Шаман императора

— Нужно остановиться. Это были первые слова, сказанные Славой вслух после того, как голубоватый дымок покинул тело одержимой, и после того, как Мирон стащил его с катафалка, силой заставив умолкнуть. Воспользовавшись поднявшейся вокруг «воскресшей» девушки суматохой, Мирон со Славой и остальными своими людьми быстро покинули процессию, а уже через полчаса — и сам город. Не всем парням это понравилось, но Мирон, разумеется, их мнения не спрашивал, а в объяснения не вдавался. Он не знал, почему Слава стремился покинуть Гимед, но точно знал, что есть как минимум одна веская причина это сделать. Что для толпы — необъяснимая чудо, а для Славы — неотъемлемая часть жизни, то для Святого Престола — ересь. — Останови машину сейчас же! Слава кричал, привстав на сидении и глядя на Мирона бешено сверкающими глазами. Он был почти безучастен — а вернее, слишком сильно сосредоточен на себе и своих ощущениях, слишком погружен в себя, — когда они выезжали из города. Мирон посадил его в фургон, как ребенка, и уже несколько часов тревожно поглядывал на него, пока они мчались по дороге, придерживал за плечо, когда фургон встряхивало на колдобинах. И вот Слава внезапно очнулся и вспомнил, что у него есть собственное мнение. — Микси, тормози! — крикнул Мирону солдату, сидевшему за рулем. Фургон остановился. Слава вырвал локоть из руки Мирона и выскочил из фургона на землю. Мирон подался следом, и Слава резко сказал: — Сиди! Не ходи за мной! — Это опять твоя тварь? — Заткнись и просто сиди на месте, — прорычал Слава, глядя на него в таком бешенстве, словно и сам был одержим. Мирон слегка подался назад и примирительно поднял руки. Слава рванул на обочину, к лесу — и остановился на его краю, как вкопанный. Мирон видел жилы, вздувшиеся на его затылке под неровной линией темных волос — как будто он тащил страшную тяжесть в гору. И тут Мирону вспомнилось, что после того, как Слава изгнал духа из Фаллена, он тоже вел себя странно. Не так буйно, но молчал всю дорогу обратно к лагерю, взял деньги и тут же ушел, как будто торопился куда-то. И при первой возможности свернул с шоссе в лес, подманивая свою тварь, нарочно предлагая ей подойти поближе… Мирон спрыгнул из фургона наземь. Подошел к Славе и остановился в трех шагах за его спиной. — Слава. Тот не ответил и не оглянулся. — Славик, не надо. Прошу тебя. Пойдем, надо ехать. Слава что-то сдавленное прошептал — кажется, «оставь» или «отстань». Мирон оглянулся на остановившиеся машины: из внедорожника выглядывал озабоченный Мамай, парни, сидящие в грузовике, таращились на Славу во все глаза. Диляра сидела на пассажирском сидении рядом с Мамаем и смотрела в противоположную сторону, словно и знать не хотела, что там опять стряслось. Мирон сделал еще один шаг вперед. Осторожно, очень бережно накрыл Славины плечи сзади руками. Они были твердые, как у мраморной статуи, и Мирон сжал их, пытаясь вернуть Славу в реальный мир. — Тот первосвященник в Гимеде, он может донести на тебя инквизиции. Они снарядят погоню. Нужно как можно скорее ехать дальше. — Ее все еще нет, — прошептал Слава. — Почему ее нет? Когда я говорю с духом, с любым духом, она всегда это слышит. — Может, она сейчас слишком далеко, чтобы… — Ты дебил, что ли?! Какое нахуй «далеко»?! Я тебе говорил, что она мертва! Ты ее убил! — круто развернувшись, заорал Слава ему в лицо. Запавшие щеки пылали, взгляд был страшным. Глаза потемнели до сумеречной синевы. Мирон тоскливо подумал, что все было гораздо проще, когда можно было просто стукнуть Славу по голове и закинуть в фургон связанным. Но сейчас это уже не сработает. — Она вернется, — сказал Мирон, сам не понимая, какого хера такое обещание может прозвучать утешительно — однако именно так оно и