Ямада, ничуть не смущаясь, соглашалась. Пожалуй, и вправду зависть. Фудзиоке не верилось: праведная и честная Эйми, образ которой пробуждал в ней какой-то неописуемый восторг, не могла опускаться до такого и признавать это. Она, непредвзятая и ко многому (особенно дурному) безразличная, не должна была говорить таких вещей. Но она говорила. И поэтому очень раздражала. Эйми Ямада, так сильно отличавшаяся от неë, пробуждала в Фудзиоке внезапные вспышки ненависти. Такие пугающие, но, видимо, неизбежные. — Тебе не понять. У тебя была нормальная семья, был старший брат — ты никогда не была одна. И не будешь. Тебя любили и любят. А я живу в этом кошмаре, не зная, не убьют ли меня ночью. Она реагировала всегда одинаково, выдыхая устало и безнадёжно. — Конечно. Понимаю. Эйми ненавидела эти презрительные взгляды. Мол, я не такая как ты, мне нужно пахать, чтобы чего-то добиться. Я не талантлива, у меня нет поддержки, нет друзей, нет ничего. Будто у Эйми всë это было. Впрочем, действительно многие считали, что еë просто Бог в макушку поцеловал. Она усмехалась растерянно — все еë слëзы, все еë старания пропадали даром и стирались волей случая так, будто она рисовала на песке. Она так старалась. Действительно старалась. И пахала, как проклятая. А потом ей не везло один раз, другой... И она вдруг понимала, что судьба у всех прописана изначально. И как ни пытайся — ничего не изменится. — Легко говорить.

Счастья тоже не было.

Во всяком случае всеобщего. А что вообще такое счастье? Эйми, в отличие от Фудзиоки, на этот вопрос тоже никогда не могла ответить. Много лет ощущая себя абсолютно беспомощной, ни на что не способной, чувствуя чудовищный груз ответственности, Эйми сама не заметила, как загнала себя в дебри, из которых выбраться не получалось. Стоило смириться и признаться уже наконец, что последние года три она жила в тяжёлой депрессии. — Я знаю, жизнь у многих, многих людей гораздо хуже моей. Во всяком случае я здорова, хотя бы относительно. И сыта. Но какое мне дело до других, если плохо мне? Фудзиока Каэ была типичным маленьким человеком — Эйми плохо становилось от такого сравнения. Урок литературы в русской школе: если Фудзиока — маленький, то кто она? Лишний? Немного глупое, безобидное выражение лица Каэ; какой-то веселоватый взгляд… и никакого стремления, никаких целей. И она сама: вроде — стремления, вроде — общество вокруг. И вроде бы всё хорошо: но иногда кажется, что всё не так. Эйми не испытывала к Фудзиоке особой неприязни, но всё же никак не могла понять: как можно быть такой? Излишняя, скажем даже чрезмерная, наивность, как следствие — глупость, полное отсутствие критического мышления. Еë бесконечные, непрекращающиеся жалобы раздражали, непосредственность выводила из себя. Но больше всего — и это было главным — злила еë подлость. Какая-то глупая, совершенно детская и бестолковая, но всë же подлость. Ни с кем особо не сближаясь, Эйми Ямада всë же имела широкий круг общения, и потому, картина «временной подруги» глазами одноклассников, а позже однокурсников представлялась ей вполне яркой. Не любили еë вполне заслуженно, и Эйми, осознавая, что общение их в лучшем случае продлится до окончания института, хоть и не участвовала в общем бойкоте, но и не пылала энтузиазмом. Студенчество было тусклым и скучным, а Фудзиока пусть и немного, но разбавляла еë тоску. Стоило признать: иногда с ней было даже интересно и весело. И она, Фудзиока, искренне пыталась еë полюбить, хотя (тут Эйми допускала оговорку) возможно, полюбить не еë, а свою любовь к ней. — Пожертвую деньги детям. Доброе же дело! Лëжа на кровати с очередной книгой, Эйми говорила тихо, не отрываясь от чтения: — Когда добро начинает чем-то измеряться, оно перестаёт быть добром. Фудзиока фыркала и вновь начинала говорить о семье: об отце, о матери. И снова почему-то делала это так, что виноватыми выставлялись все вокруг и Эйми в том числе. Она всë это уже не слушала. Фудзиока не была плохой, и ненависти к ней Эйми и правда не испытывала. Она была сломленной. А может, просто слабой — этого Ямада не знала точно. Ей было девятнадцать. Сколько раз за это время она могла умереть — Эйми не задумывалась даже. Но, беря во внимание то, что брат не был идиотом, она всë-таки верила многим его словам. Хотя то, что отчаявшийся человек не сможет жить нормально, она по себе знала. Так или иначе, нескоро или почти моментально, но он погибнет. «У нас принято жить не торопясь, размеренно, смаковать и тщательно обдумывать каждый шаг, — говорила Эйми, вновь обращаясь к страдающей от чего-то Фудзиоке. — Я так не могу». Наверное, правда. Людям, похожим на неë, никогда нельзя останавливаться — бежать, бежать безостановочно, постоянно. Не успевая остановиться: так она не могла жалеть о том, что делает. Жить по инерции, чтобы не успевать задуматься. — Я живу, Фудзиока-тян. Живу ради того, чтобы никто и никогда не мог сказать мне, что я сделала что-то не так, чтобы я могла не слушать это. — И я живу. По-своему.

