Шаман императора

Мирон больше всего боялся, что в Гимеде над Славой учинят самосуд. Они гнали на всей скорости, но у охотников за головами, схвативших «гимедского некроманта», тоже были отличные тачки, и они безнадежно оторвались от преследователей. Тут-то и пришло время порадоваться, что всю эту безумную охоту затеял именно первосвященник Святого Престола, а не какой-нибудь не в меру рьяный правоверный феодал. Феодал мог бросить Славу толпе, но Святой Престол обязательно решит устроить показательный суд. А это значит, что у них есть время — день или два, пока не вынесут приговор. Каким будет этот приговор, сомневаться не приходилось. Если бы Мирон верил в бога, то молился бы, чтобы Славе хватило ума сразу же признаться во всех приписываемых ему преступлениях. Из него все равно выбьют признание пытками, упрямство ничего не даст и только ухудшит и без того хуевое положение. Он послал в Гимед лазутчика и выяснил, что шамана заключили в тюрьму, а суд инквизиции в лице гимедского первосвященника Корнелиуса назначен на послезавтра. Мирон бы сказал, что это прекрасно, если бы во всем этом дерьме могло быть хоть что-то прекрасное. Сбежавший Хайд увел с собой весь гарнизон, и теперь охрану города составляло ополчение, спешно набранное из горожан, которые больше других буйствовали во время бунта, но по сути дела толком не умели драться. Первосвященник Корнелиус послал просьбу Понтифику о предоставлении войск инквизиции для наведения порядка в городе. Но Мирон знал, как делаются такие вещи — если нет риска распространения ереси, Понтифик отзовется на просьбу в лучшем случае через месяц. Частное дело небольшого города, брошенного феодалом, никого особо не заинтересует. Кстати, будет странно, если враг Хайда, чью дочь гимедцы сожгли на костре, не воспользуется случаем, чтобы захватить город — но, возможно, он просто не хочет связываться со Святым Престолом. Мирону с ним связываться тоже совершенно не хотелось, но разве ебаный Слава оставил ему выбор? Если бы он не ушел в лес, ничего бы не случилось. Злые Голуби защищали бы его до последней капли крови. Но он свалил, и теперь им всем приходится расхлебывать последствия. Через три дня на рыночной площади Гимеда собралась огромная толпа. Мирон и его люди тоже стояли в этой толпе: они проникли в город по одному — кто-то пробрался ночью через стены, кто-то просто прошел днем через открытые ворота. Мирон с трудом протолкался к первым рядам, напор которых сдерживали ополченцы с ружьями. Внутри широкого кольца, образованного толпой, был сложен костер. Небольшой, даже неприметный — постамент под него устраивать не стали, просто использовали позорный столб, к которому обычно приковывали преступников для гражданской казни. Стол почернел и обуглился: несколько дней назад здесь сгорела несчастная Анна, и казалось, что смрад горелой плоти все еще витает в воздухе над площадью. Столб обложили поленьями и соломой, рядом стоял палач, деловито поливающий костер керосином, чтобы лучше горело. Суд состоялся вчера, без присутствия обвиняемого, и целиком состоял из зачитывания приговора. Никаких показаний свидетелей, а тем более возможности защититься: инквизиция всегда проводит расследования в закрытом режиме и затем оглашает свое решение, неизменно одно и то же. Виновен в ереси — значит, сжечь. Ждали долго. Толпа гудела. Наконец загрохотали машины: тюремный грузовик с решетками на единственном крошечном окошке и личная бронемашина первосвященника. Корнелиус вышел к своей пастве неспешно и чинно, придерживая полы рясы, сметающие с земли залитую керосином солому. Затем распахнули створки тюремного грузовика, и у Мирона сердце подскочило к горлу. Первое, о чем он подумал, увидев Славу: слава Богу, его не пытали. Хотя было смешно благодарить Бога, во имя