Шаман императора

Слава стоял у окна, оперевшись обеими руками на подоконник, вглядываясь в далекую суету города за окном, нервно и как будто мучительно. — Сколько волка ни корми, а он в лес смотрит, — уныло сказал Мирон. Слава чуть заметно вздрогнул, оглянулся на него. Нахмурился и сказал: — Да не в этом дело. — Знаю, что не в этом. Я присяду? — Это твой дом. Ты за него платишь. Мирон не стал спорить и присел на кровать. В комнате был всего один стул, стоящий возле окна, а подходить к Славе сейчас так близко, врываться в его личное пространство, Мирону не хотелось. — Ее нет, Слав, — мягко сказал он, глядя в напряженную Славину спину со сведенными лопатками. — Так ведь? — Пока нет, — неохотно признал тот. Мирон похлопал ладонью по кровати рядом с собой. — Ну так и чего ты залип там? Иди сюда. Слава тяжело вздохнул. Отвернулся наконец, присел на подоконник, исподлобья глянул на Мирона. Все еще не может успокоиться. Ну хоть сбегать перестал. Но все равно целыми днями торчит у окна, а из дома на улицу хрен выгонишь. Да, Мирон явно не сознавал до конца, с чем связывается. И насколько все запущено. Они встали за зимовку две недели назад. Оплаты за удачную вылазку хватило, чтобы снять на весь отряд дом — не сказать что роскошный, в довольно паршивом районе, зато с кучей пивнушек и борделей в округе, а парням большего и не надо. Большинству из парней. Кое-кого бухло и девки интересовали не больше, чем университетский курс по классической философии. В частности, и Мирона, и Славу. Своему шаману Мирон отвел отдельные апартаменты — мансарду под самой крышей, прямо над спальней, которую занимал сам. Так ему было спокойнее, хотя Слава больше не пытался сбежать. В тот день он долго оставался в полувменяемом состоянии, медленно выходя из транса, так что Мирону стало всерьез тревожно за него. Но потом оклемался. Они все оклемались. Ожог Мирона зажил; мелкие ранения, полученные парой его солдат, тоже не представляли повода для тревоги. Погиб только Крепп. Мирон никому не сказал, как именно, а они не расспрашивали. Только еще больше стали сторониться Славу, ведь все знали, что Крепп в момент своей гибели был рядом с ним. Для Мирона зимовка обычно проходила в планах и мечтах. Но сейчас он не мог усидеть на месте. К тому же невыносимо было наблюдать день за днем, как Слава торчит у окна, словно девица, ждущая суженого с войны. Наравне с тревогой в его взгляде. обращенном туда, наружу, читалась тоска. Мирон сказал: — Нам пора поговорить. Прошло две недели, как мы стоим на одном месте. А твоя тварь все еще не объявилась. Как думаешь, что это может значить? Слава неопределенно пожал плечами, почему-то пряча от Мирона взгляд. — Не знаю. Она и раньше иногда на время пропадала. Хотя и не так надолго. Если честно, я давно не проверял… ну, сколько времени мне можно сидеть на месте, прежде чем она меня снова учует. — Ты говорил, что когда кругом много людей, то ты в относительной безопасности. Но в то же время — что те, кто вокруг тебя, подвергаются риску. Слава, объясни мне все это наконец. Я два раза вытащил тебя прямо из лап этой ебаной твари. Думаю, немного доверия я заслужил. Опять «немного доверия»… прямо девиз их отношений, со всем прилагающимся к этой фразе сарказмом. Слава, кажется, подумал о том же, потому что усмехнулся, отошел наконец от окна, обогнул стул и сел на кровать с Мироном рядом. — Это прозвучит странно, но у меня с ней что-то вроде договора. Я попросил ее не убивать людей вокруг меня. Она согласилась, но за это я должен иногда подпускать ее поближе. Как бы давать ей фору. — Так ты все-таки можешь с ней говорить? Влиять на нее? — Не напрямую. Блядь, это сложно объяснить. Когда я с ней разговариваю вслух, на самом деле слова не важны. Просто так я налаживаю связь. Вхожу в поток, и в этом потоке она может ко мне прикоснуться внутри моей головы… и тогда мы с ней можем поговорить. — А чего она вообще от тебя хочет? Убить? — Нет, — сказал Слава и поежился. — Если бы… Кое-что гораздо хуже. Мирон не стал спрашивать, что именно может быть хуже смерти в пасти потусторонней страхолюдины. Он вдруг отчетливо увидел мысленным взглядом Креппа… нет, не Креппа. Славу. Славу, облитого с головы до ног смолой. Славины черты, проступающие под лоснящейся черной пленкой. Славины навеки залепленные, мертвые губы и глаза. Да, пожалуй, он прав, есть кое-что и похуже смерти. — Если у вас договор, почему она напала на Креппа? И ты говорил… — Я знаю, что я говорил. Она воспринимает реальность не так, как мы. Она разумна, но разум у нее работает по другим законам. Я не могу это объяснить, даже понять не могу, пока не войду с ней в общий поток. Говорю тебе просто, как есть. Я бегу от нее, иногда она меня настигает, иногда я… как бы позволяю ей это. Ей просто надо быть со мной рядом, ей хочется иногда… ну… поиграть, что ли, как кошка с мышью. Но я стараюсь, чтобы это случалось там, где она никому не сможет навредить. — Поэтому ты тогда свернул в лес? — внезапно понял Мирон. — Пришла пора для ваших ебаных игрищ? Ты ее сам провоцировал, что ли? Остался один, поперся в безлюдное место, где даже защитный