Шаман императора

В Гимеде им наконец повезло. Недалеко от города, в дне езды, один из местных феодалов, известный как Ресторатор, держал осаду против другого, известного как Забэ. Осада зимой — неблагодарное дело, и, поторапливаемый нагрянувшими ранними холодами, нападающий решил идти на приступ. Но ему не хватало людей для штурма. Поэтому он задумал план атаки, для которого ему требовался отряд из двадцати-тридцати человек, который вступит в бой в неожиданный для противника момент и ударит с тыла. Злые Голуби были идеальными кандидатами на такую работу, и, недолго думая, Мирон ударил с заказчиком по рукам. Бой планировался свирепым, кровавым и чистым, без подлости, только сила против силы — то, что Мирон любил больше всего и что любили они все. Для такой операции ему требовался каждый человек, в особенности — каждый ветеран, поэтому накануне боя Мирон приказал выпустить Диляру с гауптвахты. Он не практиковал в своем отряде телесные наказания, и сейчас впервые пожалел об этом. Диляра смотрела в землю, избегая его взгляда, и покорно приняла взыскание, которое Мирон озвучил при всех: две тысячи отжиманий на холодной мерзлой земле прямо сейчас, вдвое урезанный паек на неделю и никакого спиртного ближайшие два месяца. — Если это повторится, вылетишь на мороз, — спокойно добавил Мирон в самом конце, и тут Диляра наконец вздрогнула и уставилась на него, как будто не веря. Мирон тщательно подбирал людей, и, раз вступив в ряды Злых Голубей, их покидали только ногами вперед. Мысль о том, что тебя могут просто выгнать — за трусость, лень, нелояльность, — ни у кого не укладывалась в голове. И сама угроза этого была для них страшнее любых взысканий. «Она тебе очень предана, раз так унижается ради твоих целей», — некстати вспомнились Мирону Славины слова, сказанные в самый первый день. А может, и кстати. Слава, как всякий опытный шаман, видит насквозь не только духов, но и людей. Даже если не умеет их заговаривать. Они не присоединились к армии Ресторатора: тот хотел преподнести противнику сюрприз, поэтому на бивак Голуби встали в двух часах пешего перехода от лагеря их нанимателя. Мирон держал связь с Ресторатором по рации, хотя и считал это не лучшей идеей — частоты могли перехватывать из осажденной крепости. Однако Ресторатор утверждал, что по ее периметру еще в начале осады расставили глушилки, чтобы лишить противника связи с внешним миром. Он неплохо продумал операцию, при этом оставив Мирону право решать самостоятельно, каким образом провернуть отвлекающий маневр, возложенный на его отряд. Мирон собрал ребят и провел инструктаж, а потом тренировку, чтобы каждый четко уяснил свое место и роль в бою. Диляра идеально подходила на одну из ключевых ролей, и Мирон, сцепив зубы, дал ей это задание, с неудовольствием наблюдая, как она расцветает от гордости и радости. Ему не понравился взгляд, который она ему послала в благодарность — нежный и даже влюбленный. Она все еще наказана, все еще лишена его доверия, и боевая вылазка не имеет к этому никакого отношения. Мирон невольно подумал, правильно ли поступает, доверяя ей свою спину после того, что она натворила. Но особого выбора не было: Диляре предстояло снять часового на одной из сторожевых башен с помощью ножа, не издав ни единого звука, а никто не умел убивать так молниеносно и бесшумно, как она. Голуби в последний раз отрабатывали элементы маневра, а Мирон наблюдал за ними, когда на его поясе затрещала рация: — Окси, это Рестор, прием. — Прием, Рестор, это Окси. — Планы меняются. Выступаем через три часа. Как понял, прием? Мирон нахмурился. Взглянул на медленно синеющее небо. Они планировали выступить с рассветом. Сейчас до темноты оставалось не больше часа. Но Мирон в чужой армии был солдатом. Простым наемным солдатом. Глупо обсуждать приказы непосредственного командира — и ждать, что твои собственные люди станут беспрекословно слушаться тебя самого. — Рестор, вас понял. Выступаем к лагерю в течение часа. Конец связи. Он сунул рацию за пояс и оглянулся на фургон, где сидел под арестом его упрямый шаман. После избиения Слава оправлялся несколько дней. Мирон