Шаман императора

С операцией под Рейцхагом ничего не вышло. Этот контракт изначально казался Мирону слишком мутным — от них требовалось пробраться на загородную виллу местного толстосума и сделать ему суровое внушение, то есть зарезать во сне. Мирон вообще не любил такого рода дела, считал их слишком грязными — то ли дело драка в чистом поле, с отрядом таких же головорезов, как его Злые Голуби. К сожалению, за подлые убийства обычно платили гораздо лучше, чем за честную драку. Однако когда была возможность, Мирон все же предпочитал выбирать меньшее зло. Не потому, что его потом мучила совесть, а потому, что грязь такого рода имеет свойство налипать на ногах. Опомниться не успеешь — и вот ты уже не предводитель прославленного отряда высококлассных наемников, а главарь банальной разбойничьей банды. Так вроде обозвал Слава Злых Голубей? Мирон не подал виду, но такое определение его задело. Впрочем, Слава совсем плохо его знает, вообще не знает. И не подозревает, что именно движет Мироном — да и откуда? Он даже своим людям об этом не говорил. Разве что Охре… Мирону его сильно недоставало. И все же он собирался согласиться на то грязное дело. До того, как в его руках оказался Слава. Это многое меняло; это меняло… все. Возможность, о которой Мирон мечтал годами, к которой долго готовился, надеясь, что к тому времени, когда она представится, он будет на сто процентов готов — эта возможность выскочила перед ним из ниоткуда и спутала все его планы. Сейчас, когда Слава с ними, Мирон уже не может так рисковать. Им, конечно, требовались деньги — постоянно, — но участие в сомнительном убийстве местного богача могло привести к непредсказуемым последствиям. У потенциальной жертвы наверняка большие связи в городе, власти Рейхцага могут устроить облаву на убийц, выслать в погоню карательный отряд. А это значит — подвергнуть риску тот самый шанс, которого Мирон ждало так долго. Подвергать риску Славу. Этого Мирон допустить не мог. Он думал об этом всю дорогу обратно к лагерю, а когда увидел, как его люди обошлись со Славой, принял окончательное решение. К черту, никакого риска. Тем же вечером он объявил парням, что планы изменились и они уезжают. Слава, мрачно сидевший у походного костра в стороне ото всех, все так же со скованными руками, встрепенулся. — Уезжаем? Куда? — А куда бы тебе хотелось? — спросил Мирон, слегка ему улыбнувшись. Мамай удивленно крякнул. Парни переглянулись, а Диляра громко, возмущенно фыркнула — слишком громко и слишком возмущенно. Мирон не взглянул ни на одного из них. Он продолжал неотрывно, с легкой улыбкой смотреть в мрачное лицо Славы. — На юг? — спросил Мирон, так и не дождавшись ответа. — Думаю, юг — не хуже любого другого направления. Я слыхал, на границе Лютеции и Мейвинда сейчас какая-то заваруха, Может, и для нас в ней местечко найдется. И они двинулись на юг — не слишком поспешно, обогнув город и вскоре оставив его позади. Слава, однако, в этот раз явно беспокоился. Он сидел у окна фургона, цепляясь обеими руками за выступающий на стене поручень, чтобы не упасть, когда фургон подкидывало на колдобинах, и тревожно смотрел за окно, где понемногу сгущалась тьма. — Ты же говорил, на большой скорости она тебя не догонит, — наблюдая за ним, проговорил Мирон. — Я этого не говорил, — процедил Слава. — Просто… ну, она действительно нападает чаще, когда я один. — Почему? — Без понятия, — резко и слишком быстро сказал Слава. Видно, что врет. Немного доверия, а? Видимо, и правда — совсем немного, как птичка насрала. — Ты считаешь, что на юге более безопасно. Мы туда и едем. Славик, все нормально. Даже