круг толком не нарисуешь… — Я же говорю, это сложно, — тихо сказал Слава. Мирон тяжело вздохнул. — Ладно. Допустим, с этим отчасти разобрались. А что насчет защитного круга? И того, что тварь не нападает на тебя при свете дня. Ты говорил, что днем ее нет. Что ты, нахуй, вообще имел в виду? — Именно это и имел. Она не существует постоянно. Иногда рождается, иногда умирает. Там, возле крепости, когда она рассыпалась на угли — она умерла, ты убил ее. Но это только на время. Потом она вернется. — Снова днем? — Не знаю. Она раньше днем никогда на меня не нападала. — А то, что она сделала с Креппом… — Такого тоже раньше не было. Когда он начал чернеть, я жутко перепугался. Еще и при свете дня, а потом она просто взяла и вошла в защитный круг, и если бы не ты… Слава осекся. Оперся локтями о колени, закрыл лицо руками. — Я ее больше не понимаю, — чуть слышно сказал он. — Теряю с ней связь. Я могу ее контролировать хоть как-то, только пока понимаю, а если перестану понимать — тогда мне конец, Мирон. — Откуда она вообще взялась? — после гнетущей паузы спросил Мирон, глядя на его поникшую голову. Слава долго молчал. Потом выпрямился. — Не знаю, откуда, знаю только, когда. Я впервые занялся любовью. С одной девчонкой на сеновале. — В шестнадцать? — искренне удивился Мирон. — Поздно созрел, — Слава дернул уголком рта, но улыбка на губах не задержалась. — Я впервые кончил в чужое тело. Это был такой восторг, ну, сам понимаешь… А она вдруг загорелась. — Кто? — Та девушка, — сказал Слава и посмотрел на Мирона покрасневшими, запавшими глазами. — Вспыхнула, как спичка. И солома, на которой мы валялись, вместе с ней. Я даже понять ничего не успел. Она не кричала, просто села, вся горя, с пылающими волосами, и протянула руки ко мне. Я вообще не понял, что происходит, только вдруг начал ее заговаривать. Ну, как я это обычно делаю… просто на инстинкте. — И сработало? — Тогда сработало. Слава немного помолчал, словно собираясь с силами. Потом выдавил, как будто признаваясь в преступлении: — Иногда я тоскую по ней. Когда ее долго нет рядом. Как будто теряю какую-то часть себя. А потом она приходит, и я ни о чем не могу думать, кроме ужаса перед ней. И только и мечтаю, чтобы она убралась нахуй. — Это просто хрен знает, что, Слава. Все, что ты говоришь. Если бы я тебя не знал уже какое-то время и не видел все своими глазами, решил бы, что у тебя просто крыша поехала. Это просто… просто какой-то хаос. Слава обернулся на него. Улыбнулся, сверкнув глазами — почти весело и даже игриво. — И-мен-но, — протянул он нараспев. — Хаос. Так и есть. Это какой-то хаос, Мирон. И ты все еще намерен его подчинить? Мирон обдумал вопрос. И в конце концов кивнул. А когда Слава открыл рот для негодующего возражения, не дал ему времени начать. — Чем бы она ни была, я сумел дать ей отпор. Причем так, как это, насколько я понимаю, тебе самому никогда не удавалось. Признайся, пересрал, когда она ступила прямо в круг? — Пересрал, — пристально глядя на него, согласился Слава. — Думал, нам обоим кранты. И она тоже так думала. Уже предвкушала долгожданную победу. Пока до тебя не дотронулась. Слава протянул руку и коснулся кончиками пальцев груди Мирона поверх рубашки — там, куда вмялась плавящаяся черная пятерня. Мирон чуть заметно вздрогнул. — Сильно болит? — Нет. Меня осмотрел походный врач в лагере Ресторатора, вместе с остальными ребятами, кого потрепало. Обычный ожог. Уже зажило. — Можно мне посмотреть? Мирон секунду поколебался. Воспоминания о том безумном утре часто являлись ему в кошмарах, но он старался отмахиваться от этих мыслей. И особенно тщательно гнал мысль о том дурацком поцелуе. Он понятия не имел, что на него нашло, и был практически уверен, что Слава ничего об этом не помнит. Хотя тогда он ответил. Тогда ведь он ответил. Слава все смотрел на него, одновременно просяще и требовательно, и Мирон в конце концов вздохнул и расстегнул рубашку. Слава уставился на след от ожога на его груди — еще розовый, но уже затянувшийся. След в точности повторял отпечаток человеческой пятерни. — Надеюсь, шрама не останется. А если останется, татуировку на его месте набью, — проворчал Мирон. Славин указательный палец легко коснулся розового пятна. Пробежал у Мирона между сосками — от основания отпечатанных на коже пальцев вниз. Заживая, кожа на месте ожога сморщилась, так что казалось будто поперек следа от ладони идет линия жизни. Мирон сидел неподвижно, глядя на длинный тонкий палец, поглаживающий его грудь. И вдруг понял, что у него начинает вставать. Совершенно бескомпромиссно и неодолимо. — Ну все. Говорю же, ничего такого, — резко сказал он, запахивая рубашку. Слава внимательно смотрел на него. — Ты чего? — Что — чего? — Засмущался чего? — Кто засмущался? Я?! — Ну не я же. — Слава не улыбнулся, просто опять просунул пальцы за отворот его рубашки. Мирон застыл. Посмотрел на Славу непонимающе. — Ты меня тогда поцеловал, — сказал Слава серьезно и слегка укоризненно. — Думал, я не помню, что ли? — Блядь. Ну поцеловал и поцеловал. Наверное, от облегчения, что мы оба живы остались. Все, проехали. — Почему? Я же