***

— Дивная ночь. Распахнув окно настежь, она вздохнула с облегчением — голова болела нестерпимо, но от прохладного уличного воздуха моментально стало как-то легче. Эйми улыбнулась. Здесь, на окраине города, было совсем тихо. Мягким светом горели внизу фонари и вывески аптек, магазинов. Изредка проезжали мимо окон машины. Йокогама как будто спала. Именно это люди называли спокойствием. И тишиной. Она обняла себя за плечи и мотнула головой, откидывая назад распущенные волосы. Шëл дождь. Эйми нравилось наблюдать за ним из окна, но не нравилось попадать под него, так что она никак не могла выразить своего к нему отношения. Дождь просто был. Как солнце, как ветер. Был необходимой частью этого мира. Природа просто так не создавала ничего — так Эйми говорили родители. Хотелось верить, что для людей это тоже справедливо. Хотя ладно, бросим, всем давно уже было понятно, что в этом мире нечего даже заикаться о какой бы то ни было справедливости. — Выбросить всë. Выбросить всех, — прошептала она, прокручивая в голове недавние свои воспоминания. — От всего отречься. Всë забыть. Ничего не было. Ничего нет. Ничего больше не будет. Ни хорошего. Ни плохого. Хотелось выпить или закурить — Эйми иногда ловила себя на мыло о том, что потихоньку начинала свыкаться с вредными привычками, которые раньше считала табу. И делать с этим что-то не было сил. Раздался звонок, и она потянулась к телефону неохотно — звонить в такое время могли только по работе. Потянулась к телефону и замерла на мгновение: этого человека она игнорировала с тех пор, как уехала из Токио. Но только сейчас ей почему-то стало стыдно за это. Заëрзал в кровати и проснулся Чуя. Приподнялся на локте и, глядя на неë полусонными глазами, ничего не сказал. — Ты спишь? Открытым остался вопрос, зачем она подняла трубку. Но Эйми, испытав в момент этого звонка минутный стыд, теперь пожалела только о том, что в принципе не отказалась от телефона и вездесущих социальных сетей. — Три часа ночи. Не сплю конечно. — Я так и знала. Читать ситуации, даже самые очевидные, Фудзиока, увы, тоже не умела. Но и Эйми, так отчаянно пытавшаяся убедить себя в собственном ко всему безразличии, слëзы других игнорировать не могла. И она поддалась. Снова. В конце концов Фудзиока действительно не была ни в чëм виновата... — Что-то случилось? — Извини, — она улыбнулась, потянувшись к щеке Чуи. — Но завтра тебе придётся уйти. Семья у Фудзиоки была обычная. Не вполне благополучная, но классическая: такая, как у тысяч и десятков тысяч в этом мире. Отец пил. Мать тянула на себе то, что считала семьëй, и мужа любила больше, чем дочь. «Жаль его», — говорила она. И Фудзиока падала духом: ничто не могло еë спасти. «Папа тебя любит. Он за тебя жизнь отдаст». А девочка видела, как он за алкоголь жизнь отдает. «Ты его прощаешь? Мне нечего сказать — прощай. Я забуду и о том, как ты мне божилась, что разведешься. Но за себя — за своё испорченное детство, за безнадёжность, за то, что я домой иду как на казнь — я его не прощу никогда. Я буду бежать из этого дома». Она и сбежала. Сбежала в институт, в котором учиться не хотелось, на работу, которая ей не подходила. Сбежала в такой образ мыслей, который отталкивал от неë людей. Вначале Эйми пыталась помочь, потом поняла — бесполезно. Фудзиока уже привыкла винить во всех неудачах окружающих. Она презирала отца, считала жалким, слабым человеком и обещала себе никогда не быть такой же. А потом стала замечать в себе его черты — ситуация нормальная, дети всегда волей-неволей похожи на родителей. И она испугалась: моментально утонула в этом ощущении. И осталась такой: то ли не желая, то ли не имея сил что-то менять. «За что же мне это? Почему кому-то везёт, а кому-то — нет?» «Кому же везёт, по-твоему?» — машинально поддерживала разговор Эйми, не отвлекаясь от книги. «Многим. Тебе в частности». Эйми усмехалась. Везение то ещё.