если она тебя настигнет, я смогу тебя защитить, мы ведь уже проходили через это вместе. — Иди в жопу, — устало ответил тот, уже не огрызаясь на «Славика». Еще немного доверия? Или, скорее, просто слишком вымотался — от тревоги, неизвестности, от безвыходности. Мирон прекрасно понимал, что поставил его в довольно хреновое положение. Потеря свободы — всегда паскудство. Но что поделать, так уж сложилось. Мирон не собирался упускать свой шанс, так же, как и причинять Славе какой-либо вред, пока тот будет помогать ему этот шанс использовать. Тем временем опять зарядили дожди. Грузовик то и дело застревал в грязи, и в какой-то момент Ян с Мамаем и Дилярой попросили у Мирона разрешения поговорить с ним — как ветераны, они пользовались правом представлять интересы всего отряда. — Пора вставать на зимовку, Мирон, — сказал Мамай. — У нас бензин на исходе, припасы тоже пора пополнить. Скоро выпадет снег, нормальной работы в поле все равно не найдется. Мирон оглянулся на Славу — сам не зная, зачем. Тот сидел в фургоне с чашкой горячего чая, которую держал скованными руками, и дул на поверхность, сосредоточенно, словно ничего вокруг не замечая. Что будет, если они встанут на одном месте, да еще и на целую зиму? Это стоит сначала обсудить со Славой. — Я подумаю, — сказал Мирон, и Диляра выпалила: — О чем тут думать?! Мы всегда в это время года встаем на зимовку. Разве мы недостаточно заработали за последнее время, чтобы пересидеть до весны? Или опять дело в этом ублюдке и его капризах? Ты с ним слишком… Мирон молча посмотрел ей в лицо. Диляра, опомнившись, осеклась на полуслове. Потупилась, пробормотала извинения. Мирон сухо кивнул, принимая их. Она совсем зарвалась в последнее время, особенно с тех пор, как появился Слава. Они ушли, и Мирон поднялся в фургон, сел перед Славой на стул. — Что будет, если ты перестанешь убегать? Слава задумался. Отхлебнул чая, тихо ойкнул, облизнул обожженные губы. — Ты видел, что. — А если тебя посадить в белый круг? Это поможет? — На какое-то время. Но я не смогу сдерживать ее постоянно. И к тому же она разнесет в клочья все, что окажется вокруг защитной границы. Ты же видел, как было там, в лесу. — На каком расстоянии? — Не знаю. Она становится сильнее со временем. Думаю, метров двести. Мирон закусил губу. Поместить Славу в двухстах метрах от лагеря? А вдруг что-то пойдет не так? В тот раз конвульсии чуть не выкинули его за пределы защитного круга. Чудо, что Мирон оказался рядом. Такое может случиться снова, и что тогда? — Нам пора обсудить, как мы будем ее ловить. Эту твою тварь, — сказал Мирон. Слава устало покачал головой. — Нечего обсуждать. Я уже говорил, это невозможно, но ты разве кого-то слышишь, кроме себя? Вбил себе в башку какую-то хуету, и все вокруг должны теперь страдать за твою бредовую идею. Мирон промолчал: Слава не подозревал, насколько его слова близки к истине. Но еще не пришло время обсуждать такие вещи. Еще немного доверия… немного больше доверия. Или намного больше. — Так ты должен постоянно находиться в движении, чтобы она тебя не настигла? — Вроде того. Можно и пешком, но лучше, конечно, на машине. — Что ж. Значит, будем ездить. Скажу парням, что получил информацию про хорошее дельце… ну, скажем, в Гимеде. Что скажешь? Достаточно южно для тебя? Туда по нынешним дорогам добираться недели две. — А потом что? — спросил Слава. — Что, по-твоему, изменится через две недели? Мирон не ответил. Не говорить же Славе, что он попросту тянет время. Он почему-то не сомневался, что время — это все, что им по-настоящему нужно. * * * Поздняя осень и ранняя зима