Шаман императора

В лагере Мирон, как и обещал, выдал Славе положенный гонорар, и тот, тщательно пересчитав, ссыпал монеты в заплечный мешок. Когда он раскрыл его, Мирон успел заметить внутри термос, сверток одежды и голенище сапога из сменной пары. Да уж, с небогатой поклажей шаман по имени Слава таскается по белому свету. — Ты не думал осесть на одном месте? — спросил Мирон, пока Слава завязывал мешок и взваливал его на спину. — В моем отряде для человека с твоими способностями найдется неплохое местечко. — А вы как будто на одном месте сидите? — усмехнулся Слава. — Сегодня тут, завтра там. Где заплатят, туда и поскакали. Наемники иначе не живут. — Ты ведь тоже наемник. От нас мало чем отличаешься. — Кое-чем отличаюсь, — спокойно сказал Слава. В этих словах не прозвучало явного презрения — мол, не просто отличаюсь, а в лучшую сторону, — и все же Мирона они неприятно задели. Он ждал продолжения, но Слава больше ничего не сказал. Только протянул Мирону руку, и Мирон крепко ее пожал, несмотря на осадок от его последних слов. — Рад был знакомству. Удачи в вашей работе под Рейцхагом. Будьте осторожны. — Ты тоже, — сказал Мирон, пристально глядя на него. И вдруг понял, что все еще держит его руку в своей. Слава, кажется, тоже заметил это с некоторым опозданием. Он потянул руку назад, и в ту же секунду Мирон разжал ладонь — это произошло одновременно, так что оба оказались избавлены от глупой неловкости. Слава вышел на дорогу и зашагал по ней в направлении к городу. Мирон какое-то время смотрел ему вслед. — Эй. Все нормально? — спросил Ян. — Ты не сказал, чем там кончилось дело у Охры. Мирон посмотрел на него. Одна мысль — упорная, навязчивая, неотступная — сверлила его мозг все то время, пока они со Славой возвращались от лесного дома Охры к машинам. И никуда не делась теперь. Наоборот, становилась все привязчивее. Если ты дашь ему уйти сейчас, то, возможно, навсегда потеряешь свой единственный шанс. Тот самый единственный шанс. — Я отлучусь. Ты за старшего, — отрывисто сказал Мирон и, не дав Яну времени возразить или задать вопрос, стремительно зашагал к дороге. Шоссе делало виток метров через сто впереди, и Слава успел скрыться за поворотом. Это было к лучшему — не заметит слежки раньше времени, — но в то же время заставило Мирона прибавить шаг. Если Слава сейчас свернет с шоссе и нырнет в лес, Мирону его не найти. Но он не свернул. За поворотом Мирон увидел его силуэт вдалеке — одинокая фигурка на пустынной полуразбитой трассе, похожая на обгорелую спичку. Мирон сошел с дороги в лес и быстро, но в то же время тихо стал пробираться вдоль дороги, прячась за разросшимся подлеском, который был тут достаточно густым, чтобы скрыть его из виду, даже несмотря на отсутствие листвы. Когда расстояние между ними сократилось до пятидесяти метров, Мирон сбавил шаг и старался держать такую дистанцию: она была самой безопасной. К Рейцхагу Слава действительно не пошел, свернул на одной из проселочных дорог, уводящих вглубь феода. Хотя Рейцхаг считался довольно крупным городом, во всяком случае, до последней войны, эти места были глухими и необжитыми. Лет десять назад тут все выжгли войска инквизиции, преследуя очередную ересь, устроившую себе гнездовье в окрестностях. С тех пор на пепелище почти никто не поселился. Сруб в лесу, где жили Охра с Фалленом, был лишь одним из многих заброшенных домов в округе, кое-где стояли пустыми целые деревни, почерневшие и вымершие много лет назад, хотя местами сохранились каменные дома и даже кое-где многоэтажки, чудом уцелевшие после Второго Апокалипсиса. Что делать шаману в таких глухих, безлюдных местах? Может, тут скрыто какое-нибудь древнее капище, или еще какая-то демоническая хренотень? Мирон не понимал в демонах ровным счетом нихуя, и не знал о них ничего, кроме того, что они существуют. И ни одной живой душе никогда не говорил, что хотел бы знать больше. Гораздо больше. И у него были весьма веские причины этого хотеть. Он вдруг понял, что потерял Славу из виду. Вздрогнул, заметался — и в последний момент успел заметить коричневое пятно крутки, мелькнувшее на краю леса. Слава сошел с дороги и теперь углублялся в чащу. Следить за ним в лесу было гораздо сложнее: пришлось подойти поближе, рискуя быть обнаруженным. Но Мирон не мог остановиться, его словно магнитом тянуло