отпаивал его травами из своей личной аптечки и водкой из общих запасов, и скоро дело пошло на лад. Наручники больше не пригодились, да и нужда в них отпала — Слава сам наотрез отказывался выходить из фургона. Он боялся, и сильно, вот только Мирону казалось, что не столько бешеную Диляру и других Голубей, сколько чего-то совсем другого. Слава стал чаще выглядывать в окно с наступлением сумерек, беспокоился, метался, что-то бормотал себе под нос, а один раз напрямик спросил Мирона, не могут ли они уехать отсюда. И Мирону впервые пришлось ему отказать. — Нет. Извини. Мы нашли работу. Выполним ее, а там посмотрим. — Она рядом, — облизнув губы, сказал Слава. — Близко. Я ее постоянно чувствую. Она может напасть в любую ночь… в любую ночь, Мирон. — Можем нарисовать вокруг фургона защитный круг. — А твои люди? Нет, — Слава мотнул головой, как будто опять чего-то испугавшись, и повторил: — Нет. Я справлюсь. Попытаюсь. Просто мне лучше не оставаться сейчас одному. Последние слова, похоже, вырвались у него против воли, и он тут же закусил губу, испуганно и зло глянув на Мирона из-под отросшей челки. Мирон снисходительно ему улыбнулся — мол, а я тебе что говорил? — Все будет нормально, Славик. Мы тебя одного с ней не оставим. Разрулим. И вот теперь получается, что Мирону придется нарушить слово. Штурм крепости перенесли на ночь, а это значит, что весь отряд должен выступить прямо сейчас. Изначально Мирон собирался оставить Славу на биваке, приставив к нему в качестве охраны одного или двух новичков — даже нарочно подкорректировал маневр, чтобы в нем могли участвовать двадцать три человека вместо обычных двадцати пяти. Но то было при условии, что бой произойдет днем. Оставить Славу с двумя новобранцами на ночь — значит с большой вероятностью потерять всех троих. А этого Мирон допустить никак не мог. Выход оставался только один. Как бы он Мирону ни претил. — Эй, — Мирон заглянул в фургон, кивнул оглянувшемуся на него Славе, изо всех сил пытаясь изобразить бодрую улыбку. — Планы изменились. Пойдешь на дело с нами. Пора тебе вливаться в семью, чувак. К его удивлению, Слава не стал возражать. Кажется, он был даже рад. Похоже, та тварь и впрямь наступала ему на пятки. Они подошли к лагерю Ресторатора в ночи и в полной тишине, не более шумно, чем это сделал бы пара-тройка полевок в траве. Слава по дороге не пытался сбежать, хотя и не знал, что Мирон все время перехода не спускал с него глаз и остановил бы при попытке побега, даже рискуя поднять шум и привлечь внимание осажденных в крепости. Но Слава не подвел, чем только укрепил Мирона в уверенности, что выбор сделан правильный. После тихого обмена последними вопросами и указаниями с Ресторатором Злые Голуби заняли свою позицию с восточной стороны крепости — с тыла, откуда осажденные не ждали прямой атаки. Когда с другой стороны крепости начнется штурм, Диляра переплывет ров, вскарабкается по отвесной стене, убьет часового и сбросит вниз веревочную лестницу. Дальше — дело техники. Они лежали пластом на холодной, скованной морозом земле — Оксимирон и двадцать три его бойца. Еще одного солдата, Креппа, Мирон оставил со Славой в лагере Ресторатора, в белом защитном веревочном кольце. Если объявится Славина тварь, Мирон заметит это и сумеет вовремя принять меры, не сворачивая всю операцию. Мамай рядом с плечом Мирона шумно жевал табак, но больше не раздавалось ни единого звука. Время шло. Время шло, а команды к атаке так и не раздавалось. Что-то было не так. Мирон постоянно сверялся с часами: перевалило за полночь, потом стал приближаться рассвет. Так близко от крепости Мирон не рисковал связываться с лагерем по рации. В конце концов он отправил гонца, который ползком на брюхе преодолел пятьсот метров до лагеря и вернулся с коротким исчерпывающим ответом: «Ждать сигнала». И Мирон ждал, слушая монотонный звук жевания, издаваемый Мамаем, и думая о том, как там Слава. Над крепостью занялся рассвет. И наконец-то лагерь пришел в движение. Именно в то время, которое и планировалось для атаки изначально. Мирона кольнуло неприятной мыслью, что никакого переноса времени