Над бездной

Набоковы встретили еë на вокзале. Владимир улыбнулся привычно приветливо, а Вера – сочувственно. И, положив украдкой руку на плечо, выразительно кивнула. — Какой план? — Поступить, — короткий ответ. — Куда? — Без разницы. Она никогда не была чрезмерно мечтательной или амбициозной – во всяком случае, не показывала этого. На вопросы отвечала коротко, смущëнно отводя взгляд. Но всë же тогда, в детстве, было в этом что-то живое и тëплое. Сейчас – пустота. — Поживёшь у нас? — Нет. Спасибо. Поеду домой. Казалось, что воли к жизни в ней не осталось. Через неделю она пригласила их к себе и за столом обыденно сообщила, что поступила в Мейдзи. — А что родители? — Сказали, что это не то, на что они рассчитывали. — Мейдзи — это не то, на что они рассчитывали? — начала было удивляться Вера, но остановилась — под столом сжал еë руку Владимир. Поднявшись из-за стола и выдохнув тяжело, Набоков скрестил руки на груди и произнëс громко, уверенно: — Давайте съездим в Прагу. В конце августа все должны собраться... У мамы. «Собраться у мамы»... Всë на свете было ложью. Грязной и мерзкой. Все эмоции, привязанность и чувства были временными, во всяком случае в некоторой степени. И с каждым годом Эйми всë лучше понимала, что каждый стремится спасти себя и только себя. Упрощало ли это еë жизнь? Разумеется, нет. Напротив, к отвратительному моральному состоянию добавлялось ещë и то, что головой она понимала, к чему идëт. Но ничего не делала... — Поедем, Эйми. Вера была замечательной, и Ямаде стыдно было, что на еë плечи, помимо маленького Димы, будто бы взваливалась ещë и она с еë бесконечными проблемами, чужой человек. Поэтому приходилось брать себя в руки. Но попытка отдалиться увенчалась полным провалом, и уже через месяц Эйми сидела в самолёте рядом в Набоковым, и пыталась понять, в какой момент она свернула не туда. — Знаешь, о чëм подумала? Он в ответ вопросительно поднял бровь. — Скоммуниздила — это же «взяла без спроса» в обиходе? — Ну, да. — Это, наверное, потому, что взяла — как будто сделала общим? И Владимир, глядя на неë удивлëнно, вдруг весело улыбнулся. — И после таких рассуждений ты затрудняешься ответить, кто ты? — В смысле?

***

— И всë же я беспокоюсь. Владимир играл с сыном, выплясывая с ним на площади перед отелем, а Эйми и Вера сидели на террасе за третьей подряд чашкой чая. — Почему? — Кажется, это неуместно. Семья — есть семья, что ни говори. Вера улыбнулась мягко. Именно в такие моменты Эйми Ямада была наиболее очаровательной. — Напрасное беспокойство. Все будут рады тебя видеть. — Знаю, — неловкий ответ. — И поэтому переживаю ещë больше. Помимо неуместности ситуации, Эйми боялась всего двух вещей. Первое: скорее всего еë бы не узнали. Второе: в действительности, могли же они не быть ей рады. — Мне жаль, что кто-то внушил тебе, что тебя трудно любить. И Эйми с трудом сдержалась, чтобы снова не пустить слезу. Она становилась сентиментальной. Рассмеялся внизу Дима, и девушка невольно даже привстала, реагируя на громкий звук. Картина очаровательная: отец и сын. Смеющиеся. Счастливые. Даже сомнений не возникало, что что-то плохое может случиться с ними в будущем. Но таково уж было её невезение: все, кто был ей дорог, так или иначе страдали по её вине. Набоковы знали это, но не боялись. И за это она была готова рискнуть всем. Обняла еë за плечи Вера, и Эйми, сама не успев осознать, положила голову ей на плечо. — Я ведь врала. Я всегда врала. Всем окружающим и себе. Я так хотела, чтобы меня любили. Я так хотела любить... Но всë это, видимо не для меня. И тихий, нежный голос Веры: — Всему своë время.