вслед за этим странным парнем. Мирон должен был знать, куда он идет. В голове у него все еще звенели отголоски тихого, сумасшедше быстрого бормотания, которое обволакивало, завораживало, гипнотизировало — и смогло вернуть человека, которого сам Мирон в глубине души считал безвозвратно погибшим. «Он должен знать. Только такой, как он, и может что-то об этом знать», — лихорадочно думал Мирон, пробираясь все дальше, забредая в чащу все глубже и не особо задумываясь, а как, нахрен, будет искать потом обратную дорогу. У него была рация, — он никогда без нее не уходил от своих, — но сейчас, наверное, зашел слишком далеко, и сигнал может просто не преодолеть такого расстояния. Слава остановился и задрал голову, разглядывая темнеющее небо. Уже наползли сумерки, а Слава, кажется, вовсе не достиг своей цели. Внезапно он резко повернулся и кинулся совершенно в другую сторону — не на юг, куда все это время упорно перся, а на восток, прочь от заходящего солнца, заливавшего умирающий осенний лес тускло-красным светом. Он что, понял, что заблудился, и решил поискать другой путь? Нет, не похоже. Похоже на другое: как будто он идет на какой-то ему одному слышный зов. Или наоборот — бежит от звука или тени, которую ощущает за своей спиной. Теперь их разделяло не больше двадцати шагов. Слава уже не шел, а бежал, метался от дерева к дереву, то и дело меняя направление. Он должен был заметить Мирона десяток раз, не мог его не заметить — и все же не замечал. Точно так же, как одержимый серо-багряным демоном Фаллен не видел троих мужчин, склонившихся над ним в темном сарае, а видел только мутные угрожающие тени. Слава выбежал на небольшое свободное пространство, огороженное со всех сторон зарослями кустов и высокими деревьями, и с размаху бухнулся на колени. Это он искал? Ровное место? Мирон замер, пригнувшись в подлеске не больше чем в десяти метрах от него, и смотрел, как Слава торопливо бросает свой мешок на землю и роется в нем. К этому времени уже совсем стемнело. Слава достал из мешка лампу-керосинку, зажег ее, и крохотный дрожащий огонек развеял неумолимо подступающую тьму. Следом за лампой Слава достал из мешка моток веревки, такой ослепительно белой, как будто она была совсем новая или ее недавно тщательно выстирали. Что-то бормоча себе под нос, он окинул взглядом пространство, на котором стоял, отмерил длинный отрезок веревки и связал концы. Получившееся кольцо бросил на землю и разложил вокруг лампы, ползая вдоль окружности и торопливо выравнивая ее края. И через минуту оказался в белом круге. В белом защитном круге. Слева затрещали ветки. Наверняка какой-то зверь или птица, но Мирон все же обернулся туда, сжимая рукоятку пистолета за поясом. И понял, что, кроме этого треска и шума, поднятого Славиной суетой, уже давно не слышит никаких звуков. Вообще никаких. А ведь в лесу, тем более ночью, так не бывает. Мирон резко выпрямился и встал на ноги, глядя туда, откуда только что слышал треск. И тут услышал его снова — уже с другой стороны. Так не трещат сухие ветки, так не трещит даже лед, это… Блядь. Мирон знал этот звук. Знал хорошо. Это был жесткий, страшный хруст ломающихся костей. Он выскочил из своего хилого укрытия в кустах и рванул к белому кругу с дрожащим в центре огоньком керосиновой лампы. И застыл у самой веревки, как будто какая-то неведомая сила не позволяла ему ее переступить. — Слава! Слава обернулся. И только теперь его заметил. Это было поразительно: Мирон топал, как медведь, стоял на расстоянии вытянутой руки — и все равно Слава его не замечал, пока Мирон напрямую его не окликнул. В лице, еще утром таком спокойном, даже благодушном, застыл панический страх. — Какого хрена… — выдохнул Слава, и тут уже пришла очередь Мирона перебивать его на полуслове: — От кого ты бежишь? Слава не успел ответить. Но Мирон все-таки получил ответ. Опять захрустели кости — на этот раз ломалась берцовая, Мирон знал этот звук, потому что в недавнем бою схватился с врагом врукопашную и сам нанес ему именно такую рану. Возможно ли, чтобы именно поэтому… Он не успел довести мысль до конца. Слава пронзительно вскрикнул, потянулся, схватил его за рукав и дернул на себя. Мирон переступил через белеющий во мраке белый контур, споткнулся и повалился носом вперед, чуть не перевернув лампу. — Осторожнее! — крикнул