штурма и не было запланировано. Просто Ресторатор схитрил, решив вызвать свой запасной отряд раньше оговоренного времени. Чтобы быть в полной уверенности, что они не сдрейфят и не обманут, не явившись на поле боя в последний момент. Эта была крайне неприятная мысль, но Мирон на время ее отбросил. Сейчас главное — сосредоточиться на операции и провести ее успешно. Да и в конце концов, даже к лучшему, что уже рассвело — днем Славина тварь на него не нападет. Ресторатор пошел на штурм. С западной стороны атакующих не было видно, но слышался топот сотен ног, вопли, ружейные залпы. Люди Мирона лежали неподвижно, терпеливо ожидая его сигнала. Кто-то из новобранцев — ну конечно, Пиэм, — беспокойно заерзал, поглядывая на командира, и Мирон строго прижал палец к губам. Толстяк послушно затих. Он не только отлично готовил, но и был одним из самых метких стрелков в отряде, а также отлично держался на длинном марше. Он не подведет. Никто из них его не подведет: Мирон верил им всем, а они верили в него. Шум битвы все нарастал, похоже, веселье вошло в разгар — а это значит, что все силы защитников крепости брошены на отражение атаки. Мирон приподнялся на локтях и махнул Диляре. Она снялась с места легко, как ящерица, скользнула по траве к краю рва и исчезла в нем. И через минуту уже взбиралась по стене, цепляясь маленькими женскими пальчиками за мелкие выступы в кирпичной кладке, за которые не уцепились бы пальцы ни одного другого человека в отряде. Диляра лазала по стенам так же хорошо, как убивала. Она была великолепна. Мирон любовался ею. Она исчезла на стене. Прошла минута — и ее фигурка возникла на фоне стремительно светлеющего неба. А потом вниз заструилась, разматываясь, веревочная лестница. — Вперед, по одному, — тихо скомандовал Мирон. И они пошли по одному, в строго заданном и заранее натренированном порядке: первыми — опытные солдаты, за ними новобранцы, и ветераны — в самом конце. Спускались в ров, тихо его переплывали, взбирались по лестнице и беззвучно исчезали на стене. Никакого шума, никакой суеты. Защитники крепости, отбивающиеся от трехсотенного войска у главных ворот, опомниться не успеют, когда половина оставшихся в крепости резервных солдат окажется перерезана Злыми Голубями. Мамай выплюнул наконец свою раздражающую табачную жвачку и двинулся ко рву. Он был последним. Мирон собирался последовать за ним. Он привстал и на полусогнутых ногах двинулся ко рву, как вдруг что-то заставило его оглянуться на лагерь. Оттуда не доносилось никаких необычных звуков, Мирон не заметил никакой тени. Просто потребность обернуться стала неодолимой, как желание почесать едва затянувшуюся, невыносимо зудящую рану. Хотя у Мирона было отличное зрение, он даже при свете дня не смог бы увидеть с расстояния в пятьсот метров то место, где оставил Славу. И все-таки увидел. Точнее, не само это место, а что-то странное прямо возле него. Что-то черное, размером с человеческую фигуру, и силуэтом тоже на нее похожее. Это явно не была Славина тварь, но что-то в этой фигуре было неправильное, что-то жуткое, что-то мертвое. Она походила на силуэт человека, вырезанный из черного листа бумага. Или на тело, обгоревшее до черноты, но по какой-то причине стоящее на ногах. Слава не кричал. Если бы он кричал, Мирон услышал бы и узнал его крик, несмотря на расстояние, грохот и какофонию битвы. Он бросил взгляд на стену через ров, убедившись, что все его люди уже внутри. Судя по тишине с этой стороны крепости, все шло, как по маслу — операция задумывалась как полностью бесшумная и оставалась таковой. Там Ян, Мамай и Диляра — они справятся и без Мирона. А Слава — может не справиться. Мирон распрямился, как пружина, и на всей возможной скорости рванул через поле к лагерю. Слава больше не был в защитном круге. Он не был даже сразу за его пределами, и это исключало вероятность, что он ступил за границу случайно. Нет, он успел пробежать метров двести в сторону леса — и Мирон с болезненным чувством в груди понял, что Слава пытался сбежать. Попытался, как только стало светать, ведь днем твари труднее до него добраться… «Днем ее нет». Что