Верно.

Только настанет ли это время вообще — вопрос трудный. Вера была удивительным человеком: спокойным и добрым. Она не была настолько же талантливой, как, скажем, Владимир, но за одну только свою тихую преданность, за свою мудрость, она достойна была восхищения. — Верочка... — Страшно, да? — Очень. Страшно за всë: за настоящее и будущее, за совершенные поступки и за то, что сделать только предстояло. Сознаться в этом оказалось на удивление просто. — Это ничего, это скоро пройдёт… — и резкий переход, сопровождаемый чуть-чуть неуместным, излишним, восторженным любопытством. — Кстати, Володя рассказал о твоëм новом поклоннике. Не поделишься? И тихий протяжный стон в ответ. — Умоляю, только не об этом. Но в итоге она, конечно, рассказала всё.

***

— Постойте. Эйми спиной почувствовала его презрительную усмешку. Обернулась. — Сыграйте со мной, говорят, это помогает разрешить спор. — А я с вами ни о чëм и не спорила. Он приходил к институту уже третий день подряд, и Эйми терпеливо ждала только того, когда ему надоест. Вся повседневная жизнь сопровождалась теперь пристальным взглядом отвратительного Хироси Номы. В такие моменты ей и правда казалось, что от брата с его раздражающей непосредственностью был некоторый толк. Знакомство их не задалось. Эйми Ямада никогда не отказывалась от групповых свиданий – в этом, определённо, было что-то интересное и очаровательное – но в тот день, всë как будто предупреждало еë о том, что идти не стоит. Она не прислушалась. Девочки из параллельной группы пришли перед третьей парой и очень просили еë пойти с ними: их подруга неожиданно заболела и идти отказалась, и кроме неë, Эйми, пойти, конечно, было некому. Ямаду причину подобного поведения не понимала, но почему-то именно она нередко становилась такой «жертвой» обстоятельств. Впрочем, это помогало отвлечься. Хироси Нома, напротив, на подобных мероприятиях не появлялся никогда. Только в этот день почему-то позвали именно его, и почему-то он согласился. Он сразу бросился ей в глаза, три раза стукнуло в висках, и она поджала губы: она впервые видела это лицо, но догадывалась, что и он ей знаком. И вскоре представится случай в этом убедиться. — Добрый вечер! — Рады знакомству. Разговоры были весёлыми, но совершенно несодержательными, и впервые Эйми чувствовала себя не в своей тарелке. В чужом месте... С чужими людьми... Мысли еë были не здесь, а в Йокогаме.  Дома. Отреагировала она только когда услышала голос. Резкий и заносчивый. — Люди похожи на вещи. Ломаются и чинятся. Детали – органы – изнашиваются. И человека, зачастую, сломать гораздо проще. Нома, прикрыв глаза, поднял голову вверх, чувствуя только беспросветную скуку. И открыл один глаз только тогда, когда после минутного молчания услышал неожиданный ответ. Ответ, которого не должно было быть. Которого никогда не было. — Вы рассуждаете как последняя сволочь. Которая не знает цену жизни. Девушка с карими глазами, до этого угрюмо молчавшая и казавшаяся ему наиболее скучной, смотрела надменно. Так, будто была лучше его. Демонстративно сдерживала усмешку – усмешку то ли презрительную, то ли заносчивую. Она не была особенно красивой, и Хироси Нома не обратил на неë никакого внимания, но сейчас она, отмахиваясь от пытавшихся сдержать еë подруг, не могла не привлечь его. Открытая, честная – это