которого все это и происходит. Слава выглядел бледным и измученным, страшно напуганным и как будто оцепеневшим, не верящим в происходящее. Но когда его выволокли наружу и толкнули в спину, он пошел сам. На руках и ногах у него были цепи, во рту торчал кляп — как и Злые Голуби поначалу, добрые гимедцы побоялись, как бы шаман своей трескотней не навел на них порчу. Слава смотрел в землю и вздрагивал, когда его толкали в спину. Когда его провели совсем близко, метрах в пяти от Мирона, стал виден желтеющий синяк на скуле — наверное, его били, когда схватили, но потом он покорно сотрудничал со следствием и заслужил этим сносное обращение. Умный мальчик. Сцепив зубы до ломоты в челюстях, Мирон смотрел, как Славу подводят к столбу. У самого костра он уперся, в страхе оглянулся на своих конвоиров, что-то попытался сказать, но кляп затолкали достаточно глубоко, и наружу вырвался только панический стон. Мирон протолкнулся еще вперед — в этой части толпы это было непросто, люди стояли плечом к плечу сплошной стеной. Многие сажали детей на плечи, чтобы им было лучше видно, как во имя Господне станут жечь человека, спасшего невинную девушку от погребения заживо. Славе перекинули поперек груди еще одну цепь, притягивая к столбу. Он засучил ногами и шумно всхлипнул, зажмурился, вздернул к небу мокрое от слез лицо. Первосвященник, чинно сложив толстые руки на объемном пузе, строго и даже осуждающе наблюдал за Славиными бессильными метаниями, как будто этот жалкий, тщетный протест еще больше усугублял вину осужденного. Мирон сунул руку в карман. Он стоял уже по втором ряду, и через плечо стоящего впереди человека видел тупые морды ополченцев, стоящих в оцеплении. Мирон вытащил пистолет, просунул его под локоть стоящего впереди и выстрелил ополченцу в живот. От грохота выстрела толпа качнулась так, что чуть не раздавила Мирона. А потом схлынула в стороны от него. Теперь была на счету каждая секунда. Мирон бросился вперед, перескочив через рухнувший труп убитого горожанина, оказался прямо возле костра и вскинул левую руку над головой. — Всем стоять! Никому не двигаться, мрази! Десяток ружей тут же уставились ему в грудь, спину, затылок. Прошла секунда, две… Мирон нажал кнопку детонатора, который держал в левой руке. Чудовищный взрыв прогремел прямо за спиной первосвященника Корнелиуса — внутри здания ратуши. Воздух заволокло дымом и пылью, сверху посыпались обломки камней и черепицы. Кто-то выстрелил из ружья, пуля просвистела у Мирона над ухом, и он закричал, перекрывая поднявшийся ор: — Всем лечь на землю! Его внезапное появление, выстрел, взрыв, порожденная всем этим паника, а еще — убийственная уверенность в голосе сделали свое дело. Толпа всколыхнулась и стала оседать: люди ложились ничком, боязливо поглядывая снизу вверх. Вооруженные ополченцы все еще держали Мирона на мушке, и он нажал кнопку на детонаторе второй раз. Другой взрыв, такой же мощный, сорвал крышу с дома напротив ратуши. Часть стены обрушилась прямо на толпу, послышались крики и стоны тех, кого зашибло падающими камнями. — Всем. Лечь. На землю, — отчеканил Мирон. — В третий раз повторять не стану. Ополченцы — не вышколенные солдаты, и у них не было командира, которому они преданы всей душой. У них не было даже веры, только мракобесие, предрассудки, массовый психоз и жажда крови. Они побросали оружие — все, кроме одного мужчины, который колебался, перехватив свое ружье за ствол. Мирон разрешил его колебания, выстрелив из пистолета ему в голову. Прошло не больше минуты с тех пор, как он вышел из толпы к костру. Теперь над площадью стоял дым, стелющийся поверх кашляющих, причитающих, напуганных людей. Но все равно вряд ли хоть вполовину таких напуганных, как Слава. Мирон наконец-то повернулся к нему. И улыбнулся, поймав его