***

Мафия в последние дни напряжëнно молчала, будто собираясь с силами перед последним, решающим рывком. Но Эйми, обычно к таким затишьям особенно чувствительная, в этот раз ощущала себя на удивление спокойной. Гин отпустили, Чуе поручили найти преступников, устроивших взрывы на складах Мафии, и он, проработав несколько дней без перерывов, нашёл убедительные доказательства вины одной их организаций, давно мозолившей Мафии глаза. Но, после взяв Ямаду за локоть, шепнув, что это всë ему не нравится, Чуя Накахара моментально сдался, поддавшись невинной улыбке Эйми Ямады. Их отношения начинали еë пугать. Не задумываясь ни о чëм серьёзном вначале, теперь появлялись тревожные звоночки, и Эйми Ямада, хорошо знавшая, как быстро проникается людьми и привязывается к ним, поняла, что нужно прекращать. Иначе могло стать поздно. У какого-то антрополога — имени его Эйми вспомнить не могла — она прочитала, что любовь состоит из трех фаз: похоть, страсть и привязанность. И ей вполне разумным показалось, что если остановиться на первых двух фазах, то больно потом не будет никому. Не учла Эйми одного: не обязательно эти фазы следовали друг за другом в строгом порядке. — Ну и что у вас с Накахарой Чуей? Едкий вопрос от Кагуцути, с молчаливого одобрения которого это «что» и началось, немного ошарашил. Но Эйми, безразлично пожала плечами и, взявшись за ручку своего кабинета, ответила спокойно: — А что такого? Просто секс. И открыв дверь, замерла на месте. — М-м-м, — тянет показательно задумчиво и ещë более издевательски.— А Чуя Накахара знает, что у вас «просто секс»? На столе — огромный букет. — Беда...

***

Эйми Ямада жила ощущениями. Часто не помня сути какого-то события, она с потрясающей отчетливостью восстанавливала в памяти свои чувства относительно него. Из-за этого жизнь в какой-то момент превратилась в игру ассоциаций. Детство представляли звëздное небо, круглые тарелки тëплого риса и дерево во дворе детского дома — она точно помнила, что это был вяз и что одна ветка где-то в самой середине кроны была сухой и несколько уродливо выделялась своей голой чернотой летом. И совершенно сливалась с другими поздней осенью, зимой и ранней весной. Тогда маленькой девочке впервые в голову пришла не окончательно сформировавшаяся, но всë же мысль: всему своё время. Приëмные родители ассоциировались с бесконечным множеством книг, целыми шкафами, стоящими вдоль всех стен в их квартире, на удивление — смехом и фиолетовым цветом, пугающим и переливающимся на свету. Агентство — с Куникидой-саном, рамунэ и запахом чая, Портовая мафия — с длинными коридорами, братом, багровым и чëрным цветами. Фудзиока же — заключительная часть еë неосознанной, безвольной жизни, в голове соединялась с несчастьем. В этом не было еë вины: просто получилось так, что самые безнадёжные и морально тяжелые годы еë жизни, Фудзиока была рядом с ней. Стоя на вокзале, не ощущала она ни радости, ни разочарования. Грустно было оттого, что ничего в груди не шевелилось от предстоящей встречи с другом... Эйми невесело усмехнулась. Называть Фудзиоку другом как-то не поворачивался язык. А как тогда? Товарищем? Это слово для Эйми имело какой-то официальный оттенок, предусматривавший то ли слишком серьëзную ситуацию (вроде «У нас большие проблемы, товарищи»), то ли, напротив, комичную, преобразующее простое «товарищи» в «итак, господа и товарищи». Приятельницей? В этом тоже было что-то издевательское, неприятное ей. «Знакомая» отдавала холодом и мимолëтностью встречи, а они с Фудзиокой всë же общались не первый год. Удобным было слово «однокурсница», на нëм Эйми и остановилась. — Привет. Фудзиока, увидев еë издалека, с разбега налетела на неë и даже заплакала. И Эйми, мгновенно потеплела, успела даже подумать, что зря, быть может, так плохо о ней думала. — Я привезла некоторые твои вещи, — мягкая застенчивая улыбка. — Извини, не смогла выкинуть, хоть ты и просила. Была надежда: может вернëшься. Это было исключено, но Эйми, улыбнувшись украдкой, забрала еë чемодан и предложила скорее идти. Стоять на платформе было как минимум неудобно из-за толпы торопящихся по своим делам людей. — Футаба... Прости. Эйми, как ты? Об имени ей пришлось рассказать ровно как и о внешности. Футаба была единственным непосредственным свидетелем того, насколько быстро изменилась Эйми, и ей пришлось выкручиваться, придумывая истории не слишком правдоподобные: на глазах цветные линзы, волосы покрасила, инъекции в лицо и правильный макияж. Любого человека такой рассказ бы смутил, но Фудзиока либо не подала виду, либо реально поверила. С именем оказалось еë проще: Осаму Дазай, который стал наведываться в интернат чуть ли не каждый день, не мог остаться незамеченным, и она рассказала правду. О том, как нашëл еë родной брат, и что изначальное еë имя — Эйми Дазай. Фудзиока и этому не особо удивилась и, вопреки словам Ямады о том, что значения это не имеет, наедине стала называть еë Эйми. Еë сухой ответ, вежливый вопрос «А ты?» Холодный... Подразумевающий ответ односложный и нейтральный, Фудзиоку не остановили. И она, снова демонстративно всхлипнув, ответила. — Всë очень плохо. — Поговорим дома. Скорее. Ничего сильно нового она не услышала. Фудзиока Каэ сначала просто рыдала, прижимаясь к плечу Эйми, и Ямада, не находя себе места, сидела молча и почти не двигалась. Успокаивать она не умела — это было серьëзным недостатком. Потом Каэ заснула, и Эйми, оставив рядом с футоном короткую записку, ушла на работу. Ей о многом предстояло подумать. Уже давно рассвело, и на работе, если она, конечно, могла кому-то понадобиться, за такой поздний приход могли бы дать приличный нагоняй. Эйми улыбнулась. Идти на работу и думать о том, что получишь выговор за опоздание звучало так, будто в Мафии вдруг появился Куникида-сан. — Не так уж плохо.