сразу бросалось в глаза при взгляде на неë. И Хироси усмехнулся в ответ: бесполезно и по традиции скучно. — Может вы мне расскажете? Просветите? Что делают люди для людей, чтобы хоть кто-то заслуженно кого-то ценил? Девушка хмыкнула и встала, теперь уже не игнорируя девушек, пытавшись осторожно усадить еë обратно. — Послушаешь вас, решишь, что лучше заменить людей роботами. — Верно. Не согласны? — Не согласна. Машина может пародировать, но не может быть. Мозг не компьютер... — К сожалению. — К счастью, — она замолчала. — Наблюдали ли вы когда-нибудь за смертью людей? Висела ли ваша жизнь на волоске? Приходилось ли вам убивать, чтобы выжить? — А вам? — Хироси усмехнулся, глядя презрительно. — Говорите так, будто можете судить. Лицо еë не менялось совершенно, но поразило Хироси Ному то, как при внешнем безразличии кардинально изменился взгляд. Теперь она смотрела на него с нескрываемой жалостью: как на маленького ребëнка, который потерял родителей и заблудился. Это немного задевало. Его, гения и вундеркинда, ранее никто не смел осуждать, с его мнением соглашались беспрекословно, его слушали, им восхищались. Эта же девчонка, кажется, совершенно его не уважала. Тяжëлый выдох. Она улыбнулась подчеркнуто вежливо и вышла из-за стола. — Попробуйте поставить в центр своих рассуждений себя, а потом повторите всё сказанное ранее. Может, надежда ещë есть. На этом я откланиваюсь. Эйми удалилась без сомнений, оставив за собой какое-то смутное, неясное впечатление. — Извините нашу Футабу, она немного дикарка, — одна из девушек, рассмеявшись, приподняла руки в примирительной жесте. — Да-да, — подхватила вторая. — Она росла заграницей, а там, сами понимаете... Воспитание... Хироси Нома, не сводя пристального взгляда с двери, вдруг почему-то улыбнулся и, поднявшись, спросил. — Из какого вы института, говорите? О том, что этот человек упрям, Эйми догадывалась, но чтобы настолько — нет. Решать проблему силой не хотелось, и она совершенно по-идиотски бегала от него. Беспокоить Веру и Володю тоже не хотелось, но вышло так, что всë-таки они узнали. От этого было неловко. Поэтому отъезд теперь и вовсе казался спасением. — Может, вмажешь ему? Если уж слова он понимать не хочет? — Владимира ситуация забавляла. — Отказываюсь. Сам отстанет. — Это вряд ли. Ты, кажется, сильно его зацепила, — Вера с трудом сдерживала улыбку, значение которой Эйми было хорошо знакомо. Они шли по набережной, и в этот момент были абсолютно счастливы. Наступившие каникулы обещали небольшую передышку перед продолжением учёбы, и Эйми, до этого без остановки сдававшая экзамены, сейчас была по-настоящему свободной. Совсем скоро они должны были сесть на поезд. — Что же ты такого ему сказала? — Кажется, за что-то он пытается извиниться. И девушка в ответ улыбнулась. Не имело значение, что бы такого она ответила Хироси Номе тогда и что говорила сейчас: это не слишком поменяло еë жизнь, а только изменило отношения между людьми. Извиняться перед подругами она не считала нужным, потому что промолчать в подобной ситуации было, с еë точки зрения, почти преступно. Хотя жертвовать собой тоже не было смысла — за это никто не похвалит и не поблагодарит. — Честно говоря, я ничего такого не сказала. Он зацепился не за слова, а за то, что кто-то решился пойти против него. — Сноб? — Да нет... Гений.

