Над бездной

Ямада Эйми Куникиде сначала не понравилась. Слишком, как ему казалось, доброжелательно к ней отнëсся директор, слишком легко все вокруг закрыли глаза на её сомнительное прошлое, слишком сильно заботились о ней окружающие. Ему казалось, что поведение такое неуместно даже по отношению к шестнадцатилетнему ребёнку, если уж он решился вступить в подобную организацию. — Вы прожжëте во мне дыру, — произнесла делано безразлично, сдерживая улыбку. Понравиться Куникиде Эйми не пыталась, но сохранять на работе хорошие отношения с учëтом нарастающего недоверия с его стороны получалось неплохо. Вопреки первому впечатлению, девочка оказалась решительной. Держалась она твëрдо, спокойно и говорила порою не грубо, но достаточно резко и прямолинейно, чтобы раздражать его. — Прошу прощения. Но, вопреки его недоверию, снисходителен к ней был даже Рампо-сан. Придраться тоже было не к чему: в повседневной жизни она была вполне вежливой и усердной, на работу не опаздывала и к заданиям своим относилась весьма серьëзно. Училась она, насколько было Куникиде известно, хорошо, говорила и писала грамотно и время распределяла умело. Более того — и это, видимо, было главным еë талантом — Ямада умела находить общий язык с любыми людьми. Два часа ей понадобилось на то, чтобы крепко задружиться с Йосано; несколько дней — чтобы поладить со всеми сотрудницами офиса; один поход в кондитерскую, чтобы заслужить довольную улыбку Рампо. Да и ему стоило признать: несмотря ни на что, Эйми Ямада располагала к себе, и Куникиде большого труда стоило сохранение враждебного нейтралитета. Тем страннее был её взгляд при виде умерших людей. Тем страннее было понимать, сколь многие её раздражают. И Куникида бдительности не ослаблял. — Вы хотите спросить о чëм-то, сенсей? — Нет. Он пошëл впереди. — Садись, мы должны быть в офисе через десять минут. — Да, сенсей! — улыбнулась она. Иногда действительно казалось, что еë подменили. Та угрюмая, до смерти кем-то или чем-то напуганная девочка; та безразличная к чужой гибели девушка теперь сверкала яркой улыбкой и беззаботно смеялась. — Куникида-сан, я вам неприятна? Он долго молчал, и Эйми, глядя на него украдкой, видела, как напряжённо он хмурится, подбирая слова. — Нет. Но ты подозрительная. — Понимаю. Куникида на секунду перевёл на неё взгляд и тихо хмыкнул: она действительно понимала. — Подождите немного... — шëпот. — Всего чуть-чуть. Такой трусихе, как я, нужно больше времени. В какой-то момент он осознал, что в словах еë всегда слышалось что-то смутно знакомое, так похожее на него самого. Стремление к лучшему. Страх. Падение. Критика. Тысячи чужих голосов. Побег. Побег. Побег. И тихое, осторожное «а вдруг...». И подобные мысли приходилось гнать от себя. Потому что такими темпами разумная и доброжелательная Эйми Ямада могла бы захватить расположения всех сотрудников Агентства. А этого допускать не следовало. — Осторожнее! Крик еë решить ничего уже не мог. Куникида затормозил моментально, но они всë равно налетели на выкинутые на дорогу шипы и врезались в столб. Эйми не успела призвать способность, а последнее, что удалось увидеть — протянутую руку сенсея. Даже в такой ситуации он в первую очередь думал о других (даже о ней!). Сенсей был удивительным человеком: ей бы хотелось многому научиться у него. Верно, так и стоило поступить. «Если выживу».