Слава. — Без света нам конец! Он стоял теперь у самого края, напряженно вглядываясь в темноту. Если там и правда его что-то подкарауливало, то стоять так близко к границе было опрометчиво. Но Слава, похоже, был уверен, что грань этого круга его преследователь не пересечет в любом случае. И разве это не так? Мирон же и сам не мог переступить белую линию, пока Слава своими руками не втащил его внутрь. Опять захрустели кости, на этот раз слева. А потом сзади. И справа. И спереди. Словно вокруг них из земли вырастал целый лес невидимых, ломающихся в ходе роста костей. — Что происходит? — спросил Мирон, перекатываясь на локти и пытаясь подняться н ноги — на сей раз на безопасном расстоянии от тлеющей керосинки, в которой внезапно сосредоточилось все их выживание. Хотя Мирону оставалось только гадать, что Слава под этим подразумевал. Слава обернулся к нему. Страх из его лица исчез, теперь в прищуренных глазах клокотала злость. — Какого хрена ты здесь делаешь?! Ты что, следил за мной? — Вроде того, — несмотря на безумие ситуации, Мирон нервно усмехнулся. — У меня остались к тебе кое-какие вопросы. Решил нагнать, вдруг ответишь. — Так чего не спросил, пока мы оба были в лагере? — Ты бы там не захотел отвечать. Славин прищур стал еще уже и злее. Он хотел что-то сказать, безусловно, невежливое, а может быть, даже матерное, но тут на них обрушился не просто хруст, а настоящий грохот — точно им на головы рушился целый дом, сложенный из человеческих костей. Мирон снова повалился на землю, зажимая руками уши. Слава только нагнул голову, но тут же выпрямился и крикнул: — Оставайся в круге! Возле огня! Ни шагу наружу, иначе она тебя сразу сожрет! Она? Да, однозначно, в лагере обстоятельства больше располагали к расспросам. Тем не менее, Мирону хватило ума не спорить. Он выпрямился, стоя на коленях, инстинктивно прикрывая ладонями трепещущий огонек в керосиновой лампе. Погода стояла безветренная, но что-то подняло ветер снаружи белого веревочного круга — целый вихрь. Мирон не ощущал его на своем лице и теле, только наблюдал, как этот вихрь взметает гниющую листву и ветки, валит и ломает деревья, за которыми он прятался пять минут назад. — Что оно такое? Ты его хоть видишь? Слава? — Заткнись, — хрипло сказал тот. — Заткнись и не мешай. Мне было бы легче одному, если бы… Он не договорил, а Мирон благоразумно смолчал, решив не уточнять, почему Слава не вытолкнет его за пределы спасительного круга. Может быть, Слава этого не хотел, а может, просто не мог. Мирон нихрена не понимал во всем этом. Но очень, очень хотел узнать больше. Слава снова подошел к краю. Поднял руки и выставил ладонями вперед, словно прижимаясь ими к невидимому стеклу — или, может быть, куполу, который создала его странная магия. И заговорил — так же неразборчиво и быстро, как тогда в сарае у Охры. Словно опять заговаривал демона, забалтывал его, изгоняя из чьего-то истерзанного тела. Но тут нет никаких тел, кроме них двоих. Где эта тварь, о которой упомянул Слава? Это она подняла бурю, она хрустела костями? Но где она сама? Славин речитатив стал еще быстрее и выше, зазвенел громче, в нем прорвались жалобные нотки. Он как будто кого-то уговаривал. Он и тогда в сарае уговаривал, но звучало это совершенно иначе. Там Слава говорил с Фалленом — с существом внутри Фаллена — как с добрым другом, с которым пытался разрешить застарелые обиды. Здесь же он не убеждал, а молил, как жертва молит склонившегося над ней палача — пощади, сжалься, еще хоть одна минута жизни… От этих дрожащих, плаксивых интонаций Мирона пробрала дрожь. А буря снаружи все продолжалось. Мирон не знал, сколько это длилось — вряд ли долго, он успел покрыться потом, но одежда не промокла насквозь. Слава замолчал, выдохнул и осел на подкосившихся ногах. Снаружи круга было темно. И тихо. Оно ушло. Только далеко ли? И надолго ли? Мирон на четвереньках подполз к Славе, старательно обогнув керосинку. Тронул его ладонью за плечо, и Слава, вздрогнув всем телом, открыл глаза. — Ты молодец, — попытался улыбнуться Мирон. — Кажется, прогнал эту хреновину. — Она не ушла далеко, — слабо отозвался Слава, подтвердив его худшие опасения. — Скоро вернется. Надо дождаться утра. — При свете дня она не нападет? — При свете дня ее нет, — странно ответил Слава. Они какое-то время молчали. Потом Слава сел