прозвучало. — Вернется, вот увидишь. Не мог я ее настолько сильно шарахнуть, чтобы убить навсегда. Нет у меня таких способностей. Ты меня переоцениваешь. Он неловко усмехнулся. Слава какое-то время продолжал смотреть ему в лицо. Потом в его глазах мелькнула растерянность. Он обмяк, дикое напряжение стало уходить из его мышц. — Прости. Прости, я… не знаю, что на меня нашло. — Я зато знаю, — проворчал Мирон, обнимая его за плечи и подталкивая к фургону. — Едем. Они ехали до самой ночи, не останавливаясь на привал, и Слава сидел тихо, только смотрел в окно в какой-то тусклой, потусторонней тоске. Когда стемнело, Мирон приказал свернуть на грунтовую дорогу, уводившую с шоссе, а затем распорядился вставать на ночлег. Слава лег на койке в фургоне, не раздеваясь, его била дрожь. Мирон лег с ним рядом, обнял со спины, поцеловал в затылок. Слава вздрогнул всем телом и вжался в него сильнее. — Все пройдет, — прошептал Мирон ему в волосы. — Я здесь. — Она может прийти ночью, — также шепотом сказал Слава. — Разбуди меня, если придет. Как будто ребенок, который ждет-не дождется отлучившуюся мать. Мирон провел ладонью по его взъерошенным волосам и сказал: — Разбужу. Обещаю. Слава забылся тяжелым беспокойным сном. Мирон дождался, пока его дыхание немного выровняется, осторожно сполз с койки и пошел отдавать распоряжения своим — нужно было выставить на ночь тройной дозор, на случай, если из Гимеда все же будет погоня. Но погони не было. Тогда еще не было. Ночь прошла спокойно, и никто не потревожил Славу — ни псы инквизиции, ни его проклятая тварь. Они ехали еще три дня, прежде чем Мирон решил, что опасность миновала. Он старался не думать про сорвавшуюся возможность вступить в регулярную армию Гимеда. Иначе чувствовал, что начинает злиться на Славу. Хотя Слава не виноват… а, блядь, нет, виноват. Если бы его не было с ними на поминальной церемонии, все прошло бы как по маслу. Мирон со своими Голубями отстоял бы в почетном карауле у гроба, девку похоронили бы живьем, Хайд возобновил бы войну с ее отцом, и все было бы заебись. Но Слава все это разрушил. Он спас Анне жизнь, и, может быть, душу. А у Мирона отобрал долгожданный шанс. Невозможно было не злиться на Славу. И невозможно было смотреть. как он мучается, мечется, прислушивается к самому себе и к миру вокруг — и все без толку. Мирон злился на него, жалел его, и на фоне всего этого не мог отделаться от смутного благоговения, смешанного с иррациональной тревогой — как всегда, когда Слава слишком сближался с астральным миром и слишком отдалялся от реального. Мирон его по-прежнему не понимал. И от этой непостижимости его к Славе тянуло еще сильнее. В конце концов он решил пересидеть где-нибудь неделю-другую, пока не сойдет снег, а потом поискать работу для отряда подальше отсюда. Хайд ведь не дурак, ему нет резона поддерживать гимедского первосвященника в инквизиторском рвении, направленном против Славы, потому что это бросит тень и на его невесту — точнее, наверное, уже жену. Судя по тому, что им все же дали уйти, Мирон был в своих предположениях прав. Надо просто забыть про эту историю и двигаться дальше, как он всегда поступал. У них было мало бензина и консервов — не успели подготовиться к спешному отъезду, хотя минимальный необходимый запас топлива и провизии Мирон всегда держал наготове. Но запасы требовалось пополнить как можно скорее, и они завернули в поселок, центром и сердцем которого была заправка, единственная на много километров в округе. Она служила центром притяжения для нескольких пересекающихся в этом месте дорог, и проезжих в поселке всегда было много, а единственная гостиница забита до отказа. Так что, подобно многим другим, Злые Голуби поставили палатки в поле на окраине, а Мирон отправился в сам поселок