была, пожалуй, самым спокойным и мирным временем года. Урожай собран, но еще не съеден, а войны уже прекратились — можно пожить несколько недель или даже месяцев в тепле родного дома, в сытости и относительном покое. Мирон, как и его Злые Голуби, терпеть не мог это время. Все они начинали чувствовать себя ненужными, и даже если и хотели зимовки, то тяготились ею. Как и Слава, они существовали только в движении, только в борьбе — и это роднило их больше, чем они могли представить. Слава постепенно вливался в коллектив. Во время перекусов он все еще садился сбоку, в стороне ото всех, глядел волком, жевал свой кусок мяса с мрачным видом и никогда не благодарил Пиэма за его стряпню. Пиэм отвечал взаимностью, до усрачки боясь Славу и стараясь не приближаться к нему и не заглядывать в глаза. Остальные над ним за это в открытую смеялись, и хотя Мирон обычно не поощрял любого рода травлю в своем отряде, тут смолчал — другим полезно осознать, что страхи Пиэма нелепы и безосновательны. Слава не представляет дли них никакой угрозы. Постепенно они это поняли. К нему стали обращаться напрямую, даже шутить с ним, а он то куксился, то кисло улыбался, то огрызался в ответ — то есть вел себя вполне естественно и нормально. Вообще в нем все было нормальным, любому со стороны он казался совершенно обычным, заурядным парнем. Любому, кто не видел, как он заговаривает демона и болтает с тьмой, тянущейся к нему через белый веревочный круг. Как хорошо, что ребята ничего этого не видели. Сам он пытался наладить со Славой контакт, но дело не клеилось. На прямые вопросы Слава не отвечал, на попытки его разговорить — отмалчивался или хамил. Мирон неоднократно хотелось снова заткнуть ему рот, но он сдерживал себя. Он бы давно снял со Славы наручники, но боялся, что тот не оценит доброты и сразу попытается удрать. Он должен понять, что его место здесь, ощутить на собственной шкуре сполна, и только тогда можно будет сделать следующий шаг. Но пока что случая для этого не представлялось, они просто ехали по серым размытым дорогам на юг, где было почти так же холодно, как на севере. Ян как-то раз спросил Мирона, что там за работа у них в Гимеде, и Мирон ушел от ответа. На самом деле, работа занимала его все меньше и меньше. Ребята пока этого не знали, но уже чувствовали неладное. Однако они верили ему — верили в него, — и это давало Мирону фору. Как-то раз им не повезло, и их застал на биваке снежный буран. Пришлось побросать палатки со всеми вещами и укрыться в машинах. Снега навалило по колено, и весь следующий день они разгребали завалы, образовавшиеся вокруг машин и палаток. — И это ебаный юг, по-вашему?! На юге должно быть тепло! — ругался Микси. Остальные тоже ворчали, но в глубине души были довольны, что двигаются хотя бы не на север. Гимед — центр большого феода, там много городов. Злые Голуби выполнят обещанную Мироном работу и заработают достаточно, чтобы встать на зимовку в крупном городе, где куча бухла, девок и прочих незамысловатых развлечений. Дальше никто из них не загадывал. Слава стал плохо спать по ночам. Иногда не спал вовсе, особенно когда у него кончились самокрутки с пустырником. С морозами Мирон перебрался в фургон, хотя вдвоем там было тесновато, но Слава не возражал — еще бы, как будто кто-то спрашивал его мнения. Порой Мирон ночью просыпался от его стонов, порой видел, что он вообще не спит, сидя на кровати и подтянув колени к груди, напряженно вглядываясь в темень за окном. А один раз он растолкал Мирона посреди ночи, трясясь всем телом. В его лице был страх, но намного больше там было возбуждения и чего-то