***

Проснувшись, она в ужасе распахнула глаза и тут же закрыла снова: голова болела, и боль какими-то тупыми импульсами растекалась от затылка к вискам и плечам. Это было первым, что она ощутила. Дальше стало ясно, что руки и ноги связаны и что горит что-то на сгибе локтя — видимо что-то ей всë же вкололи. «Дерьмо». Рядом лежал какой-то человек, тоже связанный. И Эйми не составило особого труда догадаться, кто это был. — Босс, кажется, они проснулись, — удивлëнный голос. — Как же?.. Эйми не чувствовала голода и из этого делала вывод, что прошло не больше суток. Состояние было довольно сносным — она такое обычно описывала словосочетанием «утро перед экзаменом». Никаких особых отклонений не было: значит, вкололи не наркотики, а снотворное. Во всяком случае, хотелось верить. Люди, окружавшие их, выглядели одинаково: все в чёрном, все с оружием, лица старались скрывать. Голос вопрошающего был робким. Но тут послышалось строгое: — Ты цела? Эйми не смогла повернуться, ответить — тоже. Губы дрожали, и это заставило почувствовать стыд: испугаться подобного было даже неловко. — Да. Ещё более обидно, что не мог не заметить этого Куникида. Хотя ему, судя по голосу, досталось сильнее. — Что делать? Мужчина не выглядел ни раздражённым, ни злым, и потому Эйми опустила голову: для надменного взгляда было не время — об этом кричала интуиция. Нужно было выбираться. Прикрыв глаза, она попыталась успокоиться: призывать способность в последнее время было попросту страшно, но выпендриваться не было времени и желания. «Исчадие...» Но мысли еë перебили. — Девчонку к детям. Мужчину стоило убрать сразу, но ничего не поделаешь. И два человека независимо друг от друга задались вопросом. «Детям?..» Пока еë поднимали, она успела обернуться. Куникида выглядел сосредоточенным, но довольно спокойным. «Что делать? — немой вопрос». И выразительное движение глазами. Значение его Эйми не поняла, но, во всяком случае, паниковать точно не стоило. Куникида-сан должен был разобраться. Остальное просто не имело смысла. — Куникида-сан…

У неë ничего не осталось.

В груди болело от того, что все близкие люди отвернулись от неë. Одиночество? Имело ли это какое-то значение?.. Эйми всегда казалось, что нет. Но теперь, столкнувшись с ним лицом к лицу, стало невыносимо страшно. Жутко. Пугающе. Жизнь ощущалась по-другому, и Эйми пыталась свыкнуться с ней. Так, чтобы не потерять себя... Казалось, что весь мир этому противится, но девушка выдыхала спокойно: так или иначе переживать было довольно бесполезно. Смысла в своём существовании Эйми всё равно не видела. Это даже для неё выглядело смешно: не ценить жизнь, но пытаться выжить. Парадокс. Впрочем, удивляться не стоило. Из таких парадоксов состояла жизнь многих людей. И, хоть часто они противоречили логике и здравому смыслу, всë же существовали. Можно было считать себя гением и страдать от заниженной самооценки одновременно. Можно было быть перфекционистом, но пускать всë на самотëк. Можно было быть грубой и при этом больше всего не любить себя. Можно было быть весëлой и страдать каждую секунду. Можно было любить быть одной и более всего презирать одиночество. И Эйми, медленно познавая эти парадоксы, понимала, что разум и душа еë никогда не сойдутся на чëм-то одном. Даже если голова что-то понимала, это не гарантировало, что так она и поступит, что этому она поверит. — Твою... Мать. Она от неожиданности выругалась по-русски и тут же нахмурилась. — Не шуми. Мужчина вышел, дверь захлопнулась. Эйми, не поднимаясь минуты три, сначала внимательно осматривалась, потом — прислушивалась. Но, не заметив ничего подозрительного, без труда встала. Упали с рук затянутые туго верёвки. — Дети, — шëпот. — Давно вы тут? Никто не ответил. — Понятно. Стены абсолютно гладкие, прутья толстые и прочные. — Нужна помощь? — надменная ухмылка. Эйми схватилась за голову. В последнее время разговаривать с ним было нестерпимо больно, и Кагуцути, кажется, зная об этом, говорил всë меньше и меньше. — Благодарю. Но нет. Тихо и без спешки села она возле замка, и, не сдержав улыбку, произнесла так, чтобы её услышали: — Внимание, смертельный номер. Всë же от брата был некоторый толк.