сверкающий взгляд. Правда, всего на секунду. — Жители города Гимеда! — сказал Мирон, высоко подняв детонатор над головой. — Ваш город заминирован. По всем районам разложены десятки динамитных закладок. Они активизируются этим детонатором. Я могу взрывать эти бомбы по одной, а могу все одновременно. Вот так… Он нажал на кнопку в центре детонатора. В толпе страшно закричала какая-то женщина, несколько панических голосов к ней присоединились. Сюда пришли многие, но не все, у большинства дома остались семьи и дети. Но ничего не произошло. Палец Мирона продолжал вдавливать кнопку. — Если сейчас кто-нибудь в меня выстрелит, мой палец разожмется, и двадцать домов по всему Гимеду взлетят на воздух. Это понятно? — Кто вы такой? — раздался дрожащий голос первосвященника Корнелиуса у Мирона за спиной. — Чего вы хотите? Мирон оглянулся на него. Усмехнулся. И понял по его взгляду, что тот наконец узнал наемника, который участвовал в похоронной процессии и утащил оттуда проклятого «некроманта». — Правосудия, — ответил Мирон. — Как и всякий порядочный человек, в том числе в этом городе, я хочу всего лишь правосудия. Он пронзительно свистнул. Несколько его парней выскочили из толпы, бросились к костру и освободили Славу. Точнее, отковали его от столба и вытащили изо рта кляп — цепи были без замков, запаянные намертво, снять их мог только кузнец. — Ты как? — вполголоса спросил Мирон, когда Славу подвели к нему. — Ноги не держат, — слабо ответил тот. — И, кажется, сейчас блевану. — Терпи. — Мирон, я… Мирон махнул пистолетом, указывая на бронемашину первосвященника. — Потом, Слава. Иди. Славу усадили в машину — очень хорошо, что она бронированная, лучше Славе не рисковать, мало ли, какой «герой» выищется в толпе. Мирон обвел всех еще раз тяжелым взглядом. Потом опять качнул пистолетом, приглашая первосвященника Корнелиуса подойти ближе. — Сюда, святой отец. Нам есть, о чем поговорить. Священник сглотнул. — Вы тоже еретик. Пособник этого некроманта. Святой Престол… — Святой Престол и меня бы сжег с удовольствием, не сомневаюсь, — кивнул Мирон. — Но вопрос сейчас в другом. Этот город, святой отец, все его жители и лично вы — с этой минуты мои заложники. Пока я не разберусь с этим делом, всем лучше быть паиньками. Тогда больше никто не умрет. Или почти никто. Он оглянулся на палача, заливавшего солому керосином. Без сомнения, именно он должен был через пару минут чиркнуть спичкой. Мирон, ни слова не сказав, выстрелил ему в грудь. Палач рухнул лицом в вонючую мокрую солому. — Что вы творите! — воскликнул Корнелиус. — Это беззаконие! — Ну, с такими законами только на беззаконие вся надежда. Спокойно, святой отец. Я лишь проведу небольшую уборку. А потом мы сядем и поговорим, как цивилизованные люди. Он огляделся еще раз. Теперь все молчали — и дрожали, не смея поднять глаза на человека, за пару минут превративший заурядную казнь в непредсказуемую бойню. Мирон вдруг подумал, что их страх, их робость и растерянность ему приятны. Так вам, мрази. — Шамана сюда привезла банда охотников за головами. Они здесь? Никто ему не ответил. Мирон нахмурился. Шагнул вперед и приставил пистолетное дуло к потному лбу первосвященника. — Богобоязненные жители Гимеда, спрашиваю вас второй и последний раз, прежде чем снести башку вашему духовному отцу: они здесь? — Да! — завопил кто-то из толпы. — Вот они, вот! Даже лежа, люди умудрились ползком податься в сторону от тех, на кого указал доносчик. Мирон увидел на образовавшемся островке полдюжины человек, все — лицом в земле. Мирон убрал пистолет от лба священника, шагнул вперед. — Кто у вас главный? Молчание. Мирон не стал больше повторять, и так слишком цацкается с этим отребьем. Он вытянул руку и спустил курок наугад, в голову одного из тех шести. Кровь и мозги