еще, настолько неуместного, что Мирон даже не смог подобрать этому названия. — Она совсем рядом, — выпалил Слава. — Почти здесь! Нужно уходить, немедленно! — Утром… — начал Мирон, и Слава заорал ему в лицо: — Сейчас! И Мирон пошел поднимать остальных по тревоге, срываться с места, гнать машины по пустой трассе в ночи — безо всяких объяснений, потому что они бы его не поняли, и потому что вредно приучать солдат к объяснениям. Солдаты выполняют приказы и служат цели командования, которая зачастую им неизвестна. Способность к этому и делает простого разбойника солдатом из элитного наемнического отряда. Благодаря Мирону они знали это, и были горды тем, что на такое способны. Они сбежали от Славиной твари в тот раз, и Мирон с невеселой усмешкой подумал, что вместо того, чтобы заполучить в свои руки могущественного шамана, сам превратился в настороженного беглеца, готового рвануть с места в любой момент. Он дал себе слово, что в Гимеде найдет хорошую работу для них, обеспечит ребят достойным отдыхом на зиму, и тогда уже возьмется за Славу всерьез. Ждать оставалось недолго: они проделали уже три четверти пути, и ехать оставалось всего пару дней, если повезет с погодой. Они разбили лагерь в последний раз. Небо было ясным, все немного успокоились, предвкушая скорый конец долгого пути, и Мирон решил, что самое время позволить ребятам расслабиться и выпить. Ключ от запертого ящика с водкой хранился только у него — алкоголь был подарком, наградой, и доступ к нему следовало заслужить. Мирон считал, что парни заслужили. Он выдал им шесть бутылок, вызвав дружный рев «Да здравствует Оксимирон!» из двадцати четырех глоток. Слава к ним не присоединился, но по блеску в его глазах Мирон понял, что он и сам не прочь снять стресс таким образом. — Давай с ними, — предложил Мирон. — Хочешь? — С ними? — переспросил Слава. — А ты не пойдешь разве? — Командир не должен бухать со своими солдатами. Это вредит дисциплине. — Какой же ты зануда ебаный, — пробормотал Слава. — А с пленниками тебе кодекс бухать позволяет? Или тоже дисциплине повредит? Мирон не сразу понял, о чем он. Потом улыбнулся и сказал: — Нет. Точно не повредит. Они сидели в фургоне вдвоем. Мирон достал для них из ящика не водку, а бренди — то, что держал втайне для особых случаев, ну и для собственных нужд. В последний раз он пил бренди вместе с Охрой, провожая его, перед тем, как Ваня уехал и увез крепко связанного, дико воющего, черноглазого Фаллена. Охре это было нужно — последний глоток хорошего алкоголя со старым другом перед долгим спуском в ад. Мирон разлил бренди по стаканам, протянул Славе: — Поболтай, прежде чем выпить. Так вкус лучше почувствуешь. — Да пофиг на вкус, — фыркнул Слава, но все-таки послушался и поводил немного стаканом под носом, прежде чем опрокинуть бренди в рот. На его лице появилось удивленное выражение, сменившееся неподдельным блаженством, и Мирон невольно улыбнулся. — Говорил же. — Еще налей, не распробовал, — попросил Слава, вытягивая к нему руки с зажатым в них стаканом. Мирон коротко рассмеялся, но налил. Пьянка снаружи уже шла полным ходом: сквозь гул ветра доносился хохот, пьяные выкрики, обрывки песен. — Почему ты не с ними? Из-за ебаной дисциплины? — спросил Слава. — Наверное, тебе тут одиноко сидеть одному, пока они там веселятся без тебя. — Нет, не одиноко, — искренне сказал Мирон. — Я сам выбрал такую жизнь. А что насчет тебя? Тебе самому не одиноко валандаться по дорогам, без конца удирая от какой-то неведомой хуйни? — Я сам выбрал такую жизнь, — улыбнулся Слава, но холодный огонек в его глазах подсказал Мирону, что он не вполне