Над бездной

— Что пишешь? Эйми по старой детской привычке завалилась на его плечо и заглянула в тетрадь. — «Молодая луна цвета Ю висела в акварельном небе цвета В?» Это о чëм? Набоков улыбнулся застенчиво, отведя взгляд в сторону, и по такой же детской привычке потрепал еë по голове. — Считай, воспоминания о детстве. Тихо рассмеялась сидящая рядом с ним Вера. Сопел, лёжа на еë груди, маленький Дима. — Володя у нас наделен так называемым audition coloreé... — То есть синестет? — удивилась Эйми. — Bien sûr, — ответил вместо жены Набоков. В самом деле, буквы были для него не сухими звуками, складывающимися иногда в пустые слова, а чем-то почти осязаемым и красочным. Причём цвета отличались в зависимости от написания даже при одинаковом звучании (скажем, латинская R и русская Р в его восприятии отличались на столько же, насколько различалось, скажем, произношение Р и Л). — C'est trés interessant, — на их же манер произнесла Эйми. — На каждую букву любого алфавита свой цвет получается? — Цвет, как правило, один. Разные оттенки. Но, — и Владимир покосился на неë с недоверием. — Тебе это не кажется странным? — Ни чуть. Мне, конечно, понять сложно. Мой максимум: гласные — красные, согласные — синие. Но это кажется мне интересным. — И вновь не судьба, — шуточно-сочувственно улыбнулась Вера, положив руку ему на плечо. — Пока понимала тебя только твоя мама. В детстве это казалось естественным. Заметив однажды, что кубики с буквами окрашены неправильно (разумеется, по сравнению с тем, какие краски выбрал для этих кубиков художник), Володя не столкнулся с непониманием. Даже напротив, мама его, кажется, была в восторге. Они долго говорили об этом и сравнивали свои восприятия. И это воспоминание из детства было одним из самых ярких. Проблемы начались в школе: неприязнь в целом дополнялась непониманием и осуждением. За то, что выделялся... Предстоял выбор: похоронить себя или жить в постоянном стрессе. Теперь его особенность вновь вызывала восторг: с счастливыми улыбками, тихим восхищением и неподдельным интересом обсуждали это Эйми и Вера. Друг и жена... Набоков почему-то всегда был уверен, что все его близкие люди способны ладить между собой. Никаких тревог по поводу ссор, недомолвок он не испытывал. Естественным — и почти чудесным — казалось, что Вера с таким радушием приняла Эйми. Неосязаемой, но всегда заметной была любовь его родителей между собой. И к детям, к счастью — к каждому. Могло ли случиться как-то по-другому? Он размышлял над этим, периодически задумываясь на долгие десятки минут: и удивительным образом понимал, что способен существовать один, но из раза в раз выбирает любовь к людям. И всё потому, что близкие ежедневно — действиями ли, словами — подтверждали, показывали, что борьба имеет смысл. Борьба общая. Не в одиночку. — Поездка удалась, — Владимир улыбнулся печально. — Ты зря переживала. — И всë же, чувствую, будто обманула членов семьи. И от этого неуютно. Это чувство было ему знакомо. Но что ей ответить, Набоков не знал. Не знал он и как успокоить себя. И вновь вмешалась Вера. — Семья на то и семья, чтобы прощать. — Есть предел тому, сколько можно простить. Для самой себя, например, этот предел я превысила. — Знаешь... С годами я стала относиться к себе, как к другу. А друг ни за что не осудит и никогда не промолчит. Друг появится тогда, когда разбегутся имитирующие дружбу. — Звучит довольно... — и она посмотрела на спящего Диму. — Печально.