***

— Иногда хочется взять и... Как бы цензурно сказать? — Пожрать, — Эйми открыла глаза и тут же на автомате закрыла их ладонью — закатное солнце не жгло, но всë же слепило глаза. — Смешно пошутила, ага. — Нет? Тогда нажраться? — раздался безразличный приглушенный ответ. — Я тебя не узнаю, — Набоков усмехнулся, делано удивлëнно и запрокинул голову. Вечером на поезде они уезжали из Германии, и Эйми, теперь уже не чувствуя прошлого удовлетворения, переживала всë больше. — Ты боишься, что тебя не узнают? Вера, как всегда, была права. — Головой вроде понимаю, что так и будет скорее всего и что это нормально, но... — … на душе неспокойно? И снова в точку. В какой-то момент она устала отвергать свои эмоции, и просто смирилась: стать той версией себя, которая не зависит от мнения окружающих было нереально или близко к тому. — Мама тебя узнаёт, вот увидишь. Он почему-то говорил очень уверенно, хотя, Эйми это знала, сам переживал не на шутку. Мама была напоминанием из прошлого, счастливым и недостижим – тем, чего он не мог вернуть. — Не говори ей ни о чëм. — Мог бы и не просить. — Знаю. Их жизнь шла по параллельным траекториям, и они прекрасно друг друга понимали. — Если что, я работаю в университете... — А я Футаба. — По рукам. Вера улыбалась, качая на руках сына. Эйми Ямада и Владимир Набоков были рождены, чтобы воспитывать друг друга. И за такую дружбу она могла только порадоваться. Поддерживать обоих во всех было меньшим, что она могла сделать. — Вот и Прага, — сказал, сдерживая улыбку. — Через двадцать минут будем на вокзале. И Эйми с Димой одновременно прильнули к окну.

***

— Здравствуй, мама. У Эйми дрогнуло сердце, когда на пороге их встретила женщина такая знакомая и незнакомая одновременно. Вспоминая еë образ из детства, она вспоминала руки, глаза, волосы, нежно-розового платье, тëплую, счастливую улыбку... От всего этого остались только милые, усталые и всë также полные любви глаза. Она обнимала сына, внука и Веру, а Эйми, как сторонний наблюдатель, как и в первый приход в их дом, жалась у двери, не зная куда деть руки. — Мама, посмотри, кого мы привезли. И Ямада подняла на неë испуганный взгляд. — Здравствуйте, Елена Ивановна... Она медленно подошла и, не сводя глаз с еë лица, потянулась рукой к еë щеке. — Здравствуй, Футаба. Как же ты выросла. Девушка почувствовала, как потекли из глаз с таким трудом сдерживаемые до этого момента слëзы. Она снова плакала и снова стыдилась своей слабости, своей беспечности. — Вы узнали меня? — Как же я могла тебя не узнать? — Спасибо... Весь день в доме было шумно. Обсуждали последние новости, рассказывали последние новости, смотрели семейные альбомы. — Посмотри! Владимир чуть не подскочил к ней, сидящей за столом рядом с Верой и вручил ей альбом, указывая на одну из фотографий. — Кошмар... Я так выглядела?.. Я и сейчас так выгляжу, да? — На самом деле нет, — он смеялся. — У тебя лицо осунулось и глаза поблекли. В сжатый кулак прыснула смехом Вера, задрожали в попытках сдержаться еë плечи. — Спасибо! — возмутилась нарочито искренне. — Обращайся. — Потрясный комплимент. — Только честные отзывы. Вечером, самой последней, из института приехала Лена. И, влетев в дом, как ей было свойственно, громко и весело, она обнялась сначала с матерью, потом – с братьями и сестрой, с племянником и невесткой, а после, заметив сидящую за столом Эйми, также задорно бросилась к ней и повисла на плече. — Господи, как давно мы не виделись! Я так рада. Болтать обо всём и ни о чëм было для Эйми чем-то давно ушедшим в прошлое. Но здесь, среди людей из этого же прошлого, она будто снова была маленькой Футабой Ямадой, мечтавшей стать то биологом, то авиаконструктором. Той девочкой, у которой не было проблем и переживаний, не было страхов и были надежды.