вижу, как ты на меня смотришь. С самого первого дня. — Да ну иди ты нахуй… — Не понимаю тебя, Мирон Янович. Ты меня в плену держишь, защищаешь от моей твари, заявляешь на меня какие-то права, шагу без твоего ведома ступить не даешь. А того, что хочешь меня выебать — стыдишься? — Я не хочу тебя выебать, — бесстрастно сказал Мирон. — Ну конечно, — сказал Слава и смял в ладони его затвердевший член. Мирон в замешательстве взглянул ему в лицо. Слава по-прежнему не улыбался, смотрел пытливо и строго. Нахрена он это делает? Надеется голову Мирону заморочить, или что? — Ты мне тоже нравишься, — негромко проговорил Слава. — Я ни с кем никогда не говорил про мою тварь. Ни одной живой душе не рассказывал. А ты теперь знаешь. Так что мне тебя стыдиться нечего. А тебе тем более. — Мне бы не хотелось, чтобы… — начал Мирон. Слава подался вперед и накрыл его губы своими. Мирон замолчал. Только таращился на него, ловя ответный взгляд, так близко, как никогда раньше. Так они целовались какое-то время, с открытыми глазами. Потом Слава опустил ресницы. И это сработало. Напрочь сломало заслоны. Мирон не признавался себе до сих пор, что именно потому и отрицает свою очевидную тягу к Славе, что держит его в плену… или уже не держит; он сам плохо понимал, куда у них все свернуло. В любом случае, Слава с ним рядом не по своей воле, а по стечению обстоятельств. И форсировать отношения по направлению к койке Мирону казалось, мягко говоря, непорядочным. Однако Слава его щепетильность явно не разделял. Он накрыл ладонями лицо Мирона, развернул его и толкнул на спину, заваливая на скрипучую кровать. Не давая им обоим времени передумать, быстро и деловито избавил Мирона от штанов. Откинулся назад, неприкрыто любуясь его вставшим членом, и вдруг облизнулся, медленно и многозначительно. Мирон охнуть не успел, когда Слава нырнул головой ему между ног, обхватил губами — с уверенностью, а главное, умением, которого Мирон ни на секунду не мог в нем заподозрить. По правде, Слава казался настолько непонятным, что Мирону даже в голову не приходило, что в постели он может быть так прямолинеен, до грубости, так незатейливо страстен, так до наивности нежен. — Я думал, тебе девчонки нравятся, — выдавил Мирон, глядя на темноволосую голову, ритмично движущуюся между его ног. Слава выпустил его член изо рта. Задумчиво блеснул глазами из-под челки — в полутемной комнате они опять казались зеленоватыми, с отливом в бирюзу. — Девчонки, мальчишки… Знаешь, песня такая есть: выебал и Герду, и Кая? — Слышал. Мои парни ее у костра заводить любят, — нервно ухмыльнулся Мирон, и Слава вернул усмешку: — Вот. Это про меня. Он погладил бедра Мирона раскрытыми ладонями, поцеловал в колено. И спросил будничным тоном: — Кто кого первый? Мирон несколько мгновений лежал, глядя на него снизу вверх, пытаясь понять, как это вышло, как они оба вообще тут оказались. А потом до него дошло. Он издал короткий негодующий звук, больше похожий на рык — рык животного, у которого пытаются из пасти вырвать добычу. Слава успел только ойкнуть, когда его схватили и крутанули, ткнув носом в сбившуюся на бок подушку. — Еще чего, размечтался, — низко сказал Мирон, наклоняя голову, и лизнул Славин затылок. — Командир своим солдатам в жопу не дает. Это вредит дисциплине. — Я не твой солдат, я твой шаман, это другое, — пробурчал в подушку Слава, и Мирон услышал в его голосе улыбку. Спровоцировал? Как с той своей тварью — заманил в темный лес и там развернулся в защитном круге: возьми меня, если сможешь… если сможешь и если убедишь меня, что я должен тебя к себе подпустить. «Не понимаю тебя. Что ты такое?» — в который раз подумал Мирон, но сейчас это имело еще меньше значения, чем раньше. Он навалился на Славу, вошел в него, жарко поглаживая его плечи, быстро целуя горячую шею, и Слава напрягся на миг, но сразу же расслабился под ним, принимая в себя. — Только не загорись… не загорись… пожалуйста, — прошептал он, не открывая глаз. Та девушка, его первая, вспыхнула, как спичка, и сгорела дотла… потому что Слава пробудил что-то там на сеновале. Нечто, что одновременно хотело сожрать его и было частью его самого. Но с Мироном этого не случится. Мирон оказался тем, кто умеет прогонять проклятую тварь. Прогонять страх и тревогу из зеленовато-голубых глаз, зажигать в них бирюзовые искры. Потом они лежали на кровати рядом, Мирон обнимал Славу за пояс, а Слава дремал, ткнувшись растрепанной макушкой ему в плечо. Мирон и сам задремал, глядя на подступающие сумерки за окном. Он убеждал Славу, что не нужно бояться ночи, не нужно бояться неподвижности. Можно остановиться, выдохнуть, просто почувствовать, что живешь, без страха и непрерывного стремления к бегству. Вот только вправду ли Мирон может дать ему все это? Сейчас твари нет, Мнрон убил ее, когда она к нему прикоснулась. Но она вернется. Пока Слава здесь, она будет возвращаться за ним снова и снова, до тех пор, пока… — Это тот самый амулет? Слава очнулся от дремы и теперь, приподняв голову, лениво теребил небольшой кулон, висевший у Мирона на шее на коротком кожаном шнурке. Он висел там так много лет, что