честен. Вдруг нестерпимо захотелось сделать что-нибудь, чтобы растопить эту льдинку. прогнать этот холодок. Может быть, просто дотронуться до него, теплой человеческой рукой. — Ты давно это умеешь? Ну, говорить с духами? — Сколько себя помню. — А тварь? Она тоже всегда была? — Она бы меня сожрала в таком случае, — резонно возразил Слава. — Дети же ничего не соображают в таких делах. Нет, она появилась семь лет назад. Когда мне было шестнадцать. После того, как я впервые… Он осекся, и Мирон осторожно спросил: — После того, как ты впервые что? — Неважно. Расскажи лучше про себя. С чего ты взял, что тебе на роду написано покорить демона? Ты говорил что-то о пророчестве? Мирон поколебался. Тогда, в первый день, он сказал, что не время и не место. И он действительно не мог говорить об этом с человеком, которого совсем не знал. Он и сейчас не знал Славу, но они уже достаточно долго мотаются вместе по дорогам, и Слава не сделал ничего, чтобы заслужить недоверие. Наоборот, ведет себя на удивление смирно, после той первой опрометчивой попытки побега. Сделал выводы. Да, ему можно доверять. Немножко. Мирон тщательно обдумал ответ, взвешивая слова, подбирая их так, словно собирался высечь на камне и оставить в веках. — Когда мне было двенадцать, я встретил шаманку. Она жила в лесу недалеко от нашей деревни. Мы, мальчишки, кидали в нее камнями, она нас проклинала, но мы только ржали — знали, что людям она ничего не сделает. Но она говорила с духами. Мы бегали подглядывать за ней на ее поляну, смотрели, как она там танцевала у костра, трясла патлами, пела… Вроде как это делал ты в том круге, но по-другому. Больше похоже на то, как люди себе это представляют. Ничего похожего на речитатив, просто завывания, подергивания и всякое такое. — Может, она была просто чокнутая, — рассудительно предположил Слава, отхлебывая бренди. — Или эпилептичка. Таких часто принимают за шаманов. — Я тоже так думал. Но как-то на спор залез к ней в хижину. Должен был украсть что-нибудь и принести, как доказательство, что я и правда там был. У нее по всей хижине висела всякая хуета: амулеты, связки птичьих лапок, чучела какие-то торчали по углам. Я схватил какой-то амулет наобум, какой подвернулся под руку, и стал вылезать через окно. И тут увидел ее. Она как будто все время стояла там, у окна, притаившись, и ждала. Я чуть в штаны не наложил, думал, загрызет меня старая ведьма на месте. Но она не стала нападать. Наоборот. Начала говорить. Прорицать… Мирон запнулся. Слава с любопытством спросил: — И чего напрорицала? — Разного. И практически все сбылось. Хотя некоторые вещи казалось полным идиотизмом. Например, она сказала, что мой брат убьет мою мать. Хотя у меня отродясь не было брата, а мать давно умерла. — Но?.. — Но прошел год, и нашу деревню сожгли войска инквизиции. Нашли рассадник ереси — а я-то в ней рос и не подозревал, что где-то в мире существует другая вера, да еще и более правильная, чем наша. Я сумел сбежать во время резни, пару недель скитался, а потом меня приютила одна семья. Очень хорошая, у них погиб сын моего возраста, и они приняли меня, как родного. — И в этой семье был еще один сын? — Ага. Старше меня на пару лет. Он много пил. Однажды вернулся домой невменяемый, схватил топор и зарубил свою мать насмерть у меня на глазах. — Вашу мать, — уточнил Слава, и Мирон кивнул: — Да, нашу. Это было далеко не единственное подтверждение пророчества старой шаманки, но сейчас Мирону не хотелось говорить больше. Он и так рассказал достаточно, и Слава, похоже, это оценил. — И что, она тебе напророчила, что ты подчинишь демона? — Не