договариваться о закупках. Он бывал тут раньше и неплохо знал местного заправилу — хитрого мужика с многозначительным погонялом Похоронил. Он был владельцем заправки, гостиницы, кабака и продовольственного склада, то есть фактически держал в своих руках всю жизнь поселка. Мирон вручил ему бутылку своего лучшего бренди и попросил устроить все необходимые Мирону сделки как можно быстрее. Похоронил пообещал помочь, и подарок принял, тут же спрятав в ящике стола в своем кабинете, где они с Мироном проводили переговоры. Но взгляд, который он при этом на Мирона бросил, почему-то был довольно неприятным. — Сколько мы знакомы, Окси? — внезапно спросил он. — Года три? — Около того. Я здесь у тебя набирал первых ребят в свой отряд. — А я тебе, помнится, в этом помог. Посоветовал толковых. — Да, в частности, Яна и Охру. Я до сих пор тебе за них благодарен. — Твой бренди — лучший, какой мне приходилось пить. Где ты только его берешь? — Если скажу, мои взятки резко упадут в цене, — Мирон усмехнулся, но странные взгляды Похоронила и неуместная ностальгия его сильно насторожили. — Пох, в чем дело? У тебя какие-то вопросы ко мне? Похоронил побарабанил пальцами по столу. — Я тут слыхал кое-что. Сам понимаешь, местечко у нас тут оживленное, людей бывает много со всех сторон света. Разное говорят. — Например? — Например, что в твоем отряде завелся шаман. Настоящий шаман, а не один из тех шарлатанов, что только бабки тянут из лохов. — Допустим, — осторожно сказал Мирон. — А еще говорят, будто пару дней назад в Гимеде какой-то шаман оживил мертвеца. И вся заваруха там произошла именно из-за этого. — Какая заваруха? — А ты не слышал? — Нет, мы уже пару недель на колесах. Мирон старался говорить ровно и не слишком любопытствовать, как будто его это совершенно не касалось. Похоронил пытливо смотрел на него. — Ты разве не в Гимеде провел зиму? — Нет. В Маградасе. Там теплее и жилье дешевле. И бордели лучше. — И уехал оттуда неделю назад? До заварухи в Гимеде? — Да больше уже, чем неделю. Так что там стряслось? Может, работа для моих ребят найдется? Похоронил выгнул уголок рта. Он был умным мужиком. Слишком умным. — Возмо-ожно, — протянул он. — У Хайда, гимедского феодала, умерла невеста. Он нашел шамана, который ее воскресил прямо у ворот погоста. Поначалу, конечно, радости было полные штаны, свадьбу опять стали готовить. Вот только гимедским представителям Святого Престола все это не сильно понравилось. Первосвященник на следующий день выступил в соборе с проповедью, мол, этот шаман был никакой не шаман, а некромант. Всем известно, что шаманы только говорят с духами, а мертвых не оживляют. Значит, тут имеет место не невинное деревенское колдовство, а самая настоящая ересь. — И что, шамана поймали? — с любопытством спросил Мирон. — Нет. Он исчез из города сразу после того, как воскресил ту девицу. Но первосвященник все никак не успокаивался. Стал подзуживать народ. А потом вообще заявил, что и девица воскрешенная — не человек уже, а нежить. И что если Хайд женится на нежити, то на Гимед падет анафема. Это уж, сам понимаешь, вообще никому не понравилось. Народ повалил к резиденции феодала. Стал требовать выслать его восставшую из гроба невестушку нахрен, а лучше бы вообще сжечь, от греха подальше. Но Хайд уперся. Приказал гарнизону стрелять по толпе. — Блядь, — сказал Мирон. — Да… Хорошо постреляли, человек сто полегло. Только зря это он. Народ еще больше озлобился. Тем более что первосвященник был на их стороне. Сказал, что Хайд продал душу демонам и спелся с некромантами, что Святой Престол этого не потерпит. В общем, поднялось восстание. И Хайд проиграл. Его гарнизон вырезали, резиденцию взяли штурмом. Сам он с остатками своих людей успел удрать из города, но девку свою