Мирон воспринимал его, как часть своего тела. — В смысле — тот самый? — Который ты украл из хижины шаманки. — А. Да, тот самый. Решил, что имеют полное право оставить себе трофей, раз уж живым ноги унес. — Странная хреновина, — тихо сказал Слава, вертя амулет в пальцах. — Довольно… жуткая. — Разве что если всматриваться, — согласился Мирон. Амулет был размером не больше ногтя — невзрачный, гладко отполированный красный камешек в форме яйца. На камешке было высечены человеческие черты, но довольно странно: глаза, нос, рот были хаотично раскиданы по всей «голове», не складываясь в лицо. — Зачем ты его носишь? — спросил Слава. — Ты знаешь, что он делает? — Думаю, ничего. Я надел его, когда начали сбываться предсказания той старухи. Помню, сжимал в кулаке, когда вылезал из окна, а потом, кажется, выронил. В общем, он пропал, я и забыл о нем. А когда пророчества стали исполняться, вдруг нашел у себя в рюкзаке, за подкладкой. Наверное, я его туда сунул, и он под нее завалился. — Наверное. Слава выпустил амулет и лег с Мироном рядом, вытянувшись своим длинным телом и вжавшись в его бок. — Мирон, какова твоя конечная цель? Зачем тебе власть над демоном? Нельзя сказать, что после всего, что между ними случилось за прошедшие месяцы, Мирон не ждал такого вопроса. И нельзя сказать, что Слава не заслуживал честного ответа. Но блядь, как же трудно было говорить об этом вслух. До сих пор. — Моя конечная цель — стать императором. — Императором чего? — уточнил Слава, как будто совсем не удивившись. Мирон посмотрел на его тонкий профиль с острым носом и выпирающими скулами. И ответил: — Всего. Слава повернул к нему голову. Он не выглядел удивленным, но нахмурился. — То есть? Хочешь поработать мир? — Не поработить. Объединить. Исцелить. Восстановить из обломков. — Как император Гриффит? — усмехнулся Слава. В усмешке не было презрения. Скорее, печаль. — Гриффит правил две тысячи лет назад, — сказал Мирон. — Тогда мир был другим. Многое изменилось. Человечество познало золотой век, чуму, вымирание рас, индустриальную революцию и два апокалипсиса. Мы живем на руинах того, что Гриффит для нас оставил. С тех пор никто не пытался собрать обломки воедино. — А знаешь, почему? — спросил Слава довольно мягко. — Потому что этот мир изначально состоит из обломков. В самой своей сути. Когда еще при Гриффите порвалась ткань пространства и мир заполонили демоны, вызвав то, что мы называем Первым Апокалипсисом — уже тогда мир был расколот на части. Знаешь гипотезу, что где-то существуют другие миры? — Вряд ли это просто гипотеза. Уж мир демонов существует точно, сам знаешь. — Нет, я про миры вроде нашего, населенные обычными людьми. Есть гипотеза, что таких миров много. В некоторых нет вообще никакой магии, в других никто не встречает духов и демонов — потому что там ткань пространства плотнее, чем у нас, и не рвется так легко. Но тот мир, что достался нам — он весь состоит из ран и швов. Рвется, зарастает, чтобы снова порваться. Этот мир нельзя собрать воедино. Он создан не для того, чтобы быть цельным. Он создан быть порванным, быть истерзанным. — Так же, как ты? Мирон скользнул рукой Славе под затылок, поворачивая его голову к себе. Славин взгляд был спокойным и безмятежным. — Речь сейчас не обо мне, Мирон. В нашем мире за много тысяч лет никогда не существовало единого государства, а все империи захлебывались в крови. Даже в лучшие времена, в эпоху индустриальной революции, до того, как Второй Апокалипсис отбросил нас в развитии на сотни лет назад — все равно мир был раздроблен на отдельные феоды, города-государства. И любая попытка склеить что-то приводила только к еще большей катастрофе. Это знает любой, кто хоть немного учил историю. Ты добиваешься очередной катастрофы? Или правда считаешь себя избранным? — Я сумел остановить твою тварь. Убил ее одним прикосновением. А если бы захотел… если бы захотел по-настоящему, то мог бы в ту минуту ее поработить. — Ты не… — начал Слава, и Мирон прервал его на полуслове: — Я знаю, о чем говорю. Она ко мне прикоснулась, Слава. Я ее ощутил так, как никогда не ощущал ты. Слава слегка от него отодвинулся. Между ними повеяло… не холодком, нет — но спонтанное, нежданное взаимопонимание, установившееся в этой комнате, вдруг стало очень хрупким. Тронь пальцем — и рассыплется в прах. — Ты думаешь, мой демон поможет тебе захватить власть? — Власть я захвачу сам, — спокойно сказал Мирон. Он достаточно долго думал над этим, и для него это вовсе не звучало самоуверенной чушью. — Сейчас в это может быть трудно поверить, но пока я только в самом начале пути. И никуда не спешу. Три года назад у меня не было ничего, сейчас — я командир одного из самых прославленных наемничьих отрядов. Через пять лет я войду в командующий состав одной из крупнейших действующих армий. Еще через пять — стану маршалом. Женюсь на дочери самого сильного из наших местечковых князьков, или трахну в зад его сына. И вот когда я возьму то, что хочу, они попытаются меня остановить. Вот тогда-то мне и пригодится твоя тварь, Славик. С ней они поделать ничего не смогут. И никто меня не