он имел в виду, когда сказал об этом Мирону в ту безумную ночь? «Ответишь, Славик, — скрипнув зубами, подумал Мирон. — За все ответишь». Немного доверия, а? Да нихуя, никакого доверия. Ни одной ебаной капли. Казался уже таким покладистым, водку с Мироном пил, глазки строил, а сам только и ждал случая, чтобы сдриснуть! Но эти злобные, полные нелепой обиды мысли были мимолетными, они мелькнули у Мирона в голове и тут же исчезли, когда он подбежал ближе — и увидел, что Слава все-таки там не один. Он оказался далеко от защитного круга и опустевшего лагеря, но больше не бежал, а стоял, странно размахивая руками — очень быстро, неестественно выламывая их в суставах, танцуя кистями и пальцами так, что это одновременно завораживало и ужасало. И он говорил; конечно же, он говорил — его коронный миллион слов в минуту. Забалтывал, заклинал, умолял. В его широко распахнутых глазах читался ужас. Мирон не сразу понял, чем этот ужас вызван — тогда ночью в лесу Слава был напряжен, но вовсе не напуган до полусмерти. Тогда, ночью… А сейчас стоял день, ясный белый день. Рассвело с полчаса назад, над крепостью сияли лучи восходящего солнца. А Славина тварь по-прежнему была здесь. И теперь не такая, как раньше. Крепп — уже не новобранец, но еще не ветеран, крепкий середняк, прослуживший в отряде Мирона больше года. Не гениальный боец, но достаточно толковый, чтобы Мирон мог доверить ему охрану своей драгоценности. А не стоило. Он не справился. Да и, наверное, никто бы на его месте не справился — обычному человеку не одолеть демона, не остановить… и тем более — не подчинить себе. И о чем ты только думаешь, Мирон Янович? Не многовато ли на себя берешь? Это Крепп был тем черным, вырезанным из бумаги силуэтом, который привлек внимание Мирона издалека. Вблизи он выглядел так, словно его с головы до ног облили смолой. Под гладкой, отвратительно лоснящейся черной пленкой проступали очертания его лица, одежды, рисунок на пряжке ремня. Но он больше не был Креппом. Он был оболочкой, пустой изнутри — Мирон убедился в этом, выхватив пистолет и разрядив в своего солдата всю обойму. Не для того, чтобы спасти Славу — просто от животного, иррационального ужаса перед тем, что видели его глаза. Пули прошили черное тело легко, как масло. Одна из них, пройдя сквозь Креппа, просвистела прямо над плечом Славы. — В круг! — изо всех сил закричал Мирон. — Слава, вернись в круг! — Я… не… мо… гу… Эти четыре слога Слава вставил в свой непрекращающийся речитатив, выделив их интонацией и тембром, так что Мирон смог их разобрать в его бешеном словесном потоке, от которого опять начинало мутить и укачивать. И верно, Слава не мог. Не мог заткнуться и прекратить размахивать руками ни на секунду, потому что тварь, вселившаяся в Креппа, поглотившая Креппа, раскачивалась перед Славой, словно удерживаемая на привязи, но вот-вот готовая с нее сорваться. Слава и его тварь как никогда сейчас походили на заклинателя и змею. По-своему это было даже красиво. Мирон кинулся к лагерю; где эта ебаная веревка?! А, вот она! Он сгреб покинутое белое кольцо и помчался обратно. Добежав до Славы, раскинул веревку на земле, подрагивающими руками выравнивая ее: круг должен быть если не идеальным, то близким к этому. Мирон это откуда-то просто знал. — Шаг назад! Слава, один шаг назад! Слава шагнул. И оказался в круге. Мирон тут же бросился к нему и схватил за плечи. Слава захлебнулся речитативом, умолк на полуслове и всхлипнул. Его лицо покраснело, из глаз ручьями струились слезы. Мирон поддержал его, не дав упасть. — Не могу, — осипшим, сорванным голосом простонал Слава, обмякая в его руках. — Не мо… Смоляная тварь перестала раскачиваться на месте и посмотрела на них глазами Креппа — черными, как и каждая клетка его тела. Открыла рот Креппа, и сказала голосом Креппа… что именно она сказала, Мирон не знал: он не понимал языка демонов. Но Слава понимал. Он содрогнулся и замотал головой, а потом закричал в таком первобытном ужасе, что Мирон мгновенно сам ощутил этот же ужас, до такой степени, что едва позорно не наделал в штаны. — Нет, нет, НЕТ! Крепп качнул головой, словно