брызнули на грязную мостовую. — Он, — прогудел кто-то их оставшихся, тыча пальцем в бок лежащего рядом. — Вот он главный. Мирон опять свистнул своим. Еще несколько его парней — он нарочно не вызывал их всех сразу, создавая иллюзию многочисленности, — подскочили к охотникам, схватили их главаря и вздернули на ноги. Мирон внимательно посмотрел в мосластое квадратное лицо. Судя по глазам этого парня, Слава был далеко не первым человеком, которого он похитил, чтобы продать в загребущие лапы Святого Престола. Не первым, но наверняка последним. — Жить хочешь? — поинтересовался Мирон. Охотник дернул углом рта. — Ты все равно меня пристрелишь, сука, — просипел он. — Ну, валяй. — Могу пристрелить. А могу поставить вот к этому самому столбу. Керосин нынче в цене, так чего добру зря пропадать? Мужик метнулся взглядом к столбу, потом опять к Мирону. Промолчал, но на толстой шее дернулся кадык. — Я всего лишь хочу знать, кто сдал тебе моего шамана. От кого ты узнал, где он, кто помог тебе его выследить. Ответишь — получишь легкую смерть. Главарь охотников перекатил желваки по скулам и сплюнул в пыль у ног Мирона. — Иди в жопу. Мирон пожал плечами и кивнул своим. Мужика скрутили и поволокли к столбу. Мирон поворошил солому носком сапога. Мамай достал из кармана спички. — Стойте! — заорал охотник, поняв, что они не шутят. — Да ну нахуй! Стойте, говорю! Она была ваша! Ваша, суки! — Наша? — переспросил Мирон, уже поняв, о ком он говорит. Но не хотелось верить. Блядь, как же не хотелось… Охотник дернул головой, подбородком указывая в ту сторону, где недалеко от первосвященника Корнелиуса и его свиты, держа их под прицелом ружья, стояла Диляра. — Твоя же шлюха его и сдала, — прохрипел охотник. — Ее и ставь к столбу, уебок. А от меня и моих людей отъебись. Мы просто выполняли заказ, так же, как делаешь ты сам и твои шавки. Будто ты хоть чем-то меня лучше. Мирон его уже не слушал. Он смотрел на Диляру. Она покачала головой. Не в попытке отрицать свою вину — просто как будто просила Мирона не делать чего-то… не делать это при всех. Она ведь знала, что Мирон не бросит Славу. Что придет сюда за ним. И узнает, кто это сделал. На что она рассчитывала? Под тяжелым, словно могильная плита, взглядом Мирона Диляра медленно, как во сне, протянула свое ружье стоящему с ней рядом Микси. И заложила руки за спину. Только голову так и не опустила. Смотрела Мирону в глаза. Он с трудом оторвал взгляд от ее лица. Повернулся снова к охотнику. — Говоришь, выполняешь заказы, и только? А у меня заказ примешь? — Чего? — Я беру в свои руки этот город. У меня есть люди, но мне нужно еще. Эй, все слышали? — повысив голос, сказал Мирон. — Мне нужны еще люди! Те, кто сейчас присоединятся ко мне, получат амнистию, независимо от их роли в этом деле. — Но Хайд… — начал кто-то из толпы, и Мирон перебил: — Хайда больше нет. Забудьте о нем. Теперь есть Оксимирон. Если хотите сохранить свои дома и жизни, просто подчинитесь. И больше никто не умрет. — Но по какому праву!.. — пискнул первосвященник. Мирон нагнулся, поднял с земли тряпку, которой использовали в качестве кляпа для Славы, и бесцеремонно затолкал ее в рот первосвященника Корнелиуса, глядя в его выпученные, налитые кровью глаза. Первосвященник глухо охнул и переступил с ноги на ногу. Прислужники подхватили его с двух сторон, пялясь на Мирона, как на дьявола во плоти. Да он для них наверняка и был дьяволом. Не стоило им отнимать у него то, что он считает своим. — Завтра состоится суд над теми, кто учинил в этом городе расправу над невинными, — отчеканил Мирон. — Повторяю, что всем, кто перейдет на мою сторону, гарантировано помилование. Те, кто невиновны, но захотят присоединиться, тоже могут прийти — я прикажу разминировать ваши дома. И не забывайте, — он снова поднял