остановит. — Понятно, — глухо сказал Слава. Он сел, потянулся к своей рубашке. Мирон пробежался кончиками пальцев по выпирающим позвонкам на его спине. — Ты не веришь, что я на это способен? Думаешь, это просто пустые мечты? Слава не ответил. Но Мирона по большому счету не очень интересовал его ответ. Он знал, что так будет, даже если сейчас кажется, что он бесконечно далек от цели. — Ты спрашивал, что конкретно напророчила та шаманка, — сказал он в согнутую Славину спину. — Она сказала, что я встречу хаос и подчиню его себе, а иначе хаос подчинит меня. Что мое слияние с хаосом порвет ткань пространства и сотворит такое, чего наш мир никогда прежде не знал. Это было последнее, что она сказала. Ты говорил, твоя тварь — это хаос, да, Слав? Похоже, мы с ним все-таки встретились. Слава какое-то время сидел неподвижно. Потом поднялся, на ходу натягивая рубашку, подошел к окну, распахнул его, впуская морозный воздух в мансарду. Снаружи шел снег. Слава стоял и смотрел сверху вниз, как будто высматривая на свежем снегу чьи-то следы. Как будто боясь и надеясь их там увидеть. * * * В Гимеде они просидели до самой весны. Это была хорошая зима. После ранних морозов настала оттепель, и город жил, как в любой другой сезон: торговал, развлекался, суетился, кипел. У кое-кого из Голубей к весне уже в заду свербело — прежде всего, конечно, у Диляры, да и новобранцы рвались в бой, — но многих разморило затянувшимся благоденствием и ленью. Мирон не ограничивал своих людей ни в отдыхе, ни в развлечениях, но незаметно приглядывал за ними и понимал, что еще неделя-другая — и пора двигаться дальше, иначе они потеряют форму и вообще не сдвинутся с места. А Мирон должен был двигаться, постоянно двигаться вперед — как и Слава, хотя и по другой причине. С тех пор, как они со Славой стали любовниками, все одновременно и упростилось, и усложнилось. Слава больше не порывался сбежать, хотя чем больше проходило времени, тем тоскливее становились взгляды, которые он бросал за окно в сумерках. Его тварь не показывалась — ну и нагнал на нее Мирон страху, кто бы мог подумать… И нет бы Славе этому порадоваться — а он тосковал, беспокоился, хотя и довольно быстро успокаивался у Мирона в объятиях. В постели он был неудержимым, требовательным, ненасытным; порой приходилось трахать его много раз за ночь, прежде чем он позволял Мирону со стоном откинуться и наконец засыпал, собственнически забросив ногу на его бедро. Та его наглая фразочка насчет «кто кого первым», как и предполагал Мирон, была всего лишь провокацией — и удачной, надо заметить. Позже Слава ни разу не попытался предъявить права на задницу Мирона, хотя свою ему подставлял с неизменным энтузиазмом. Его нельзя было похвалить за изобретательность — кроме минета и незамысловатого анала в миссионерской позе, он ничего не знал и не признавал. Но этим простым, примитивным удовольствиям Слава отдавался так самозабвенно, и так заездил за три месяца Мирона, что, честное слово, грех было жаловаться. Иногда Мирон лежал с ним рядом, глядя на его безмятежное во сне лицо, слегка поглаживая кончиками пальцев его лоб, и с удивлением думал, что в Славе, несмотря на всю его непостижимость, много чего-то очень невинного, чуть ли не детского, простого и первобытного. Слава не просто был шаманом — он сам походил на древнего духа, просочившегося из астрального мира через прореху в пространстве: хаотичного, почти неразумного, наполненного хтонической силой, и простота лишь увеличивала эту силу. Он был мужчиной и духом, ребенком и шаманом, могущественным колдуном и вечно преследуемым беглецом. Он был всем и ничем; меньше, чем ничем, и больше, чем всем. Мирон чем дальше, тем больше чувствовал, как его затягивает в Славу — словно в воронку, бесконечно вращающуюся внутри себя самой. Злые Голуби Мирона отнеслись к сложившейся ситуации довольно прохладно. Большинству было все равно — они и сами потрахивали друг друга на привалах со скуки, или после битвы на выплеске адреналина, или попросту на праздничной пьянке. Диляра переспала со всеми поголовно — это было что-то вроде боевого крещения для новобранцев, но после первого и единственного раза больше не подпускала к себе никого, а на стоянках в больших городах ходила в бордели наравне с мужчинами, где с удовольствием покупала себе женщину на ночь. В этом смысле отряд Мирона представлял собой тоже своего рода хаос, где царил промискуитет и никто не считал нужным сдерживать свои порывы — ведь неизвестно, чем кончится следующая битва для любого из них. Мирон свои связи не афишировал, да у него и не бывало длительных связей с тех пор, как он собрал и возглавил отряд. Он не спал ни с кем из своих людей, не сопровождал их в загулах по борделям, и не считал нужным отчитываться, каким образом снимает сексуальное напряжение. Возможно, дело именно в том, что Слава был членом отряда — точнее, Мирон постоянно напоминал об этом остальным, хотя сам понимал, что у Славы слишком особое положение, чтобы считать его одним из Злых Голубей. Сперва пленник, потом любовник командира, непредсказуемый, всегда таящий в себе скрытую угрозу… Слава не