***

То, что самое страшное ещë впереди, в Агентстве чувствовали все: кто-то смутно, стараясь не забивать голову подобными ощущениями, кто-то явно, понимая, что так всë закончится не может. В конце концов, гнетущая атмосфера ощущалась хотя бы потому, что часть сотрудников незнамо где скрывалась. А, возможно, они и вовсе уже были мертвы. Удручающе молчал Фукудзава, понурив голову, всë больше хмурился Рампо. Эдогава, даже будучи уверенным (скажем, иногда чрезмерно уверенным) в себе, всë же не склонен был верить в то, что ему подвластно всë на свете. Вот и теперь сомнений не возникало: кто-то старательно, неумолимо педантично и заботливо расчищал ему путь. И Рампо Эдогава иллюзий на этот счëт не питал: он узнавал руку, узнавал почерк — вне всяких сомнений это была Эйми. Найти еë труда не составило: она была новым, подающим надежды портовым мафиози. И на этом она была для них потеряна. И сама девушка не могла этого не знать. Рассуждая логически, решение еë было наиболее разумным и правильным. Рампо, признаваясь себе честно, не знал, смог бы справиться сам. Эйми будто бы действовала в согласии с ним: где бы Эдогава ни появлялся почти одновременно с ним проходила незримая Эйми Ямада. Но стоило сказать об этом коллегам, и их вера в лучшее окончательно исчезла бы. Их добрая и ласковая Эйми была мафиози... Как бы они это восприняли? Однажды они встретились взглядами на улице. Он не узнал еë, но отчего-то задержался взглядом на еë лице. А Эйми, заметив его, улыбнулась широко и ярко. Но казалась растерянной совершенно — ей тоже было тяжело. И поклонившись так, чтобы этого никто кроме него не заметил, сорвалась с места и ушла вместе Накахарой Чуей. Сомнений не возникло: это одназначно была она. После этого Рампо получил записку, написанную на обрывке тетрадного листа простым карандашом. «Как можно скорее спасите Куникиду». Передавший еë человек, высокий мужчина с русыми волосами, от себя добавил только то, что на крыше ожидает сюрприз. Сюрпризом оказался снайпер, который вывел из строя замок камеры Куникиды. Странным было одно: куда в момент освобождения подевался Сайгику Дзëно. Его исчезновение на совпадение тоже не походило. Впрочем, на данном этапе это было не так уж и важно. Об этом позже можно было спросить у Эйми. Потом пришла вторая записка. Кто доставил еë — Рампо не видел, но почему-то представить себе того мужчину, подкладывающего бумажку под дверь в тайном убежище не получалось. А, быть может, просто не хотелось верить, что Эйми доверила кому-то эту тайну. Содержание оказалось ещë более лаконичным. «Берегитесь Очи Фукучи». В послании этом и он, и директор узнали... ...их Эйми. Она старалась для них и ни на секунду не сомневалась в их невиновности. И она поставила на кон всë, рассчитывая на справедливость. На спасение... Конечно же Эйми знала, что никто не отпустит еë из Мафии. Но это роли для неë не играло: сейчас были проблема и путь еë решения. Скрывать долго не получилось: вернувшийся в бункер Куникида чуть не упал на стул и схватился за голову, закрыв лицо руками. — Эйми... Рампо сразу всë понял. В данном случае в правде не было ничего хорошего. Во всяком случае для Куникиды, который так еë любил. — Еë надо спасать. Эйми и Мафия — это немыслимо. Гнетущую тишину нарушила Йосано, умевшая безошибочно собирать картину по мельчайшим обрывкам. — Боюсь, что в нашем спасении Эйми не нуждается... И тишина стала ещë невыносимее. У Эйми Ямады было два серьëзных недостатка, которые портили жизнь ей и окружающим. Первый: она плохо думала о себе и потому часто недооценивала собственные силы, и эту еë веру разрушить было невозможно или близко к невозможному. Второе: она почти никогда не просила о помощи, если дело касалось лично еë. Потому что такая разумная Эйми Ямада в такие моменты была максималистом и считала, что еë проблемы — это только еë проблемы. В чëм-то она, конечно, была права. Но членов Агентства — в особенности Йосано — это временами беспокоило. Ребëнок не должен был справляться со всем своими силами. «Только я давно не ребёнок». — Думаете, это её инициатива? — нарушил тишину Куникида. Йосано ответила, с трудом контролируя ровный тон голоса: — Не хочу в это верить. Но вероятнее всего — да. Эйми нельзя заставить. — Не она. Только не она. Кто дальше? Ацуши? Кёка? Танизаки? — Не паникуй, Куникида-кун, — прервал его Рампо. — Не драматизируй. И не обесценивай наш общий труд. — Если кажется, что хуже быть не может, то хуже станет, — отходя от коллег, заключила Йосано. Куникида опустил взгляд. Рампо отвернулся.