***

Руки дрожали на руле. От напряжения она поджимала губы. Чувствовалось, как что-то будто проваливается в груди. Было страшно. В шестнадцать лет ей слишком хорошо были знакомы две вещи, которых знать не стоило: животный страх и предательство. От неë отказались моментально: настолько одновременно, что она стала сомневаться в себе. Может, и правда, что-то не так было именно с ней?.. Поэтому терять новых, добрых людей было безумно... Страшно. — Сестрица, — тихий всхлип. Обернулась она невольно и, судя по взгляду детей, выглядела не очень. Но один из мальчиков, чувствуя одновременно и ответственность за младших, и страх, спросил тихо: — Мы ждëм ваших товарищей? — Верно, — моментальный спокойный ответ. — Можете уйти и помочь. И она в ответ негромко рассмеялась. — Не волнуйся, ребëнок. С этим сенсей справится сам. А в тяжелом выдохе продолжение: «надеюсь». — Нужно уметь верить в людей. Песню напевала она на русском, смеясь над собственным сарказмом: веселье было сомнительным. И в песенке, и в ситуации... Ещё смешнее было то, что в реальной жизни подобное вообще было возможно. — Десять негритят решили пообедать, один внезапно подавился — их осталось девять. В голове прозвучал приглушëнный крик, словно в симфонии, звуки дополняли друг друга. — Девять негритят уселись под откосом, один заснул и не проснулся — их осталось восемь. Надменная усмешка. — Восемь негритят отправились в Девон, один не возвратился — остались всемером. «Покажите им всем, сенсей». — Семь негритят дрова рубили топором, перерубил один себя — остались вшестером. Звуки беспорядочных выстрелов. — Шесть негритят пошли на пасеку играть, одного ужалил шмель — и их осталось пять. Она хорошо понимала, что именно должна делать. Сомневаться в силе сенсея было не просто глупо – это было неуважительно по отношению к нему. Но беспокойство одолевало с невиданной силой: она недолго знала этого Куникиду, но хорошо помнила его. — Пять негритят суд учинить решили, приговорили одного — осталось их четыре. Оставлять детей было опасно. И хоть она не была героем или альтруистом, но в данной ситуации жизнь коллеги должна была быть в приоритете. — Четыре негритенка пошли поплавать в море, один попался на крючок — и их осталось трое. В это время один за другим падали на пол люди. Стекала по руке кровь из пробитого насквозь плеча. — Трое негритят в зверинце очутились, одного задрал медведь — и двое получилось. Двое негритят пошли на солнышке валяться, один до смерти обгорел — чтоб одному остаться. И следующий куплет произнесла совсем тихо, на японском, едва заметно открывая дверь машины. — Последний негритенок, вздыхая тяжело, пошел, повесился — и вот не стало никого. — Что? — Дети, — тихий суровый голос. — На пол. Раздалась автоматная очередь. Зазвенели разбитые фары и стёкла. — Сенсей! Пуля влетела в окно и проскользнула прямо перед еë лицом, полоснув по лбу, разлетелись по машине осколки, впились некоторые в плечо и грудь. — Заколебали. Из-за угла выбежал Куникида и, быстро осмотревшись, кинулся к машине. — Я поведу, на пассажирское! Но в глаза ему бросился только взгляд, полный ужаса. В следующее мгновение Эйми повалилась на него под утихающий выстрел пистолета и, задыхаясь, шепнула только: «В машине. Дети». У неë же в голове — спокойствие и уверенность. И дикий вопль Кагуцути. «На этом всë». Умирать самой было больно и страшно. Терять друзей — ещё страшнее. Эйми и правда не собиралась становиться героем, чьим-то кумиром, знаменитостью; не искала смысл жизни или причины для неё же... Она не думала, она всегда знала, что поступает правильно.