вписывался в их слаженный коллектив из простых ребят, которым лишь бы подраться, заработать и пропить заработанное. Они его так и не приняли. Но никто из них — даже Диляра — не смел указывать Мирону, кого брать в свою постель. Поэтому когда Слава стал спускаться в общую столовую, садиться по правую руку от Мирона и есть вместе со всеми, никто ничего не сказал. И когда Слава орал, как будто его убивают, пока Мирон, весь мокрый от пота, в пятый раз за ночь вытрахивал из него душу в мансарде под крышей, так, что тряслась не только кровать под ними, но и весь дом — тогда тоже все промолчали. Мирон знал, что они обсуждают это между собой, что кто-то злится, кому-то это кажется забавным. Поэтому сразу дал понять, что не потерпит никакого неуважения к Славе. Однажды, во время одного из первых общих ужинов, через пару дней после их со Славой откровенного разговора в мансарде, Мирон заказал в забегаловке на углу кое-что особенное — пирог с клубникой, случайно узнав, что Слава его очень любит. Зимой за такое лакомство пришлось отвалить кругленькую сумму. Все уплетали пирог, так, что за ушами трещало, и Мирон невзначай сказал, что за угощение нужно благодарить Славу, потому что это его заказ. Слава улыбнулся и слегка покраснел, дожевывая третий кусок пирога, а Диляра, фыркнув, бросила через стол: — Само собой, шлюхе командира — все самое лучше. Любой каприз, детка. Она сказала это негромко, но за столом как раз повисла пауза, и слова гулко разнеслись из одного конца в другой. Слава застыл, а потом потупил взгляд в тарелку. Кто-то неловко поерзал, кто-то кашлянул. Мамай вдруг стал с преувеличенным энтузиазмом рассказывать похабный анекдот, который услышал вчера в борделе. — Диляра. Встань и выйди из-за стола, — сказал Мирон. Если бы такое позволили себе любой другой солдат, Мирон просто подошел бы к нему и влепил пощечину. Но он никогда не ударил бы женщину — даже такую, как Диляра, — зная, что она не сможет ему ответить. Он дрался с женщинами в бою, но это было другое. Он не мог ее ударить. Но мог унизить иначе. Возможно, еще более болезненно. Диляра вспыхнула. Мирон в упор смотрел на нее: он никогда не повторял приказов дважды. Диляра резко поднялась, с грохотом опрокинув стул, и стремительно вышла из столовой. — Мамай, ты там похабень какую-то вроде начал? Досказывай, — как ни в чем не бывало сказал Мирон и потянулся к бутылке с бренди. В ту зиму они все пили бренди — хорошей выпивки хватило на всех. С тех пор больше никто не позволял себе выпадов в сторону Славы. А Славу это, кажется, не особенно и заботило. Гораздо сильнее он переживал от того, где шатается и что поделывает его тварь. Но Мирона это не слишком волновало. Если Славина тварь вернется — точнее, когда вернется, — он найдет на нее управу. И, возможно, на этот раз справится с первобытным ужасом и сумеет… ну, сумеет приказать ей остаться и подчиниться — так же, как в прошлый раз смог приказать ей уйти. На первый день весны была назначена свадьба городского главы, феодала по имени Хайд. Он не носил официально никаких титулов, да и сам Гимед считался суверенным городом, а не феодом, но фактически Хайд владел этим местом по праву силы, содержал гарнизон для защиты и регулярную армию для вылазок. Он стремился расширить границы своих владений и в теплое время года регулярно цапался с соседом. Но сейчас они заключили мир: Хайд решил жениться на дочери своего врага, чтобы получить часть тех земель, на которые претендовал, и в то же время обезопасить свои границы. После заключения этого брака работы для наемнического отряда в окрестностях Гимеда точно не найдется. Так что Мирон предупредил своим ребят, чтобы как следует оттянулись на общегородском свадебном празднике — а потом, через пару дней, снова в путь. Хватит, и так за зиму бока наели. Но свадьба внезапно обернулась похоронами. Невеста умерла от болезни, которая подкосила ее неожиданно для всех и свела в могилу всего за пару дней. Приготовления к празднику сменились трауром, флаги и цветочные гирлянды, развешанные по всем домам, сменились черными полотнищами. Город скорбел вполне искренне, потому что все понимали: свадьба сорвана, а значит, сорван и мирный договор. Значит, вот-вот начнется очередная война. Мирон не удивился, когда его вызвали в особняк феодала. Хайд был невысоким бородатым мужчиной лет сорока, с хватким, злым взглядом близко посаженных глаз. Мирон знал такие лица: их обладатели заключали мир, только когда не оставалось другого выхода, и не особенно расстраивались, если перемирие срывалось. — Соболезную твоей утрате, — сказал Мирон, внимательно следя за реакцией. Хайд коротко кивнул в ответ: никаких признаков безутешного горя он не проявлял. — Время такое, полно заразы кругом, — сказал он на удивление спокойно для жениха, вынужденного заказать своей невесте саван вместо подвенечного платья. — Анна всегда была хилой, я и не надеялся, что она после свадьбы долго проживет. Но чтобы вот так откинулась еще до венчания… Это спутало все мои планы. Я о тебе наслышан, Оксимирон. И о твоих Злых Голубях. Вы, можно сказать, оказали честь моему городу, когда