***

— Почему ты ушла? Эйми имела дурную привычку: в моменты раздражения говорить насмешливо и отвечать вопросами на вопрос. — Может потому, что я работаю? — и вздохнув, добавила уже спокойнее. — Я же оставила записку. Фудзиока чем-то была недовольна, но у Эйми вникать просто не было сил. На работе неожиданно случился завал, и Эйми, занимаясь одновременно и тем, за что платили (читайте: работой), и тем, за что никогда не заплатят, вновь чувствовала себя студентом. Стоило вспомнить, когда она стала амбидекстером... Единственный плюс, огромное еë облегчение, связь с Рампо-саном. Утром под дверь был подсунут конверт, где размашистым, будто человек очень торопился, почерком Рампо было написано краткое «Я тебя понял» и аккуратным, почти каллиграфическим — «Мы закончили» Набокова. Моментально стало как-то спокойнее: не всë, но хоть что-то было под контролем. И теперь — не только под её. — Ты много молчишь. — Что? — не поняла Эйми. — Раньше говорила больше. И сама. — Уж прости. Тяжёлый день. — И даже моё присутствие его не скрасит? Тишина. Фудзиока, ничуть не смутившись, добавила: — Не любишь ты меня. Не сошлись бы мы, будь ты мужчиной, — засмеялась она. — Может прогуляемся? Мне бы хотелось увидеть интернат. Эйми наконец посмотрела на Фудзиоку. Нет, теплоты в ней больше не стало. Проснулось недоумение: как, чёрт возьми, она вообще связалась с таким человеком? Где были её мозги? Почему она ответила на её звонок, почему поддалась на слёзы? Фудзиока была несчастна. Но почему это вызывало раздражение? — Ты знаешь, что неверно в графе «о причине развода» указывать «не сошлись характерами»? — Почему вдруг? Эйми Ямада была частым свидетелем того, как люди тоскуют по прошедшей эпохе, даже если не переносили еë, пока в ней пребывали. Это же она наблюдала и сейчас: Каэ презирала интернат (во всяком случае ту часть, которая касалась занятий), пока училась в нëм; недолюбливала Йокогаму, но теперь шла, оглядываясь по сторонам с выражением полного восторга. И это Эйми почему-то очень злило. — И всë-таки Йокогама очень криминальный город. Не согласиться Эйми не могла. — Кстати, где твой брат? Вы не вместе живëте? — Нет, — сдержанный ответ. — Вы поссорились? — невинный вопрос. «Мы и не мирились». — Нет. Он живёт с девушкой. Выдумывала Эйми на ходу, но говорила уверенно, впрочем, без всякого энтузиазма. Хотелось ответить грубостью, но она, сдерживаясь, старалась войти в положение Фудзиоки: всë-таки ей было тяжело. — Мне бы хотелось познакомится с ним. Кажется, мы виделись пару раз, когда он приходил к тебе. Он очень красив. — Верно. Ямаде было интересно, когда до девушки дойдёт, что разговор ей неприятен. Но Фудзиока, либо не замечая явного раздражения, либо игнорируя его, продолжала допрос. — Так познакомишь? — В другой раз. У него, повторяю, есть девушка. — А у меня до сих пор никого, — опередив вопрос, который Эйми не особо хотела задавать, сказала Фудзиока и вздохнула. — А у тебя? — Нет, — соврала Эйми, вспомнив о роскошном букете, оставленном на работе. Хорошо, что там. — Не везёт нам обеим… И почему только так? Помнишь девочку, как её… Нана-сан… — Хана... Если ты о той, которая волосы перекрасила в блонд. — Вот, точно! — от злости Фудзиока задыхалась, говорила быстро. — Помнишь! Она, представляешь, уже замужем! Университет бросила. Всё время перед парнями крутилась, и так, и этак… Эйми набралась решимости ответить: — Еë право. И жизнь еë. Фудзиока остановилась лишь на мгновение. Прогулка, виды её увлекали не так сильно, как возможность вдоволь поболтать. — Кстати, про развод помнишь? — Помню. — Так почему? Интригу держишь. — По-твоему, кто такой «человек с характером»? — Кто-то сильный, — слегка задумавшись, ответила она. — А «бесхарактерный»? — Слабовольный. — Вот. Нельзя не сойтись по силе или по воле. Можно не сойтись по темпераменту. В третий раз за вечер Фудзиока изобразила какую-то обиженную гримасу, но вдруг резко вскинула голову и, оглянувшись по сторонам, указала пальцем на прилавки магазинов и позвала за собой. Эйми, не понявшая сначала, куда она идет, послушно последовала за ней. Фудзиока шла, вглядываясь в каждую витрину и о чëм-то щебетала, сама смеялась, и на Эйми не обращала внимания. Тем заметнее стала внезапная тишина, прерванная единственным словом. Разыскивается. Эйми, обернувшись на Фудзиоку, увидела её взгляд на фотографию на листке. Узнала не сразу — но, как только узнала… почувствовав, как всë внутри похолодело, недоверчиво покосилась на стоящую рядом девушку. Ту било крупной дрожью. Повернув голову, она встретилась с взглядом холодным и