бросил в особняке, и толпа ее схватила. — И что с ней сделали? — спросил Мирон, заранее зная ответ. — А что могут верующие во главе со священником сделать с нежитью? Сожгли на костре. Мирон демонстративно присвистнул. История действительно звучала почти фантастически — не настолько, чтобы в нее не поверить, но все же… Некроманты появлялись время от времени то тут, то там, а к черной магии, играющей с жизнью и смертью, Святой Престол относился куда менее снисходительно, чем к шаманам. Возможно, потому, что, по мнению Понтифика и его прихвостней, только Святой Престол имеет право распоряжаться жизнью и смертью других людей. Конкуренции в этом они не терпели, и любой, кого заподозрили в некромантии, автоматически объявлялся еретиком. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. И Мирон ведь знал, что так будет. Поэтому и удрал из Гимеда так поспешно. Вот только ситуация зашла гораздо дальше, чем он мог предположить при самом худшем раскладе. — Так что теперь, в Гимеде безвластие? — Не совсем. Первосвященник Корнелиус временно возглавил город. А на некроманта объявили облаву. Обещают солидную награду тому, кто его притащит в Гимед, живым или мертвым. Лучше, конечно, живым, потому что и нежить, и тот, кто породил нежить — оба должны сгинуть в очистительном огне, чтобы Святой Престол счел инцидент исчерпанным. — И большая награда? — поинтересовался Мирон. Похоронил смотрел на него какое-то время. Потом проговорил довольно мягко: — У тебя столько нет, Мирон Янович. Легко не откупишься. Притворяться дальше было бессмысленно. Мирон неторопливо положил ладонь на пистолет в кобуре. — Выстрелишь — мои люди тебя отсюда живым не выпустят, — спокойно сказал Похоронил. — Знаю, — так же спокойно ответил Мирон. — Но тебе уже будет все равно. Так что предлагаю все-таки договориться. — Договоримся, Мирон Янович, обязательно. А иначе я бы не вел с тобой разговоры, а приказал бы моим парням расстрелять твой кортеж еще на подъездах к моему поселку. А там бы уж по головам посмотрели, которая из них принадлежит твоему некроманту. Мирон не стал говорить, что Слава не некромант: это не имело значения. Как и Мирон, Похоронил не питал ни малейшего пиетета к Святому Престолу, не стремился перед ним выслужиться и думал прежде и больше всего о деньгах. И это давало Мирону шанс. — Так сколько, Пох? — Ну, с учетом нашей старой дружбы… Мне всегда нравился твой фургон. Настоящий дом на колесах. Виды он, конечно, видал, но ведь старый конь бороды не портит, даже железный. Таких фургонов после Второго Апокалипсиса уже и не встретишь. Мирон скрипнул зубами. — А еще ты мне скажешь, где берешь такой охуенный бренди, — улыбнувшись, добавил Пох. — Имя твоего поставщика, где его найти, сколько ты ему платишь. И считай, мы в расчете, езжай со своим мальчишкой с богом на все четыре стороны. — Ты когда-то нанял меня отомстить ублюдкам, которые изнасиловали твою жену, Пох. И я это сделал, потому что у тебя самого были руки коротки. — Сделал. А я тебе за это заплатил. — Далеко не рыночную цену. — Да, мы много раз оказывали друг другу услуги далеко не по рыночной цене, Мирон Янович. Именно потому я так ценю нашу дружбу. Жену, кстати, я через год сам пристрелил, та еще блядь оказалась. Теперь у меня новая, и уж эту я держу на коротком поводке. Ты своего мальчика тоже на коротком поводке держи, а то мало ли… Мало ли что, Мирон. Мирон поднялся; не было смысла продолжать этот разговор. Даже если он сумеет убить Поха и прорваться наружу живым, это привлечет слишком много внимания, и кто-то обязательно их узнает. Чудо, что этого до сих пор не произошло. Похоронил тоже поднялся и протянул Мирону руку. Пришлось ее пожать. Они ведь заключили сделку, пусть и на блядских для Мирона условиях. «Я