и снова стал рыться в своем мешке. И достал оттуда то, что Мирон как раз и ожидал увидеть в пожитках шамана. Ну наконец, хоть какое-то соответствие ожиданиям, давно пора. — Мне надо подкрепиться, — сказал Слава, держа в руке самокрутку. От самокрутки крепко, остро пахло неизвестной Мирону травой. — До утра она еще не раз вернется, надо всю ночь быть начеку. И чтобы обязательно горел свет. Без света она не увидит границу и просто ринется на нас. — То есть, ее останавливает не сама граница, а… — А то, что она думает, как будто граница есть, — нетерпеливо сказал Слава. — Хватит задавать тупые вопросы! Просто помогай, раз уж влез в это следом за мной, кретин ты ебаный! Мирон дрогнул от возмущения, но прикусил язык — по большому счету, Слава прав, никто Мирона не звал сюда, в смертельную ловушку внутри белого круга. — Я сейчас буду курить и войду в транс, — продолжал Слава — отрывисто, словно командир, раздающий своим людям приказы перед началом боя. Мирон хорошо знал этот непререкаемый тон, слишком хорошо. — Пока я остаюсь в круге, ничего не делай, просто наблюдай и следи за светом. Но если увидишь, что я вот-вот шагну за пределы круга — хватай меня и тащи назад. У меня могут начаться судороги, не обращай внимания на это, они пройдут. Просто следи, чтобы мы оба оставались в круге. — До рассвета? — уточнил Мирон. — До рассвета. — Потому что с рассветом она увидит веревку, и весь день будет ее видеть? Слав посмотрел на него странно, как будто не ожидал такого глубокого понимания сути проблемы. — Да, — уже мягче ответил он. — Начинаем. Смотри в оба, Мирон Янович. Теперь от этого зависит и твоя жизнь тоже. Он раскурил самокрутку от керосинки, глубоко затянулся и откинулся назад. Какое-то время ничего не происходило. Слава курил, и Мирон пожалел, что тоже не захватил сигарет — хоть как-то бы скоротал время до утра. Слава вдруг заговорил. Не слишком быстро, но абсолютно невнятно, хотя Мирон и мог выхватить отдельные слова, но все остальное сливалось в какую-то кашу, от которой шла кругом голова. Мирона затошнило — то ли от этой каши, то ли от запаха Славиной самокрутки. Слава поднялся на ноги, прошелся вдоль белой линии — легкими, танцующими движениями, не переставая бормотать. Снаружи больше не было урагана, но Мирон теперь тоже ощущал там чье-то присутствие — огромное, темное, хотя толком ничего не видел, никакого силуэта или теней. Но оно было там. Или она. Слава, кажется, говорил «она». Преследующая его тварь. Слава двигался медленно, как будто действительно танцевал. Мирон видел раньше пляску шамана, один раз — тот самый, — но она выглядела иначе. В движениях Славы не было ничего конвульсивного, они казались ритмичными, в них прослеживалась даже некая система, но все равно это был самый странный танец, какой Мирону доводилось наблюдать. Какое-то время спустя он понял, откуда это ощущение дикости: Славины руки и ноги выгибались в суставах в обратную сторону. Локти, колени сгибались не в том направлении, которое им предназначено природой. Когда Мирон это понял, у него снова взмокла рубашка под курткой, теперь уже насквозь. — Да что ты сам такое, мать твою? — вполголоса спросил он, сидя на земле и обнимая ладонями керосиновую лампу в окружающем мраке. Слава, разумеется, не ответил. Он был не здесь. Он говорил, но не смеялся и не пел — только говорил, в прежнем безумном темпе, который неспособно распознать человеческое ухо, так что сотни и тысячи слов слились в один бесконечно тягучий какофонический гул. Мирон закрыл глаза, его тошнило. И в то же время он был счастлив. То, что он видел, то, что слышал — было настолько же прекрасным, насколько и пугающим. Он вдруг остро и отчетливо осознал, насколько красив человек, читающий речитатив во мраке перед ним — нездешне красив. Его красота была не из этого мира, поэтому не бросалась в глаза, была невидимой, как и та тварь, которая выбрала себе в жертвы источник этой красоты. «Ты его не получишь», — подумал Мирон и свирепо улыбнулся. Потом, когда эта безумная ночь кончилась, он уже не мог вспомнить ни этой мысли, ни той красоты, которая подтолкнула его к такой мысли. Но в тот миг были — и мысль, и красота, и Мирон растворялся в них и отдавался им, теряя себя. В ту секунду он любил этого человека и тонул внутри его мира. Это длилось долго, намного дольше, чем