встали тут на зимовку. Хайд говорил насмешливо, но его взгляд был серьезным и пристальным: он изучал Мирона так же, как Мирон изучал его, пытаясь понять, поладят они или нет. — Из всего, что я о тебе слышал, могу заключить, что человек ты умный, — проговорил Хайд, видимо, удовлетворенным результатом своих наблюдений. — И своих людей умеешь держать в узде. За всю зиму, что вы тут сидите, не было ни одного инцидента, связанного с твоим отрядом. А про твои подвиги мне Ресторатор недавно с жаром рассказывал. По всему выходит, что на тебя и в бою, и в тылу можно положиться. — Рад слышать, что моя репутация идет впереди меня. — Мне нужные именно такие люди — с кем можно иметь дело и в военное, и в мирное время. Перемирие сорвано, так что я уже начинаю готовить следующий поход. Планируем выступить через три недели, как только полностью сойдет снег. — Хочешь нанять меня? — Нет. Хочу тебя завербовать. Ты и твой отряд войдете в состав регулярной армии Гимеда. Я дам тебе корпус на две сотни бойцов, в придачу к твоим двадцати пяти. Своих людей сделаешь десятниками, а сам получишь чин капитана. У тебя будет время, чтобы натренировать корпус в соответствии с твоим привычным стилем боя. Если с двадцатью людьми ты вырезал половину Ваденской крепости для Ресторатора, то с двумя сотнями для меня целый феод захватишь. Хайд усмехался, говоря все это, и смотрел Мирону прямо в глаза. А Мирон изо всех сил старался не выявить живейшего интереса и возбуждения, которые в нем всколыхнулись при этом предложении. Именно этого он и ждал вот уже три года — возможности войти в состав регулярной армии, причем именно в качестве командира крупного подразделения. Оттуда откроется прямой путь наверх: Мирон знал, что через год станет для Хайда незаменимым, а там, вполне вероятно, заменит его самого… Это была именно та дорога, которую он видел перед собой и о которой рассказывал Славе в ту ночь, когда они впервые занялись сексом. — Мне нужно это обдумать, — хладнокровно сказал он, и ухмылка Хайда стала шире. — Набиваешь себе цену? Понимаю. Ну, подумай, подумай. Послезавтра похороны моей незадачливой невестушки. Приглашаю тебя постоять в почетном карауле. Возьми троих своих лучших людей. Наденьте что-то приличествующее случаю, хотя я надеюсь, что после этого вы все получите форму регулярных войск Гимеда. Это в твоих интересах, Мирон Янович. Поверь, я умею ценить людей и скупердяем никогда не был. Спроси, кого хочешь. Об этом Мирон за зиму и правда немало слышал — Хайд во многом урезал и ограничивал горожан, но его солдаты ни в чем не нуждались и никогда не жаловались на задержку оплаты своих трудов. Они обсудили еще некоторые детали, и Мирон вышел из особняка с уверенностью, что именно в этом месте его судьба наконец сделает долгожданный поворот. Он взял с собой Яна, Мамая и Славу, и такой выбор не удивил и не задел никого, даже Диляру, которая в последнее время присмирела и предпочитала помалкивать, понимая, что терпение Мирона на исходе. Черное было к Славе не к лицу: он казался слишком бледным, под глазами появились нездоровые коричневатые тени, щеки выглядели ввалившимися под острыми линиями скул. Пока они шли на то место, где им предстояло стоять в карауле, Мирон поглядывал на Славу и предвкушал, как стащит с него эту одежду, а потом будет поглаживать поджарые бока и целовать сухие губы. Абсолютно неуместные мысли для похорон, даже кощунственные, но Мирон не был последователем Святого Престола, так что совесть его не слишком мучила. Они несколько часов стояли у гроба, выставленного на постамент у входа в городской собор, пока сотни людей рекой протекали мимо, под заунывные поминальные песнопения священников прощаясь с усопшей. Анне недавно исполнилось восемнадцать, но смерть сделала ее еще более юной, она казалась совсем ребенком, и ее сложенные на груди пальчики были крошечными и прозрачными, как пальцы фарфоровой куклы. Бедняжку хоронили в тот самый день, на который была назначена ее свадьба — первый день весны. Резкий ветер, еще не утративший морозного зимнего дыхания, шевелил ее белокурые распущенные волосы, уложенные вокруг плечей. Она утопала в цветах и казалась спящей. Но Мирон неоднократно видел юных девушек мертвыми — мир жесток, — и спящими казались почти все. Слава что-то пробормотал себе под нос и переступил с ноги на ногу. На ратуше в центре города пробило пять раз. — Еще немного, Славик, — негромко сказал Мирон. — Хайд говорил, прощание продлится до шести. Потом проводим ее до кладбища, и все. Он уже жалел, что взял Славу с собой — ему не нравилось, как он выглядел, не нравился его взгляд, обращенный на тело. -…мертвая… — Что? Ты что-то сказал? — Нет, ничего, — Слава плотно сжал губы и устремил взгляд поверх помоста и склоненных голов причитающих священников. К вечеру похолодало, ветер начал крепчать, а толпа — редеть. На место последнего упокоения невесту Хайда провожало всего с полсотни человек, включая почетный караул, куда входил и Мирон со своими людьми. Они перенесли гроб с помоста на открытый катафалк. Гроб тоже собирались держать открытым до самого кладбища, но тут пошел снег