тебе это припомню», — подумал он, глядя в глаза Похоронила. И знал, что тот услышал обещание. * * * Славе Мирон ничего не сказал, как и остальным. В сущности, его планы не изменились: залезть поглубже и отсидеться, пока рвение гимедцев не поутихнет. Хотя времени это могло занять больше, чем Мирон изначально рассчитывал. То, что фургон им пришлось оставить, Мирон объяснил необходимостью ремонта. Хотя Ян, отвечавший за техническое состояние их автопарка, прекрасно знал, что никакого срочного ремонта не требуется, и посмотрел на Мирона очень странно. Поэтому с ним Мирон все же кратко поговорил, перед тем, как они вместе со Славой сели во внедорожник (Диляре с Мамаем пришлось пересесть в грузовик к остальным солдатам). — Ян, у меня не было выбора. Я позже расскажу, что произошло. Потом достанем другую машину. Не говори пока ничего парням. — Понял, — сухо отозвался Ян. Прошло еще несколько дней, прежде чем они нашли подходящее место для длительной стоянки. В поле у леса стоял большой заброшенный амбар с крепкой крышей, которая могла защитить от дождя и ветра. Амбар вместил всех, хоть им и пришлось потесниться. Пока солдаты раскладывали пожитки, Слава отошел от амбара в сторону и стал смотреть на лес. Он делал теперь так каждый раз при любой остановке — как будто и правда был диким зверем, которого увезли из родной чащи, и его по-прежнему зовет домой неведомая первобытная сила. И самое лучшее, самое правильное, что для него можно сделать — это просто отпустить туда, куда его так тянет. Но разве Мирон мог это допустить? Нет. Слишком много угроз собралось вокруг Славы, и слишком много Мирон все еще надеялся от него получить. Слава подошел к машинам, вытащил из багажника свой заплечный мешок, который редко теперь надевал — его вещи лежали в общей куче с вещами остальных. — Я сейчас уйду, Мирон, — сказал он, и прежде, чем Мирон успел сказать хоть слово, добавил: — Ненадолго. К ночи вернусь. Сбегать не буду, обещаю. — Там инквизиция, — выдохнул Мирон — скрывать это дальше стало просто опасно. — Они тебя ищут, блядь, они по пятам за нами идут от самого Гимеда! Я только вот сейчас узнал в поселке. — Ты поэтому оставил там фургон? Откупился? Мирон кивнул. Слава закусил губу. — Может, и не стоило… Ладно, потом про это поговорим. Я понял насчет инквизиции. Но ведь здесь их нет? Раз ты решил тут осесть. — Вроде бы нет, — неохотно признал Мирон. — Значит, можешь меня отпустить пройтись на пару часов. Я вернусь, обещаю. — Это опять твоя тварь? — Нет, — сказал Слава. — Другое. Просто так нужно. Позже, думая о его словах и о том, чем все закончилось, Мирон пытался понять, солгал ему Слава или нет. Пытался — и не мог. Не то чтобы это имело критическое значение, но Мирону было бы спокойнее пережить все, что произошло потом, если бы он по крайней мере знал, что Слава не пытался снова ему соврать. Потому что тогда все просто лишилось бы смысла. — Не ходи за мной. Если пойдешь, клянусь, я больше никогда в жизни не буду с тобой ебаться. И вообще уйду. И ты больше силой меня не удержишь. На это можно было многое возразить, но Мирон не стал. Молча кивнул, и в знак того, что принимает ультиматум, отвернулся от Славы и пошел в амбар — следить, как идет обустройство временного пристанища для Злых Голубей. Но едва переступив порог амбара, он сгреб за плечо копошащегося у входа Мамая и процедил: — Выйдем. Когда они оказались снаружи, Слава уже отдалился шагов на пятьдесят. Еще минута — и исчезнет в чаще. — Иди за ним. Только тихо, чтобы он не заметил. Увидишь что-то подозрительное — пулей назад ко мне. Но близко не подходи. Это может быть опасно для тебя, а ему ты все равно не поможешь. — Понял, — ответил Мамай, так же, как Ян раньше. Мирону повезло с ними. Они были верными, умелыми, беззаветно