безразличным. И вдруг натянуто улыбнулась. Эйми Ямада замерла на месте и вновь посмотрела на кричащую о беде бумажку. Под крупными серыми буквами красовалась еë фотография — преждняя фотография, которую Фудзиока Каэ без труда узнала. Она вздохнула и не успела ещë даже подумать о том, что будет дальше, как Фудзиока заговорила первой. — Ну и ну. Очень похожа. Пошли дальше. И Эйми, сверкнув злым взглядом, пошла следом. Что следовало сделать теперь? Она не знала. Фудзиока молчала. «Ну и ну, не поверила?» Эйми пыталась, пыталась казаться спокойной, не испуганной. Хотела перевести всё в шутку — у Набокова же получалось? — Ха-ха. Очень похоже на тебя… Каэ заговорила первой, и Ямаде осталось только добавить: — Не бойся. Если бы меня разыскивали, мы бы с тобой не гуляли так спокойно, верно? Эйми поняла, — понимала, знала — что Фудзиока теперь от неё отвернётся. Больше в этом плюсов или минусов, пока понять было сложно. — Я устала, — резко сказала Фудзиока, не поднимая глаз. — Пойдём домой. Обратно шли молча — Эйми была впереди, периодически оглядывалась. Фудзиока плелась, от её былой энергии не осталось ни следа. Эйми достала телефон — теперь шла наобум, надеясь не налететь на столб. Быстро настрочила сообщение кому-то, отправила, обернулась снова. Столкнулась со взглядом Фудзиоки. Обескураживающим. Решительным. Злым. «Нет. Поверила». — Дальнейший план действий? Фудзиока, прийдя в себя и воровато озираясь, всë же закричала: — Ты же преступник! Помогит... Эйми накинулась на неё, зажала рот. Самый час-пик, вокруг полно людей, рядом магазины. Фудзиока, кажется, была готова её укусить и вырываться. Думай. Прохожие начали замечать. — Заткнись, если хочешь жить, — прошеплатала Эйми, улыбаясь и опуская ладонь. Такая девушка, такая Эйми, была незнакома Фудзиоке. Она не выглядела раздраженной или рассерженной. Напротив, говорила спокойно, не отводя от неё хладнокровного взгляда. Но в этом чувствовалась чудовищная угроза. — Объясняю один раз: ты либо живëшь тихо, забывая о произошедшем, либо не живëшь. Мне безразлично, доложишь ли ты обо мне в полицию: я портовый мафиози — меня так или иначе не достанут. Но от меня зависят жизни дорогих мне людей, и если ты, дура, начнëшь орать о том, что знаешь, где я и кто я, они все погибнут. — Что я должна сделать? — тихий вопрос упавшим голосом. — Уезжай, — спокойный ответ. Эйми позволила дойти с ней до дома. Позволила остаться на ночь, спокойно собрать вещи. А утром, как ни в чём не бывало, ушла на работу — только теперь Фудзиока знала, на какую. Она была абсолютно одна. Из этого города она скоро уедет — и больше никогда, никогда сюда не вернётся! Зачем только надо! Дождаться поезда, сесть, уснуть, проснуться в Токио — и дело с концом! Оставалось последнее — просто позвонить в полицию. Но руки не слушались. Фудзиоке чудилось, что в квартире она не одна. «Если она мафиози... Здесь могут быть камеры, прослушки? Нет, это странно: в собственной квартире? А вдруг сюда кто-то придёт? Вдруг меня не выпустят?» Не взяв с собой даже вещей, только телефон, девушка попыталась выбежать на улицу. Ей помешали. Из ниоткуда — Фудзиока готова была на крови поклясться, что это было так — в воздухе появилась девушка и заслонила собой проход к двери. Каэ была готова ко всему — к полиции, к скорой помощи на пороге, к тому, что ей отрежут голову, в конце концов. Но не к такому. Она завизжала, но осталась стоять на месте, грозясь упасть на спину от ужаса. — Не кричи, я не причиню тебе вреда, — сказала девушка. — Если ты меня послушаешь, конечно. — Кто вы? — на одном выдохе спросила Фудзиока. — Кем бы я не была, ты меня послушаешь. Сейчас, — она показала пальцем на забытые в комнате вещи, — ты возьмёшь это всё и, как тебе и советовала твоя великодушная подруга, отправишься на вокзал. Уедешь отсюда первым же поездом. А телефон, если не хочешь проблем, отдашь мне. — Заберите всё, — засуетилась Фудзиока, начав всхлипывать, — только не трогайте… Я нечаянно узнала о вас… Возьмите кольца, вот, они серебряные… — Довольно, просто сделай то, что я тебе сказала. И можешь быть свободна. За тобой будут наблюдать, — сказала девушка, наблюдая за реакцией. — Если ты хоть кому-то скажешь обо всём, что происходило с тобой в этом городе, тебя убьют. Фудзиока бросила телефон на пол и разрыдалась. — Это не угроза. Это предупреждение. Пока что. …когда поезд отъехал от станции, когда позади осталось всё то, что Фудзиока мечтала получить в городе, где всё ещё оставалась её подруга, Вера Набокова, вновь вынырнув из воздуха, написала Эйми Ямаде короткое: «Волноваться не о чем».