над головой руку с вжатым в кнопку пальцем, — что теперь этот город в моих руках. Больше никто ему не возразил. Мирон сел в бронемашину на заднее сидение рядом со Славой, и они поехали. * * * Одно из отличий вольного наемнического отряда от инквизиции — в том, что наемники не пытаются скрывать свои грязные дела, а, наоборот, стремятся заработать ими как можно больше славы. Репутация и известность отряда — это их хлеб. То же верно и для того, кто этот отряд возглавляет. Мирон со странным, непонятным удовлетворением думал, что в каком-то смысле город Гимед все-таки дал ему то, что обещал: новый статус, новые возможности. Новую силу. Так что по итогу на Славу за все его взбрыки не следовало злиться, а стоило быть ему благодарным. Следуя принципу «никаких тайн от добрых жителей славного города», Мирон решил устроить судилище на той самой рыночной площади, где захватил над городом власть. Почерневший столб спилили, и за ночь на его месте возвели круглый помост. В центре помоста поставили большое кресло, вроде трона, которое обнаружилось в приемном зале резиденции феодала. Несколько кресел поменьше расставили вокруг трона для свиты, в которую вошли Слава, Ян, Мамай и еще несколько из Злых Голубей. Вокруг кресел нарисовали белой краской защитный круг — довольно бессмысленное, но тоже эффектное действие, призванное повысить значимость Славы в глазах тех горожан, кого недостаточно убедила история с «некромантией». Слава, увидев этот защитный круг, нахмурился, но ничего не сказал. Он вообще упорно отмалчивался с тех пор, как с него наконец сняли цепи, и Мирону пришлось попросить его пойти на суд, причем просьба больше походила на приказ. Слава не стал спорить, но подчинился безо всякой охоты. Мирон этого не понимал: на Славином месте он бы изошел злорадством, получив возможность поменяться местами с тем, по чьей милости чуть не оказался на костре. Перед помостом устроили отдельное пространство для подсудимых, оцепленное новым городским ополчением, присягнувшим Оксимирону. Их оказалось немало, даже больше, чем Мирон надеялся. Правда, охотник за головами, схвативший Славу, заупрямился — не доверял Мирону, и правильно делал, — так что оказался не в оцеплении, а внутри него, со связанными руками рядом с другими подсудимыми: первосвященником Корнелиусом, бывшим главой городского ополчения, который возглавил бунт против Хайда, и Дилярой. Мирон опасался, что народ придется силой сгонять на суд, а у него еще не было для этого достаточно верных людей в городе — на поклон к нему пришло около сотни человек, остальные попрятались, возможно, затевая новый бунт. Но толпа опять собралась, и еще большая, чем накануне. Всякий, кто хотел пройти на площадь, подвергался обыску, чтобы никто не пронес к постаменту оружие. Но в итоге все оказались чистыми: они пришли поглазеть, а не бунтовать против очередного феодала, который захватил их город. Что один феодал, что другой — невелика, в сущности, разница. Когда площадь заполнилась и повисла напряженная, выжидающая тишина, Мирон поднялся со своего трона, чувствуя приятное покалывание в позвоночнике. Вчера он говорил с толпой на чистом адреналине, во многом импровизируя. Но прошла ночь, он не сомкнул глаз и имел достаточно времени обдумать свою речь. Она должна им запомниться. Как и весь этот день. — Как новому хозяину Гимеда, мне предстоит решить участь четверых преступников, — начал Мирон не слишком громко, но отчетливо, разнося свой голос над притихшей толпой. — Я ее решил. Горожанин Вальтер, выйди вперед. Вальтер — сорокалетний мужичина без признака интеллекта на лице, зато с тупой злобой, типичный представитель трущоб — угрюмо выступил вперед, напрягая связанные руки. — Ты возглавил бунт против Хайда, своего феодала, и лично притащил на костер его