преданными ему — до такой степени, что он манипулировал ими, как куклами. Это было несправедливо, но Мирон оправдывал себя тем, что, когда достигнет своей конечной цели, каждый из тех, кто преданно шел с ним рядом, получит по заслугам — и никто не уйдет обиженным. Он не особо волновался первые два часа. Что бы ни задумал Слава, вряд ли это займет мало времени. Мирон старался быть терпеливым, старался верить ему («немного доверия» в последние недели постепенно превращалось во «все больше доверия с каждым днем»). А еще Мирон верил Мамаю. Он присмотрит за Славой, и если что-то пойдет не так, даст Мирону знать. Так он себя успокаивал, даже когда проклюнулись первые ростки тревоги. И еще какое-то время после этого. Когда Мирон уже решил, что придется рискнуть и нарушить Славин ультиматум, все-таки отправившись за ним в лес, вдалеке наконец послышались шаги. Тяжелые, торопливые. Мирон мгновенно понял, что они не сулят ничего хорошего. Мамай вышел из леса, и Мирон быстро зашагал ему навстречу, еле сдерживаясь, чтобы сразу не перейти на бег. — Что такое? Где Слава? — Прости, — хрипло, с частой одышкой ответил Мамай — и Мирон понял, что по меньшей мере последние полчаса он бежал со всех ног. — Их было слишком много. — Кого — их?! — Тех людей. Человек пятнадцать, все вооружены. Я не мог ничего сделать, мне бы там сразу башку прострелили, и я бы не смог даже сообщить тебе… — Они его забрали, да? Славу, — сказал Мирон ничего не выражающим голосом. — Инквизиция? — Нет, не похоже. Просто какая-то банда. Возможно, охотники за головами. Я следил за Славой, как ты и сказал. Он в лес отошел метров на пятьсот. Потом встал и заладил свою тараторку. И тут они появились, с противоположной от меня стороны. Тоже, наверное, его выслеживали. Наверное, прямо от нашего лагеря, тут нападать не стали, потому что нас больше. Дождались, пока он один окажется. — Он был в защитном круге? В белом веревочном кольце? — Нет… не помню. Вроде нет. Они на него набросили сеть. Когда он упал, навалились толпой, стали бить по голове, пока не вырубили. И утащили. Я там лежал мордой в кустах и смотрел. Хотел сперва сразу к тебе, как ты сказал. А потом понял, что надо проследить, в каком направлении они поедут. — И в каком? К Гимеду? — Ага. К Гимеду. Блядь, подумал Мирон. Блядь, блядь. Похоронил все-таки их сдал? Вполне возможно. Но тогда бы, наверное, их настигли еще раньше, на дороге. Ладно, не важно, с этим можно разобраться потом. Когда Мирон исправит свой ебаный прокол. Да, свой, потому что он совсем ебанулся, раз отпустил Славу одного в лес. Отпустил одного вообще куда бы то ни было, позволил себе спустить с него глаза хоть ненадолго. Со Славой так нельзя, понял ведь это уже давно. Но расслабился. Доверился ему. Почему-то решил, что Слава может сам себя защитить. Ведь дожил же как-то до двадцати трех лет… На самом деле, очень большой вопрос — как, нахуй, ему это удалось вообще. Мирон злоупотреблял терпением и доверием своих людей слишком долго. Поэтому на сей раз просто собрал их всех, и когда они выстроились перед ним в шеренгу — всегда бодрые, всегда готовые выполнить любой приказ, — Мирон оглядел их всех, от Яна до самого зеленого новичка, и сказал: — Я должен вам кое-что сказать, парни. Вам это не понравится. Но вы годами верили мне. Поверьте сейчас еще раз. Он на секунду умолк. Набрал воздуху в грудь — и начал то, что следовало рассказать им давным-давно. Когда он замолчал, ему ответила тишина. Только оглушительно орали грачи высоко над лесом. И как ни было тяжело Мирону сказать это вслух, он все-таки закончил, глядя в ясное весеннее небо: — Я никогда вас ни о чем не просил. Но прошу сейчас. Сделайте это не для отряда, не друг для друга. Сделайте для меня. Он мне нужен.