***

— Футаба Ямада! Набоков услышал только тихое, выдавленное сквозь зубы: «Твою мать». Было совершенно очевидно, что их встреча – не более чем случайность, но он, знавший Эйми не первый год, опасался, что сейчас она взорвётся. Она была страшна в гневе, но выходила из себя только в двух случаях: когда еë долго выводили, и когда после чего-то очень хорошего, случалось что-то очень плохое. В данном случае сочетались оба пункта. — Что это за ребёнок? Вопроса не поняли сначала ни Вера, ни Владимир, и только пару секунд спустя оба вспомнили, что Эйми несла на руках их сына. — Вам-то какое дело? Она, в действительности была зла. Опустив Диму на землю, Эйми что-то шепнула ему, и он вернулся к родителям, потянул их за руки, и так же тихо сказал: — Эйми просила уйти. Владимир обернулся и услышал последнее злое, в ушах его громыхнувшее: — Если не прекратите преследования, я сначала пожалуюсь брату: он вспыльчивый человек, терпеть не станет, потом обращусь в полицию. Упоминание о брате всегда было индикатором на максимальную степень недовольства. Оставалось пожелать Хироси Номе удачи. Эйми не испытывала к нему ненависти. Ровно как и любви. В видениях они встречались всего однажды – сразу после их первой встречи – и тогда ей показалось, что они были не более, чем простыми коллегами. Смущало лишь то, как отличался человек из воспоминания от того, что видела она сейчас. С другими так не было, и Эйми была насторожена. В такие моменты ей не хватало Кагуцути, комментировавшего всë и вся. От отсутствия в голове этого надоедливого голоса было на удивление неспокойно. Он не говорил с ней с тех пор, как она вступила в Агентство, и, хоть впервые за много лет девушка чувствовала себя нормальным человеком, состояние медленно ухудшалось день ото дня. Сначала участились приступы — она не сразу заметила это, но потом они стали происходить раз в неделю, раз в пять дней, раз в три дня... Потом она почти совсем перестала спать — ночью мучали кошмары, и в короткие передышки Эйми засыпала только потому, что сил бояться не было. Она сама толком ничего не знала о своей силе, но связывала всë это воедино. Стоило настоять на увольнении... — Я боялся, что вы отчислились и сбежали. — Ещё чего не хватало, — фыркнула презрительно, скрестив руки на груди. — И чего вы ко мне пристали? — Вы мне интересны. — Ой ли? Думала, вас интересуете только вы. Настойчивость в людях качеством была спорным: иногда положительным, иногда, наоборот, резко отрицательным. И в отношении Хироси Номы Ямада сходилась скорее ко второму. — Если сыграю, отстанете? — Даю слово. — Что ж, чудно. — Играете в шахматы? Эйми, конечно, играла. Они расположились в кофейне, под плохо сдерживаемую ухмылку молодого человека, Эйми устанавливала приложение и регистрировалась в нем. — Мир утратил надежду на романтику. В шахматы уже играют в телефоне, а не на доске. — У меня белые. — Начинайте. Он ошибся на одиннадцатом ходе. Незначительно, почти незаметно. Но Эйми, в детстве игравшей в шахматы в парке с дедушками; Эйми, на которой испытывал свои тактики и задачи Володя Набоков; Эйми, знавшей Дазая, этого хватило. Партия закончилась за сорок один ход. — Надеюсь, на этом мы закончим. Она встала невозмутимо. Позади была почти блистательная игра с потерянным почти в самом начале ферзëм. Игра, от которой, во многом, зависела еë повседневность. — Где вы учились играть?.. — На Сахалине, — беззаботно ответила она. — Сначала просто наблюдала за другими, запоминала ходы. Села играть впервые — отец меня обыграл. После этого решила научиться. — Глупое клише. Ещё глупее будет, если после этого вы ни разу не проигрывали. — Ну почему же? Проигрывала. Троим людям. Но вы, к вашему сожалению, круг этих людей не пополнили. Теперь оставьте меня в покое. И он не ответил ничего. Впервые ему, пусть и завуалированно, но сказали, что он недостаточно хорош... — Это нелепо. — Знаете, Хироси Нома-сан. Мне вас жаль. Вы не плохой человек. И говорите так, как говорите потому, что вас научили, что «человек» не заслуживает любви. До недавнего времени я была такой же. И поэтому я желаю вам счастья. Растерянный его взгляд за секунду избавил еë от былой неприязни. Уходя, она улыбалась. Через неделю он позвонил ей. — Мы можем встретиться? — Ваше слово ничего не значит, так выходит? — Его давал