невесту Анну, из которой изгнал демона мой шаман. Тебе, как и всем в этом городе, предлагалась амнистия, если ты займешь мою сторону. В последний раз спрашиваю, не передумал? — Я верен Святому Престолу, — мрачно пробубнил тот. — Инквизиция еще доберется до всех вас, еретики сраные. — В таком случае, твой приговор — смерть через расстрел, — спокойно сообщил Мирон. — Наемник Ройс, твоя очередь. Ты виновен в том, что предал на пытки и гибель невиновного человека, который сотворил чудо в стенах этого неблагодарного города, спас чужую жизнь. Но тебе на это было плевать, ты его продал инквизиции. Тебе предлагался выбор: сдать твоего информатора и заслужить легкую смерть, не сдать — и пойти на костер, примкнуть ко мне — и остаться в живых. Ты тоже сделал свой выбор, так? — Так, — щурясь на него снизу вверх, ответил наемник. Мирон понимающе кивнул: он не одобрял такое решение, но мог понять. Он знал цену свободе, которую дает вольное наемничество. Не всякий сумеет от нее отказаться, даже ради спасения своей шкуры. — Ты заслужил свою легкую смерть. И получишь ее: расстрел. Толпа негромко загудела. Как показалось Мирону — даже одобрительно. Людям понравилось, что он сдержал слово, которое дал вчера на этом самом месте при всех. — Первосвященник Корнелиус, выйдите вперед. — Вы поплатитесь, — прохныкал тот. Он постоянно хныкал, но это было и к лучшему: пусть его верная паства видит, как он жалок, если сбить с него спесь и лишить власти. — Возможно. Но вы, святой отец, этого уже не увидите. Вы арестовали, осудили и чуть не сожгли на костре невиновного человека, который не проповедовал никакой ереси и с полным уважением относился к Святому Престолу. За это вы приговариваетесь к бессрочному тюремному заключению. Первосвященник выпучился на него. Толпа загомонила. — Бессрочному? Что значит — бессрочному? — пробормотал Корнелиус, очевидно, не в силах поверить, что так легко отделался. — Это значит — столько, сколько мне захочется, — сухо сказал Мирон. — Увести его! Одобрительный гул нарастал. Мирон в очередной раз поздравил себя с правильным решением. Казнь первосвященника наверняка привела бы народ к вспышке ярости, а у Мирона было все еще слишком мало людей, даже с учетом перебежчиков, чтобы уверенно подавить бунт. К тому же не помешает иметь святого отца в заложниках, когда под стены Гимеда явятся войска инквизиции — а что они явятся, было лишь вопросом времени. Хнычущего от страха и облегчения святого отца увели за постамент и запихнули в тюремный грузовик. Перед Мироном остались только смертники. И Диляра. — Наемница Диляра, — сказал он. — Ты виновна в предательстве. Ты сдала Славу банде охотников Вальтера. И я не знаю, зачем ты это сделала. Толпа утихла. То, что Мирон наравне со своими врагами судит и свою собственную соратницу, вызвало в них живейший интерес. Люди любят такое драмы. Диляра, пожалуй. оказала ему услугу… нарочно не придумаешь. — Зачем ты это сделала? — тихо повторил Мирон. Она провела ночь в камере и наверняка ждала его, возможно, хотела объясниться. А может, и нет. В любом случае, Мирон не пришел. Он достаточно долго и часто говорил с ней наедине, достаточно много раз давал ей шанс, даже когда она его больше не заслуживала. И все равно она его предала. Предала самое дорогое, что у него сейчас есть. Она не заслужила права молить о пощаде наедине, потому что тогда Мирон мог снова проявить малодушие — и простить. — Этот шаман тебя околдовал, — звонко сказала Диляра в стылой тишине над молчащей толпой. — Он заморочил тебе голову, как только появился в нашем отряде. С тех пор ты пляшешь под его дудку, ты его марионетка, но никогда этого не признаешь. Кто-то должен был это прекратить. Я пыталась тебя спасти. «Не захотел выслушать меня наедине — что ж, получай вот это», — добавил