***

— Знаешь, что мне сказали в Петербурге? Что по мне сразу видно: я либо москвичка, либо сотрудник русских спецслужб. Лена рассмеялась. — Почему же? — Потому что хожу, размахивая только одной рукой. — А, старая байка, — она улыбнулась загадочно. — Боюсь даже спросить тебя о контексте подобного заявления. Они почти не общались со времён отъезда Эйми в Японию. Сначала пропала, не находя в себе сил на общения, Ямада, потом – Лена. И, несмотря на это, сейчас они снова шли по улицам Праги, как в далёком детстве ходили из школы домой, и всё также заговорческим полушёпотом обсуждали уже бывших одноклассников, любимые книги, последний посмотренный сериал. — Будто и не было всех этих лет, — мечтательный, печальный вздох. — Да… Я удивлена: ты приехала с Володей? — Нас вновь познакомила Вера: так получилось, что недолго мы работали вместе. Ничего лишнего Лена, как всегда, не спрашивала. — Сейчас учишься? — Поступила, да. — Смотрю, не слишком с восторгом отзываешься, — заметила Лена. Прага — со своими тихими старинными улочками, свежим ветром, прохладой, спокойствием — удивляла, окрыляла, заставляла быть невероятно откровенной. Эйми, ничуть не смущаясь, ответила: — Я не хотела. Не вижу ценности в высшем образовании. Ты ведь понимаешь, правда? Это совсем не гарантия… Не то, что успеха, хотелось ей добавить. Не гарантия выживания. Для неё — и для многих других эсперов. И Лена кивнула. — Скажи, вот как мы докатились до такой жизни? — продолжив, улыбнулась Эйми. — Ведь такие надежды подавали. — Не говори. Мне всегда казалось, что в моём возрасте уже пора показывать настоящие результаты, а не подавать надежды. Знаешь, в чём подвох? В лицо ударил резкий порыв ветра. Эйми широко улыбалась. — В том, что это ощущение было с тобой всегда? — Верно! Бинго! Мама Лены — золотой человек. Эйми искренне уважала её и, можно сказать, любила — как можно любить человека не совсем родного, но очень близкого. Она не старалась влезть в чужую семью, не стремилась вызывать жалость — но всё же, пускай невольно, часто была окружена, как ей казалось, излишней заботой четы Набоковых. И Лена — совсем другое дело: семья большая и дружная, очень, что называется в России, интеллигентная (впрочем, этим могла похвастаться и Эйми); но главное — семья. Существующая не просто на бумаге. Они собирались за завтраком и ужином вместе. Они не будили друг друга в выходные дни и не шумели, если знали, что кто-то ещё не проснулся. Для них нормально было почти ежедневно созваниваться. Каждый из них всегда знал, как дела у другого. Но Лена всё равно выросла немного… Нездоровой перфекционисткой, как её, положа руку на сердце и надеясь на прощение, назвала бы Эйми. В окружении, где все хороши, невольно стараешься быть сначала на одном уровне со всеми. Лена пошла дальше: ей захотелось стать лучше. В этом стремлении, если и была к кому-то зависть, то только белая: Лена никогда не была лгуньей, никогда не признавала нечестных путей. Достичь чего-то она хотела проверенным методом: бери, все соки из себя выжимай — и делай. Это сказалось на ней. В свете солнечного дня Эйми увидела тёмные круги под глазами, которых не смог скрыть даже плотный слой тонального крема. Её волосы, некогда густые и длинные, были коротко, даже слишком коротко пострижены — но концы всё равно секлись, а густоты поубавилось. Она не выглядела плохо — она выглядела устало. Пожалуй, именно стремление стать лучше в какой-то момент и стало их с Эйми общей мечтой. — Могу я похвастаться? — Конечно! — Меня планируют повысить! Международный уровень, — прошептала она и приложила палец к губам. — Но пока секрет! Надеюсь, не упущу шанс! Эйми поздравила её сердечно. Об учёбе и работе Лены ей до того