***

Первым, кого увидела, открыв глаза, была Акико. — Йосано-сан... И та, обернувшись, одновременно нахмурилась и вздохнула с облегчением. Такие противоречия в поведении людей Эйми всегда удивляли, но сейчас почему-то заставили улыбнуться. Губы пересохли, и потому улыбка эта вышла какой-то вымученной и неестественной. Смерть ей пока была в новинку. — Как чувствуешь себя? — девушка, склонившись над ней, одной рукой дотрагивалась до лба, отодвигая с глаз чëлку, другой держалась за спинку стоявшего рядом стула. — Нормально, — ложь. — Ты была безрассудна, — усталое замечание. — Вы бы предпочли видеть на моëм месте Куникиду? И такой же усталый выдох в ответ. — С точки зрения здравого смысла я поступила наиболее рационально: во-первых, для организации Куникида-сан более ценный человек, во-вторых, окажись на моëм месте он, я бы была беспомощна: ни унести его на себе, ни привезти на машине я не могла. Эйми говорила тихо, прикрыв глаза. Сама не зная зачем… Почему-то было стыдно. Она уже не желала быть спасённой — наоборот, помощь ей самой теперь представала чем-то позорным. Помощь эта не делала ей чести. Помощь ей сейчас не нужна была. — И это бы стоило жизни ему и тем детям, — она замолчала неожиданно, замерев с чуть испуганным выражением лица, и подняла на Йосано глаза. — Они в безопасности. И Эйми улыбнулась. — На чëм я остановилась? Ах, да, на «стоило бы жизни». В-третьих, была большая вероятность, что я всë-таки не умру. — А если бы? Если бы, Эйми? — Значит, так тому и быть, — улыбнулась она. Йосано замерла. — Для смерти ты слишком юна. С минуту Эйми тяжело дышала, вслушиваясь в напряжëнную тишину. Тело было лëгким — способность Йосано не зря слыла удивительной — но ситуация к нормальному самочувствию не располагала. Возразить ей было нечего. С точки зрения логики Эйми, определëнно, была права. Но слова еë были жестокими. Акико сразу поняла, что надменная, заявившая о высшем приоритете собственной жизни девочка была не слишком талантливо сделанной маской — еë ранили больно, почти смертельно, и она только училась притворяться. Чтобы не обжечься ещё больнее. Получилось не очень: первая же улыбка, первое неловкое, вырвавшееся у Акико чисто автоматически, поглаживание по голове, заставило образ недотроги лопнуть по швам и разлететься в разные стороны. Эйми, может быть сама того не понимая, любила людей и жалела их. И уже хотя бы поэтому была такой смелой. — Постарайся заснуть. Я займусь остальным. Эйми одарила её пронзительно-печальным взглядом. — Благодарю. Но заснуть не получилось. Тут же открылась дверь в лазарет, и Куникида, оказавшийся у койки в два шага, навис над ней. — Если будете хмуриться, морщины появятся, Куникида-сан. А он в ответ тяжело выдохнул: — Какая ты бестолковая. — Он очень волновался, — слегка усмехнулась Йосано. — Прошу прощения. Эйми вымученно улыбнулась. Её судьба, её жизнь — все пришлось ставить на кон из-за эгоизма брата. Брата — Эйми усмехнулась, ещё раз мысленно повторив это слово — идиота. И моральные, и физические силы по экспоненте стремились к нулю, но она уже не старалась изменить что-то. — Нет. Это я должен извиниться, — достаточно чётко произнёс Куникида. — Я не должен был подвергать тебя опасности. — Вы не знали, — без укора ответила Эйми. — Мог бы и предвидеть. Нет, не мог бы. Но хотел! И Эйми этого было достаточно. — Спасибо. За что она благодарила, Куникида тогда не понял.

***

Эйми ходила по коридору, нервно высчитывая шаги — а по ним минуты. В лазарете было нестерпимо скучно. Йосано запрещала подолгу находиться вне кровати — но, к счастью, она не всегда наблюдала за несносной девчонкой. А та времени зря не теряла: упросила Рампо принести книги и читала, периодически вставала и подходила к окну, наблюдала за улицей. Иногда просто шагала из угла в угол — и могла поклясться, что выучила расположение всех паутин на стенах. Рампо заходил к ней часто. Ещё не снизошёл до того, чтобы поделиться с ней сладостями, но развлекал свежими историями и сплетнями. А Эйми с удовольствием лежала и слушала. — Портовые на дно залегли. Так что тихо, спокойно. — А заказы? Что интересное появилось? — Приходила девушка, подозревает жениха в неприятных связях. Я сказал, что дело раскроем за пакет европейских конфет с ликёром, — смеялся Рампо, не переставая ни на минуту жевать. — И что думаешь? Она поверила! Сейчас побежала в магазин. — Может и не найти, — улыбнулась Эйми, положив голову на согнутые в коленях ноги. — Это уже проблемы Куникиды. Пусть объясняет. — А что за «неприятные связи»? Рампо удивился. — О, светлое дитя. Связи, благодаря которым можно достать некие… вещества. И изменить сознание. — А, наркотики, алкоголь, стимуляторы… Что ещё?.. — Алкоголь — да, и не в конфетах, — неожиданно серьёзно заговорил Рампо. — Чёрные производства. Очень страшный бизнес. — Мой брат часто выпивал. Но что… Эйми остановилась на полуслове. Рампо, к счастью, не стал настаивать на продолжении. — Не очень хороший поступок. Старший брат? — Ага, — не зная, зачем, ответила она. Силуэт Дазая будто вырисовывался перед ней. Эфемерное существо, которое так любило быть упомянутым, не невидимым, не забытым! — Вдвойне плохо. Лучше бы конфеты ел. И она в ответ рассмеялась.