с дождем, и Хайд, мрачно простоявший всю церемонию рядом с верховным священником, приказал опустить крышку. Мирон испытал облегчение: его тревожило выражение Славиного лица, этот сосредоточенный взгляд и шевелящиеся губы, словно он мысленно проговаривал свой речитатив. Возможно ли, что мертвое тело каким-то образом привлекло его тварь? Похоронная процессия мучительно медленно двигалась к кладбищу сквозь морось по раздолбанной дороге. Наконец впереди показались чугунные резные ворота. Катафалк остановился, ворота со скрипом раскрылись. — Стойте! Мирон резко повернулся к Славе. И не он один. Хайд бросил на них хмурый и злобный взгляд, сопровождающие процессию священники оскорбленно выпрямились, немногочисленный народ, который добрел до кладбища, зашушукался и загомонил. — Слава, что ты… — начал Мирон, но докончить вопрос не успел. Слава вышел из строя и подошел к катафалку. Остановился рядом с Хайдом, который, как и все остальные, шел пешком в знак уважения к усопшей. — Откройте гроб. — Ты в своем уме, щенок? — процедил тот и метнул на Мирона убийственный взгляд. «Твой человек, так ведь? Какого хрена?» Мирон и сам хотел бы знать. Ему все это очень не нравилось. — Она не мертвая, — сказал Слава, и эти слова прозвучали ужасающе громко в наступившей тишине. Было слышно, как дождь стучит по боковинам открытого кузова и по крышке гроба. Стоящий рядом первосвященник, который в соборе правил заупокойную службу, громко воззвал к Господу, а потом потребовал: — Уберите отсюда этого безумца! — Она не мертвая, — повторил Слава, упорно глядя Хайду в глаза. — Она одержима. Это сонный дух. Когда он вселяется в людей, то вызывает не конвульсии и бешенство, а летаргию. — Анна болела, — возразил Хайд. — Два дня промучилась в лихорадке. Это не было похоже на одержимость демоном. — Иногда тело человека поначалу отторгает вселившегося духа, борется с ним, как с болезнью. Если дух побеждает, тогда человек начинает вести себя, как одержимый. Я знаю, о чем говорю, я такое видел уже когда-то. — И ты что, хочешь сказать, что… можешь воскресить ее? По толпе опять пробежался ропот. Первосвященник, подхватив вымазанные в дорожной грязи полы золотистой рясы, возмущенно подскочил к катафалку. — Прошу вас немедленно прекратить эти еретические разговоры. Какая одержимость, какие демоны?! Дайте усопшей упокоиться с миром в объятиях Господа, не совершайте кощунства на пороге разверстой могилы пред ликом Всевышнего! — Пошел вон, — не оборачиваясь, сказал Хайд. Толпа ахнула. Кто-то забормотал молитву. Священник вытаращился на Хайда. Потом отошел в сторону, бормоча под нос то ли экзорцизм, то ли ругательство. — Вам ведь нужно перемирие, — сказал Слава. — Больше нужно, чем новая война с отцом этой девушки. Иначе вы бы не собирались на ней жениться. Позвольте мне ее разбудить. Он очень удачно выбрал слово, возможно, сам того не подозревая. Все в Хайде противилось нелепой идее воскресить мертвеца — но если речь о том, чтобы пробудить его невесту от летаргического сна, он, похоже, был готов попытаться. Хайд приказал снять крышку с гроба, и под всеобщий взволнованный шепот и нервные вскрики это было сделано. Слава забрался на кузов катафалка. Дождь хлестал по его голове, тек по щекам за шею, капал на белый саван Анны… которая, кажется, и впрямь — просто спала. Слава наклонился и взял ее худенькое личико в ладони, как когда-то, месяцы назад, поздней осенью, делал с Фалленом. И заговорил, словно роняя жемчуг из губ, словами такими же частыми, как дождевые капли, колотящие по снятой крышке гроба. На этот раз дым был не багряно-серый, а голубой. Это по-своему любопытно, отстраненно подумал Мирон, наблюдая, как дым вытекает между губ Анны и развеивается во влажном воздухе. Демон цвета грязи и крови вверг одержимого им человека в бешенство; дух цвета весеннего неба погрузил свою жертву в сладкий сон. Который прервался бы весьма трагично, если бы дух вдруг решил самовольно покинуть тело уже после того, как гроб опустили в землю и закопали. Слава спас Анну не просто от одержимости. Он спас ее от угрозы быть похороненной заживо. И за это, пожалуй, шаману и его командиру полагаются почести не меньшие, чем им обещал Хайд в случае скорой войны. Анна распахнула глаза — такие же голубые, как дымок, который только что покинул ее тело. Тихо ойкнула, испуганно уставившись на незнакомого мужчину над собой, который сжимал в ладонях ее лицо. Слава говорил и говорил, хотя в этом уже не было необходимости, но он все так же тараторил без умолку, словно не в состоянии остановиться. Мирон подошел к нему, взял за плечо и потянул назад. Слава неловко слез с катафалка, почти свалился, продолжая бормотать себе под нос. Мирон накрыл ему ладонью рот, зажал губы. Слава задохнулся ему в ладонь и наконец замолчал. Мирон поднял голову и встретил взгляд Хайда. — Мирон, — выдавил Слава. — Я здесь. — Мирон сжал его предплечье. — Я здесь, Слава. — Нам… надо уходить отсюда. Он не сказал больше ничего, не стал объяснять. Но Мирону не требовались объяснения. Он посмотрел в неподвижные глаза Хайда еще раз и сказал, обращаясь к Славе: — Да. Я знаю.