момента было известно немного: что-то рассказывал Володя, что-то — Вера. Но из первых уст услышать об успехе подруги было ценнее: Лена получала образование в сфере международных отношений, выходила на степень и уже строила карьеру. Помогла, конечно, и семейная репутация — Лена признавала это и об отце отзывалась с гордостью. Но Эйми пришлось её поправить: без стараний — её личных — ничего бы не вышло. — Правда? Ты правда так думаешь? — Не думаю, знаю. — Мне на работе иногда говорят, что я пробивная. «Железная леди». Но, на самом деле, мне ещё расти и расти до такой храбрости. — Иногда храбрость требует безрассудства, иногда — бесчувственности. — И то, и другое — плохие варианты. Набокова продолжила: рассказала о месте работы, толком не касаясь подробностей — и Эйми не настаивала, но поняла, что организация является очень серьёзной. Лена боялась потерять это место, боялась, что разочарует не только коллег, но и семью. Эйми умиляло, что этот страх вышел наружу только здесь, вдалеке от привычного шумного мира: там Лена всегда весела, всегда настойчива. И там она никогда и ничего не боится. — А ещё… Я боюсь, что буду плохим руководителем. Представь — кричать на подчинённых. Ужасно! А я знаю, я нервная. Долго ли смогу притворяться… — Ты себя недооцениваешь. В некоторых случаях со стороны виднее. — Да ну, — Лена всплеснула руками. — Я просто разносторонняя. И знаю, что такое субординация, Эйми. Они резко остановились. Ямада, зная, что поступает неверно, что нужно сделать что-то другое, замерла. То ли от страха, то ли от непонимания. Ощущение опасности давяще нависло над ней: пугало не эфемерное зло, а одно слово, сказанное человеком, которого она знала с детства. И этот контраст заставил её почувствовать себя по-настоящему беспомощной. Она не смела поднять взгляд: было и стыдно, и больно, и всё ещё жутко. Лена заговорила первой и аккуратно дёрнула подругу за рукав пальто. — Значит, я права? — Насчёт чего? — заставила Эйми себя выговорить. — Прости мне мою идиотскую провокацию. Издержки профессии. Я не хотела обидеть. Хотела… Поговорить. — Мы занимаемся этим последние два часа. — Ты понимаешь, что я имею ввиду. — Прости, — наконец оживилась Эйми, — мне мою непрофессиональную реакцию. — Это поправимо. Позволь задать несколько вопросов. Отвечай не как… сотруднику международной организации. Как мне, подруге. Честно. — Это не то, о чём стоит говорить, Лена. Эйми была слишком серьёзна, но Набокова простила. И уступить ей казалось… Логичным. Хотя бы до поры до времени. — Мы квиты, дорогая Футаба. Я работаю с документами. Через меня проходит многое — я немножко и мышка, немножко и железная леди. И я… Правда могу помочь — вдруг что… Они молча двинулись дальше. — Много странностей, — осторожно продолжила Лена. — Столько переездов, странная история с приютом, родителями… Теперь — то работа, то институт в другом городе. Тебя словно бросает из стороны в сторону, но я тебя знаю. Это не твои решения, не всегда, верно? Эйми разочарованно кивнула. Сопротивляться не было желания. — Я на твоей стороне, а со мной — полмира, я тебе клянусь, я смогу их заставить. Но только ответь на один вопрос: кто же ты, Эйми Ямада, и чего ты добиваешься? — Если бы я знала, – Эйми отвернулась. — «Деянья всех людей — как тень в безумном сне…» Дай мне время, хорошо? И я отвечу. Обязательно. Девушка тяжело выдохнула, обречённо покачав головой, посмотрела на Ямаду и слабо улыбнулась. — Мечта о подвигах — как детская забава. Я исчерпал до дна тебя, земная слава! — вслед ей продолжила Набокова. — И вот стою один, величьем упоён… И закончили вместе, как в школьные годы: — Я, вождь земных царей и царь — Ассаргадон. Всё действительно было как раньше.