бы с укоризной, двинулся вперед. И перешагнул через защитную черту, ступая в круг. Мирон не думал, что делает, он и позже не мог найти объяснения своему поступку. Да, ему был нужен Слава, нужен этот шаман. И эта тварь, которая являла себя каждый раз по-другому — то как дикая стихия, то как искореженное тело, то днем, то ночью, то боясь защитного круга, то не боясь… Она была непостижима, и ее отношения со Славой были непостижимы, и Слава был непостижим. Мирона все это не касалось, он мог бы просто оставить все как есть, просто признать, что замахнулся на то, что ему не по зубам. Просто отойти в сторону и оставить их наедине — оставить друг другу и посмотреть, чем все это закончится. Но он не смог. Поэтому оттолкнул Славу себе за спину и встал перед ним, защищая его своим телом. Как будто это и вправду могло помочь. — Вон отсюда, ссаная ебанина, — прорычал Мирон, глядя в черное оплавленное лицо своего солдата. — Пошла нахуй, тварюга! ОН МОЙ! Тварь подняла смоляную руку и вжала ладонь Мирону в грудь. Мирон почуял запах паленого, увидел дым — а потом пришла дикая боль в обожженной груди. Тело Креппа больше не было облито смолой, теперь это были тлеющие угли — такие же черные, но еще более смертоносные. Они мгновенно сожгли на Мироне куртку и рубашку, и теперь жгли кожу, вплавляясь в его плоть. Мирон закричал от боли и ярости. Слава вцепился в него сзади изо всех сил. «Хотя бы подохнем вместе», — мелькнуло у Мирона, и эта мысль странным образом утешала. И тут тварь отступила. Убрала руку. Поднесла ее к лицу, словно не понимая. И попятилась. Шаг назад, еще шаг… и вот она уже за пределом бесполезного белого круга. И все смотрит, смотрит на Мирона черными угольями мертвых глаз его погибшего солдата. — Уходи, — сказал Мирон, слыша свой голос, словно издалека. Намного позже он подумал, что если бы в тот миг сказал не «уходи», а «пади ниц и поклянись мне в верности», тварь именно так бы и поступила. Но в ту секунду он просто хотел, чтобы она убралась и оставила их со Славой в покое. Это было слишком много, слишком чуждо для человеческого сознания. Мирон не хотел это существо рядом с собой, даже в качестве раба. Тварь издала рев, которого Мирон не услышал, а почувствовал нутром, где-то у себя в кишках. Он с трудом сдержался, чтобы не сблевать, но справился с позывом. Тварь отступила еще на шаг — и рассыпалась на сотни тлеющих углей, раскатившихся по жухлой, прибитой инеем траве. Иней с шипением таял там, где осели эти угли, гася их и превращая в дымящуюся черную пыль. Дрожа всем телом, не чувствуя боли в обожженной груди на дичайшем выплеске адреналина, Мирон повернулся к Славе. — Зачем ты сбежал… — начал он. И тут Слава бросился на него, крепко обхватил за шею и повис на Мироне всем телом на подкашивающихся ногах. Он не соображал, что делает, он опять был в трансе — глаза закатились, тело били судороги, но Слава не разжимал рук, стиснутых на затылке Мирона. Мирон неловко опустил его на землю и сел с ним рядом. Не пытаясь расцепить его руки, наклонил голову и осторожно уткнулся в его лоб своим. — Все хорошо, — сказал он. — Она ушла. Я ее прогнал. Славик, дыши. Грохот битвы за их спинами постепенно стихал. Судя по тому, что мимо Мирона никто не пробегал в панике, крепость все-таки пала. И не только та крепость, в которой засел незадачливый феодал Забэ. Мирон вдруг осознал, что его хватка вокруг Славиного тела превратилась в объятие, и что Слава больше не бьется в его руках. Судороги прекратились. Но Славины пальцы все еще цеплялись за Мирона. И Мирону не хотелось, чтобы они разжимались. Абсолютно не думая, что делает, Мирон наклонился и накрыл ртом искусанные бледные губы перед собой. Слава безвольно приоткрыл рот, а потом сонно, безотчетно скользнул кончиком языка по губам Мирона. — Я спас тебя, — прошептал Мирон ему в рот. — Снова. Не убегай больше. Слава открыл глаза. Они были голубыми. Сумеречный свет зимнего утра вытравил из них всю зелень, оставив чистую, ясную голубизну. — Не буду, — ответил Слава, глядя Мирону в лицо. И дернул уголком рта в полуулыбке — виноватой, сердитой и растерянной одновременно.