***

Оперативность Веры Эйми успокоила и обрадовала отчасти. Она даже не сразу заметила скверное настроение Чуи. — Ты встречалась с Рампо Эдогавой? Эйми, подняв на на него глаза, улыбнулась мягко и пригласила сесть. Чуя, будто моментально выдохнув, упал на стул и коснулся еë руки. — Ответ: нет. Неверно. Разговаривать подобным образом не входило в привычку, но она часто отвечала именно так, когда хотела подурачиться. — Твоë имя прозвучало на встрече. — О нëм можно говорить, что угодно, — она вновь углубилась в изучение бумаг и, будто случайно, отвела руку, с трудом сдержав улыбку. — Но он гений. — Было бы это так... Но Чуя сдержался. У него была личная неприязнь к Эдогаве Рампо, но Эйми его любила и считала чуть ли не старшим братом. Это новое чувство — умение сдерживаться ради кого-то — оказалось на удивление приятным. Сдерживаться ради Эйми Ямады оказалось приятным вдвойне. — Ты меня знаешь: я верю не людям, а в людей. — Ой ли? — он покачал головой. — Разве? Как вести себя с Эйми, он не очень понимал. Было странно: он никогда не слыл дамским угодником, но всë же общался с женщинами довольно спокойно и чувствовал себя вполне уверенным. Но Эйми Ямада со своей всегда одинаковой мягкой улыбкой и полуприкрытыми глазами находилась где-то вне зоны его понимания. Интуитивно казавшаяся понятной, на деле она была будто совершенно незнакомой ему. Чуя постоянно чему-то удивлялся, и хоть в этом было что-то очаровательное, скорее он всë же чувствовал некоторую неловкость. — Не беспокойся. Я не делаю ничего необдуманного. Хотя иногда хочется. Чуя выразительно поднял бровь. Она в ответ на это рассмеялась. — У меня есть строгая цензура. Она не мечтала оказаться в сказке, хотя, признаться честно, очень хотелось, чтобы еë проблемы решились как-то сами собой, без еë участия. Эйми не стыдно было за свою жизнь и свои поступки. К лучшему можно было бы изменить многое, но, если бы еë спросили, что поменять в первую очередь, она бы, не задумываясь ответила: «Семью. Хочу нормальную, здоровую семью». Часто размышляя о разных аспектах своей жизни, Эйми задумывалась, не «тварь» ли она «дрожащая»: во всяком случае, у неë была семья, хоть какая-то. Но после, вспоминая, как в подростковом возрасте засматривалась на окно и пыталась представить, будет ли больно в момент падения, всë-таки приходила к выводу, что так не должно было быть. Она была не самым впечатлительным человеком, поэтому списать всë только на себя казалось неразумным. В дополнение к прочему, посторонние люди — Набоковы, члены Агентства и даже Мафии — не считали еë странной, неудобной или неправильной. Значило ли это, что в самом деле она нормальная? Быть может, но избавиться от комплексов, закладываемых с детства, было не просто. Если вообще возможно... — Сестрица Коë сказала, что ты вытащила Кëку и тигра из Небесного казино. Она изобразила недоумение, будто силясь понять, о ком Накахара говорит, но тут же сдержанно рассмеялась. Интересно, откуда Озаки знала об этом? — Ну и что? — Почему ты не помогла им? — Потому что это не мои дети, — моментальный ответ. — Своих мне хватает. Ими же... Пусть занимаются Озаки-сан и Дазай. Чуя посмотрел на неë исподлобья, скрывая свой взгляд под падающими на лоб тенями от прядей и шляпы. Иногда она действительно говорила странные вещи. — Случилось что-то важное? — спросила она, не отрывая взгляда от стола, скорее ради того, чтобы прервать повисшее молчание, чем из-за того, что ей действительно было интересно. Чуя потупил взгляд. — Дазай... Сбежал из Мерсо. Он увидел, как на секунду она замерла: перестала писать и даже дышать. А после ответила: — Ожидаемый исход. Эйми действительно ожидала этого. Примерно с того момента, как попался ей на глаза Николай Гоголь. Не очень приятным было слово «сбежал» — она была уверена, что брат мог бы выставить это в ином свете, но выбирать не приходилось. Она не загадывала карты, а играла, исходя из ситуации. — Думаю, скоро грянет гром, — устало выдохнул Накахара, поднимаясь как-то нехотя. — Справедливо, — отрешëнный ответ. В последние дни Эйми Ямада