совершенно другой человек. Почему-то, неожиданно для самой себя, ей захотелось рассмеяться. — Ну хорошо. — Вы хотели поговорить? Хироси Нома выглядел совсем не так, как неделю назад, и Эйми (если бы только не была свидетелем более удивительных событий) подумала бы, что это какой-нибудь клон или хотя бы брат-близнец. — Хотел разобраться. Что вы хотели сказать? — В какой момент своей жизни? — Когда сказали, что меня «учили не ценить людей»? —А, — она усмехнулась. — Я снова задела вас? Прошу прощения. — Что вы хотели этим сказать? — Ровно то, что сказала. Еë и правда воспитывали также: быть выше других, делать всë ради этого. И именно быть, а не «казаться». Они оба получили прекрасное образование, оба были невероятно талантливый. Обыденным для них было понимание того, что сколько бы кто-то другой ни старался, ему не достичь того же. Эйми повезло больше: она встретила ещё более способных людей достаточно рано. И теперь уже жестокое «даже не старайся» относилось и к ней. Хироси Номе повезло меньше. Он был уже достаточно взрослым, и встретил кого-то сопоставимого — не превосходящего его, только сейчас. — А задам вам вопрос и промолчу, потом сама дам ответ. Вы подумаете о том же, увидите. Постарайтесь ответить мне, почему вы подумали так, — и, выдержав театральную паузу, спросила громко, уверенно. — Как думаете, почему теперь я веди себя с вами иначе? И, понаблюдав за ним секунд тридцать, сама же ответила: — Вы ведь сейчас подумали: «Решила поиздеваться». И улыбнулась, не увидев никакой перемены в его лице. — Очевидное предположение, правда? Мы плохо знакомы и почти не знаем друг друга. Но, учитывая первую нашу встречу, то, как вы не давали мне прохода, называя это «интересом» — всë же первая ваша мысль именно такая. Хорошо. А если бы я спросила, что вас бесит больше то, что вы в принципе проиграли, или что проиграли мне, каков бы был ваш ответ? Среди всех возможных причин — от простого человеческого участия до уважения к достойному противнику — его мозг предложил только те, что строятся на превосходстве, страхе или выгоде. Это и была его клетка. И в ней было тяжело и очень одиноко. Эйми знала по себе. — Замолчите. И он отвернулся. — То-то же. Вы отнюдь не дурак, раз так реагируете. Ловушку он раскусил: если бы ответил «сам факт», это было бы ложью и самообманом. Если бы честно сказал «то, что ты», это было бы прямым признанием, что его самолюбие важнее истины, справедливости, силы и таланта, что он видит в ней не равного, а посягнувшего на его законное место. — К вашему сожалению, я не настолько жалкая, чтобы добивать лежачего. Я действительно хотела помочь, поэтому скажу снова: вы исключительный человек — это факт. Но ваша исключительность вас же и душит. Разве гению нужен статус? Разве истина зависит от того, кто её высказывает? Эйми встала, тяжело глядя на его стеклянные глаза, на опущенные плечи, и казавшееся почти серым лицо. — Я желаю вам счастья, Хироси Нома. Он долго молчал, глядя мимо неё, будто видел в стене кофейни подтверждение всем её словам. — Вы не добили лежачего, — голос его был низким и глухим, лишённым всякой позы. Он перевёл на неё взгляд, глядя не исподлобья, а прямо, с усталым, безоружным интересом. — Что мне делать, Футаба Ямада? Куда идти тому, кто только что обнаружил, что всю жизнь сидел в клетке? Вы, кажется, единственный человек, который знает, где дверь. Хироси Нома сделал долгий вздох и посмотрел на свои руки, лежащие на столе, как на чужие. Это чувство ему было незнакомо, чуждо.

Горечь.

— Вы знаете, что самое ужасное для узника? Она кончиками пальцев дотронулась до его плеча. — Не решётка. А то, что, когда её убирают, он не знает, как ходить. Ему некуда идти. Жизнь должна начаться заново, но не с чистого листа. И снова тяжёлый выдох. — Вы поможете мне? Он не ожидал согласия. Его просьба вырвалась, как последний выдох утопающего, хватающегося за соломинку — без надежды, по автоматизму отчаяния. А она… согласилась. Просто и без оговорок. — Да. Молчание повисло между ними, уже не колючее, а хрупкое, неловкое. Хироси всё ещё смотрел в стол, его пальцы медленно сгибались и разгибались. Казалось, он должен что-то сказать. Поблагодарить? Извиниться за всё разом? Но слова сбивались в ком. — «Да», — тихо повторил он, как бы проверяя звучание этого слова.