дословно так, но смысл был в этом. Я… — Смысл прорицаний часто неочевиден, — перебил Слава. — Вообще практически все пророчества и предсказания — это или наеб, или последствия галлюцинаций. Если в них и есть кажущееся зерно правды, то это просто совпадение. — Никакого совпадения нет. Я знаю, о чем говорю. Слава, скажи, я произвожу впечатление маньяка? — Нет, — подумав, ответил Слава и приложился снова к стакану, пристально глядя поверх него Мирону в глаза. — Больше того, я думаю, у тебя есть какая-то цель. Ну помимо очевидно бредовой идеи подчинить себе демона. — И ты абсолютно прав. У меня есть цель, и все мои поступки, абсолютно все, ведут к достижению этой цели. Я бы не захватил тебя и не подверг всем этим… неприятностям, если бы не знал, что игра стоит свеч. И ты не останешься в проигрыше в итоге. Уж поверь мне. — Хотелось бы, — протянул Слава. — Так все-таки, как конкретно звучало то предсказание? — Не важно, — отрезал Мирон. Он вдруг понял, что сказал слишком много, а выпил, кажется, слишком мало. Славины глаза блестели так ярко в полумраке, тут было так тепло, уютно от фырчания мотора на холостом ходу… Мирон с болезненной остротой вспомнил ту ночь в белом веревочном круге и человека, который кружился перед ним в невозможном танце, роняя из губ тысячи слов, как жемчужины — такой непостижимый, непонятный, уязвимый перед преследующей его темной силой… и такой красивый. — Расскажи теперь лучше о себе, — резко сказал Мирон. — Говоришь, это началось в шестнадцать лет, так сейчас тебе сколько — двадцать три? И что, ты все эти годы просто бежал от нее? Слава сидел неподвижно, глядя Мирону в лицо. Потом со стуком поставил стакан на стол и шатко поднялся. — Мне надо отлить. Он качнулся, и Мирон придержал его двумя руками за талию. Славины бедра оказались прямо напротив его лица. Блядь, это было… странно. Все еще придерживая за талию, Мирон аккуратно отстранил его от себя, и Слава посмотрел на него сверху вниз — мутными, но все равно поблескивающими глазами, такими темными в полумраке фургона, что казалось, будто они залиты чернотой. Мирон поднялся на ноги, не думая, что делает. Они оказались лицом к лицу. Слава был выше, но его взгляд не казался подавляющим. Он смотрел вопросительно, выжидающе… приглашающе? Мирон сунул руку в карман, достал ключ от наручников, с которым никогда не расставался в последние пару недель. И сунул в замочную скважину на стальном браслете. — Иди, — сказал он, стаскивая со Славы наручники и подталкивая его к двери. — Осторожно только, не навернись там спьяну. Слава непонимающе посмотрел на него, а потом на свои освободившиеся руки. Машинально потер запястья, кивнул и стал неловко выбираться из фургона, придерживаясь за стены. Дверца пронзительно заскрипела, когда он спускался, и Мирон, отвернувшись от выхода, потянулся к бутылке с бренди. Просто еще немного доверия. И проверим заодно, оправдано оно или нет. Он слышал, как хрустит снег под Славиными ногами. Потом все затихло. Мирон потягивал бренди, глядя на постель с вмятиной от славиного тела и валяющиеся на ней расстегнутые наручники. Потом снаружи донесся глухой шум. Мирон резко поставил стакан на стол, так, что бренди плеснулся ему на пальцы. И через пару секунд уже оказался снаружи, в темноте, среди белеющих в ночи проплешин снега на черной земле. Справа, от костра, все еще доносились пьяные крики — там вроде все было в порядке. А прямо перед Мироном, в пяти метрах от фургона, творился ебаный пиздец. Слава лежал на земле, сжавшись в комок и закрывая голову руками от сыплющихся на него ударов, жестоких, прицельных, профессиональных: по почкам, под дых, в пах… Блядь, даже в пах! Только женщины способны так бить, у мужиков все-таки инстинктивно срабатывает какая-никакая солидарность. — Диляра! — заорал Мирон во всю мощь легких, так, что изо рта вырвалось облачко пара. — Прекратить! Она его словно не услышала. На ней была короткая, подбитая мехом куртка, расстегнутая снизу доверху, так что была видна тяжело вздымающаяся грудь под мельтешащими сжатыми кулаками. Диляра била Славу расчетливо и методично, с хорошо знакомым Мирону осознанным намерением забить до смерти. Она прекрасно умела убивать голыми руками, и это одна из причин, почему он так ее ценил. Мирон налетел на нее со спины, схватил сзади за плечи и отшвырнул в сторону. Диляра покатилась в снег, кувыркнулась через плечо и, ловко вскочив, оказалась на ногах, мгновенно заняв боевую стойку. Их глаза встретились. Она была совершенно пьяна. Ее слегка качнуло, но она тотчас восстановила равновесие, готовая продолжать бой. Совсем охренела, сумасшедшая сука. — Ян! Мамай! — крикнул Мирон. Пока они бежали на зов, он глянул на Славу. Тот пытался приподняться, кашляя и проваливаясь руками в снег. Мирон подавил порыв немедленно ринуться к нему и проверить, сильно ли он пострадал. Он не имел права делать это сейчас, это бы значило продемонстрировать слабость. Ту самую слабость, которую кое-кто здесь и так слишком хорошо видит. — На гауптвахту ее, — приказал Мирон, когда Ян с Мамаев, запыхавшиеся и шумно дышащие перегаром, оказались рядом. — Диляра, сдай оружие. В ее затуманенных водкой глазах полыхнула ярость. А потом, через секунду — растерянность и стыд. Словно она сама не понимала, что на нее нашло. Диляра приоткрыла рот, словно в попытке оправдаться или, того хуже, обвинять в чем-то Мирона — но ей хватило все же ума промолчать, к ее счастью. Если бы она сейчас не сдержалась, последствия могли стать плачевными: Мирон не мог допустить настолько вопиющего нарушения дисциплины в своем отряде, ему пришлось бы наказать ее очень строго. Иначе все полетит к чертям. Диляра не сопротивлялась, когда Ян снял с ее пояса пистолет и нож, с которыми она не расставалась, а Мамай ухватил за локоть и потащил к грузовику. Ни один из них не задал никаких вопросов. Хорошо. Значит, ситуация все еще под контролем. Мирон наконец наклонился над Славой и накрал ладонью его плечо. — Можешь встать? — Не знаю, — прохрипел тот. Мирон осторожно обхватил его поперек спины и помог приподняться. Он успел вовремя, еще пара минут — и последствия были бы серьезными. — Осторожнее, — процедил он. — Ступай спокойно. И дыши. Дыши, Славик. Слава задышал, и по глубине его дыхания Мирон понял, что по крайней мере ребра, легкие и кишки у него целы. Про остальное можно будет сказать с уверенностью позже, когда он помочится — если не будет крови, значит, пронесло. Ебаная чокнутая стерва, зачем она… «Ты знаешь, зачем», — холодно ответил Мирон сам себе. Очевидно же. И что, ты будешь воображать, что в этом нет ни капли твоей вины? Он довел Славу до постели, аккуратно помог ему раздеться. На боках уже растеклись синяки, но вроде бы ничего серьезного. Повезло, что Диляра была в стельку пьяна и била не так сильно, как ей казалось. — Прости, — сказал Мирон. — Это больше не повторится. — Просто отпусти меня, блядь, — выдохнул Слава, отворачивая от него голову, словно смотреть Мирону в лицо ему было невыносимо. — Отпусти меня и все, вы же тут все ебнутые нахуй. Мирон не ответил. Слава какое-то время тоже молчал, потом тихо и отчетливо проговорил: — Сволочь. И с коротким стоном отвернулся к стене, подтягивая ноги к покрытой синяками груди.