***

— Прошу прощения, директор? Эйми выздоровела — и почти сразу была приглашена в святую святых: кабинет Фукудзавы. Агентство стояло на ушах: Рампо подмигивал, Йосано подбадривала, только Куникида вновь держался в стороне. Офисные работники не могли сдержать любопытства: их пришлось заставить остаться в зале, а не идти за Эйми, чтобы «незаметно» послушать о важном поручении для стажёрки. — Если Президент сказал «важно», то… — Очень важно, — откликнулась Йосано из-за ширмы. — Важнее быть не может, — подтвердил Куникида. Эйми внешне держалась уверенно, но трясущиеся руки выдавали волнение. — Входи. Минута тишины оказалась самой неловкой в её жизни. Она стояла, сжимая края рубашки, вытянув руки по швам, и, казалось, перестала дышать. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал? Эйми покачала головой. Голос Фукудзавы был низким, внушающим уважение сам по себе. Но страх пересиливал. С начала работы в Агентстве Эйми виделась с ним всего единожды — и потому привыкла, что обыкновенно его появление вызывает ажиотаж. — У меня к тебе всего один вопрос. И Эйми, сразу почувствовав неладное, с трудом сдержалась, чтобы не закрыть глаза. — Если бы ты не знала, поступила бы также? И улыбки сдержать она уже не смогла. — А как вы поняли? Фукудзава не ответил и только посмотрел сурово, но Эйми в его ответе не слишком нуждалась: было понятно, что неожиданная дружелюбность Рампо не объясняется одним лишь личным интересом. — Ладно. Тогда начнём с того, что я не знала. Вернее не так: я знала о существовании вступительного испытания и понимала, что рано или поздно я буду его проходить. Когда мы влетели в столб и даже когда я очнулась в том подвале, я была более чем уверена, что это моё испытание. А потом я увидела детей… Не стану отрицать: я понимала, что всё это мне зачтётся. Но в тот момент времени меня это меньше всего интересовало. Я уже говорила, Фукудзава-сан, я не уверена, что смогу стать героем, но это не значит, что мне плевать на других. На губах его появилось подобие сдержанной улыбки. — Спасибо тебе за Куникиду. И она с ужасом осознала, что к горлу подкатывает ком. — Добро пожаловать домой. — Благодарю. Склонившись, она поняла, что сдержаться всё-таки не сможет и от этого стало невозможно стыдно: она была взрослой и устраивалась работать. По собственному желанию. А теперь стояла в кабинете начальника и из последних сил сдерживалась, чтобы не разрыдаться в голос. — Какая же ты всё-таки бестолковая. Она от удивления подняла голову, глядя с ту сторону, откуда раздался голос, удивлёнными красными от слёз глазами. — Куникида-кун, вообще-то наше триумфальное появление должно было произойти позже. Из-за ширмы выглянул Рампо, за ним вышел недовольный Куникида, следом – Йосано. — И всё же не отрицай, что ты переживал больше всех, Куникида-кун. — Что? В кабинете стало шумно. И наблюдая за этой почти детской, совершенно абсурдной, забавной перепалкой, Эйми вдруг рассмеялась сквозь слёзы. Выглядело так, будто её хвалили, будто её любили... Чужие люди. Родной ничего хорошего в ней не распознал. Йосано подошла первой. Обняла, не спрашивая разрешения. Эйми протянула руки в ответ и сжалась: было тепло, уютно. Сквозь непробиваемую пелену она слышала, как встал и вышел из-за стола директор, как тихо говорил ему о чём-то Рампо. И чувствовала себя абсолютно счастливой. — Тебя тут очень ждали, Эйми.