в первый раз. Огонек в керосинке едва не погас, но Мирон умудрился вовремя это заметить и подкрутить фитиль. Слава бы точно не заметил: он был в глубоком трансе, глаза остекленели и не моргали, хотя губы продолжали проговаривать бесчисленные неразличимые слова. Все той же легкой танцующей походкой он двинулся к краю белого круга, в котором они сидели — и наступил ногой на веревку. Тьма снаружи, такая неподвижная, словно завороженная тем, что видела, всколыхнулась. И опять угрожающе затрещала ломающимися костями. — Твою мать! — выругался Мирон, кидаясь к Славе и хватая его поперек груди. Он дернул Славу назад и бросил на землю. Белый веревочный круг немного сместился, граница смялась, очертания кольца потеряли гладкость. Мирон присел и торопливо стал расправлять веревку. Закончив, бросил взгляд наружу — ничего, опять тишина. Он выдохнул, оглянулся… Славу били судороги. Он выгибался дугой — как Диляра в палатке, изображая бесноватую, и действительно изображая нелепо и бездарно, но она так старалась, что Мирон ей об этом не говорил, тем более что других охотников на роль одержимых все равно не нашлось. Только Славина спина выгибалась сейчас гораздо сильнее, так, что Мирон испугался, как бы он ее попросту не сломал. Этот хруст ломающихся костей — берцовая кость, тазобедренная, позвоночник, треск пробитого черепа — Мирон знал все эти звуки, потому что слишком часто убивал, в том числе и голыми руками… Но что хуже всего — в конвульсиях Слава не оставался на одном месте. Его подкидывало, и он постепенно перемещался правее, в сторону веревочной границы. Мирон придержал его за плечи, не позволив двинуться дальше. Положил его голову себе на колени и на всякий случай повернул на бок, чтобы Слава не подавился собственным языком — Мирон знал, так бывает при судорогах. Славины глаза закатились, его всего трясло, но он продолжал говорить. Он продолжал говорить, не останавливался ни на секунду, а Мирон сидел и слушал, и тварь за веревочным кругом тоже сидела и слушала. И так наступило утро. Судороги прекратились незадолго до рассвета. Слава, впрочем, так и не умолк. Его бормотание становилось все тише, словно он пел кому-то колыбельную, сам задремал, но так и не отключился до конца. Рассвет был пасмурным, без солнца, и Мирон долго не мог решиться погасить лампу, даже когда совсем рассвело — хоть Слава и сказал, что дело именно в свете, а не в солнце. К счастью, керосина в лампе было предостаточно, хватило бы еще на одну ночь. Хотя Мирон искренне надеялся, что никогда в жизни ему больше не доведется пройти через такой адский пиздец. Слава обмяк, прижавшись щекой к его колену. Мирон держал руки на его плечах — широких, но худых под встопорщившейся коричневой курткой. Славино тело было теплым и тяжелым. Некстати Мирону вспомнилась, как Охра вынес Фаллена из сарая на руках — крошечного, страшно исхудавшего Фаллена, потерявшего половину своего веса за те полгода, что внутри у него жил демон. Мирон Славу на руки не поднимет, как бы ни хотелось. Значит, придется что-то придумать. Хоть бы рация тут сработала… Если вдуматься, не так уж далеко они ушли, километров десять, самое большее, а рация брала до двенадцати. — Слава, — позвал его Мирон, потормошил за плечо, осторожно похлопал по щеке. Слава не отозвался и не открыл глаза: он уснул, глубоко и так же безмятежно, как спал тогда в фургоне у Мирона. Значит, все в порядке. Он сделал свое дело и знает это. Тварь ушла. И не вернется как минимум до следующей ночи. Нужно было многое успеть к тому времени. Мирон вытащил рацию из-за ремня и щелкнул клавишей, стараясь особо ни на что не надеяться. — Голуби? Голуби, это Окси. Прием. — Окси, Окси, это Голуби, слышу тебя, прием, — протрещала рация. Мирон издал громкий вздох неудержимого облегчения. Он только сейчас понял, что от напряжения у него до сих пор трясутся мышцы на руках. Он опять щелкнул клавишей и сказал связному, что они должны делать. Убедившись, что его хорошо поняли, отключился, убрал рацию и осторожно опустил Славину голову со своих колен на землю. Потом с трудом распрямил затекшее за ночь тело и стал сворачивать белую веревку, которая этой ночью спасла ему жизнь — и ему, и Славе, кем бы он, мать его, ни был. А потом Мирон все так же бережно перевернул Славу на живот и связал ему этой веревкой руки за спиной.