будто не выходила из состояния апатиии, и его это очень беспокоило. От прежней жизнерадостной и весëлой, такой громкой, что слышно бывало с другого конца коридора, она моментально превратилась в тихую и незаметную. Это вообще, похоже, было особым еë талантом, ибо резко меняться под влиянием обстановки Эйми умела филигранно. — Есть идеи, где он? Молчание. — Да даже если б и были, я бы сказала, как думаешь? — Вряд ли. — Зачем тогда спрашиваешь? — Просто. И, посидев ещё какое-то время, он попрощался и вышел. Работа предстояла долгая. Чуя Накахара был человеком, который предпочитал опираться на факты, и потому шестое чувство, часто этим фактам противоречащее, порой его раздражало. Отмечая то, что на поле боя скорее оно имело толк, он всё-таки старался убедить себя, что в повседневной жизни на интуицию слишком большое влияние имели эмоции. Для него это было непозволительно. Впрочем, сейчас было неприятно. Обронëнные Эйми слова о «строгой цензуре» отчего-то не давали ему покоя. Быть может сказывалось то, что не спал уже двое суток, может — то, что Эйми неожиданно стала какой-то отстраненной, может — то, что она стала вытворять что-то не вполне разумное, но ему казалось, что Эйми не говорила ни одного лишнего слова. Что каждое еë выражение имело какой-то скрытый смысл, который он должен был разгадать. «Строгая цензура?..» И, остановившись посреди коридора, почему-то зацепился за имя единственного человека, и отделаться от этой мысли уже не смог. «Володя... Набоков». Он узнал. Возраст, время и место рождения, семью, работу, интересы... Всё вплоть до любимых блюд. Владимир Набоков был сыном влиятельного дипломата, который погиб в Японии. И, судя по его действиям, сейчас этот Владимир копал под кого-то в правительстве. Но — это было незадачей — с Эйми Ямадой у них не было ничего общего, помимо старой дружбы. Вернее, даже не так, дружила Эйми не с ним, а с одной из его младших сестёр. Чую это не удовлетворяло: слишком уж складная получалась история. Более того, Чуя никогда не видел, чтобы она так улыбалась кому-нибудь, кроме него. «Проклятье». Он не должен был сомневаться в ней — он обещал. Но касалось ли его обещание и этого аспекта тоже? У Владимира Набокова были жена и сын, которых он, судя по всему, обожал. Но и то, что с Ямадой как-то связаны, казалось Чуе неоспоримым. «Что же делать?» Выбор, который всегда казался совершенно очевидным (вернее, Чуя Накахара считал, что даже вопроса подобного перед ним не стоит), сейчас представлялся затруднительным. Он хотел помочь ей и не передать тем самым Мафию. Было ли это возможно? Чуя не был уверен. С одной стороны, она говорила, что не делает ничего необдуманного, с другой — она как минимум как-то была связана с Фёдором Достоевским. «Отврат». Что ж, вариантов развития событий было не так уж и много. Чуя устало откинулся на спинку стула.

***

Фудзиока должна была добраться до Токио только под вечер. Эйми не знала, что она делала до этого — Вера не посчитала нужным сообщить больше ничего — но почему-то не испытывала ни капли волнения или интереса. Даже если Фудзиока уже обратилась или только собиралась обратиться в полицию, для Эйми это не решало ровным счëтом ничего. Добавлялась одна маленькая условность: нельзя было спокойно ходить по улицам. Но с прочим без особых затруднений справлялась профессия портового мафиози. Репутации у неё уже не осталось, защищать было нечего. Дом казался спасением, хоть и временным. Убравшись после учиненого по приказу Мори-сана погрома, она будто постепенно начала забывать об этом событии и стала жить совсем как прежде. Она радовалась, что придёт в место, где сможет побыть одна. Дважды щелкнул замок, тихо отворилась входная дверь. Перешагнув через порог, она замерла на секунду, остановившись взглядом на своëм отражении в зеркале. Вздохнула. И, задвинув туфли к стене, прямо босиком пошла на кухню. Включила свет. В уходящей тьме сверкнули аметистовые глаза. — Отменно готовишь. Человек перед ней сидел, расправив плечи, уверенно и очень гордо. И поедал её ужин. — Добрый вечер, Фëдор Михайлович…