ее вызывающий взгляд. Она высоко вздернула голову, поправила связанными руками прядь, заброшенную ветром в лицо. Мирон молча смотрел на нее. — Я любила тебя, — сказала Диляра. — И люблю до сих пор. Ты каждому здесь даешь выбор, но он есть и у тебя самого. Выбери правильно. «Ах ты наглая сука», — подумал Мирон. Она же знает, какое впечатление произведут ее слова на толпу. Власть Мирона в Гимеде слишком шаткая, целиком построенная на шантаже и страхе. Все это очень легко потерять. И Диляра только что выбила одну из ножек из-под едва обретенного Мироном трона. А он ведь думал, что в его будущей империи одно из самых близких к нему мест займет именно эта женщина… — Ты предала меня, — сказал он. — Грош цена такой любви. Толпа вздохнула, как один человек. Мирон сделал знак своим людям, чтобы взяли арестантов, и огласил: — Приговоры будут приведены в исполнение немедленно. — А ей какой приговор? — выкрикнул кто-то из толпы. Его поддержали: — Расстрел? Ей тоже расстрел? Или тюрьма? Им было интересно. Их захватила эта история. Вечером ее будут обсуждать в кабаках, пара тупоголовых бабенок даже всплакнет. Печальная повесть о неразделенной любви прекрасной воительницы к ее суровому командиру, которого околдовал шаман-некромант. Это было бы смешно, Ди, если бы не было так жестоко. Мирон не отреагировал на вопросы из толпы. Палача он выбрал еще утром из местных новобранцев — марать руки своих ребят таким делом не хотелось. Первый пулю в затылок получил Ройс, за ним — Вальтер. Палач шагнул к Диляре. Грубо крутанул ее, ткнул пистолетное дуло в затылок. Оглянулся на Мирона — такой был уговор. Такой был уговор с самого начала. Потому что она должна знать, что заслужила это. И что Мирон готов идти до конца. — Диляра, я приговариваю тебя к изгнанию. До темноты ты должна убраться из Гимеда. Никогда больше не попадайся мне на глаза. Иначе убью. Она содрогнулась всем телом. Рухнула вниз на подкосившихся ногах — как подстреленная птица. Ее нервы наконец сдали, она дрожала. Мирон слышал, как она плачет. Женщины в первых рядах сочувственно покачивали головами. Суд окончился. * * * В резиденции феодала, обнесенной высоченной каменной стеной, было четыре этажа и больше тридцати комнат, так что место нашлось всем Злым Голубям, хоть и в несколько поредевшем составе. Теперь они были не просто членами отряда, а телохранителями феодала Оксимирона, его личной гвардией. Мирон прекрасно понимал, что огромное количество гимедцев жаждет его смерти. Поэтому своим ребятам он отвел весь первый этаж, а их капитаном назначил Яна, приказав ему составить график дежурств на стене, на крыше и у всех входов в особняк. А вообще ему нравилось, как это звучит — феодал Оксимирон. Личные апартаменты Хайда включали шесть комнат на последнем этаже, и Мирон пока не стал там ничего менять. Хотя ему, с его походно-армейскими привычками и вынужденной неприхотливостью в быту, годами хватало обычного фургона на колесах, однако втайне Мирон питал склонность к гедонизму и наедине с собой мечтал об огромном дворце и десятках слуг, по щелчку пальцев выполняющих все его прихоти. Пока до этого, конечно, далеко, но… уже не так далеко, как месяц назад. Слуги прежнего феодала остались в резиденции и прислуживали первосвященнику Корнелиусу те несколько дней, на которые он получил власть над городом. Теперь они в третий раз за неделю сменили хозяина — легко, беспрекословно и безропотно. «Волки созданы, чтобы править овцами», — думал Мирон, глядя, как слуги кланяются и суетятся, пытаясь угодить новому господину, вкусов и привычек которого пока не успели изучить. Славу Мирон поселил с собой. Хотя комнат было предостаточно, но вся эта история изрядно взбудоражила Мирона, и теперь ему еще больше хотелось постоянно держать Славу при себе, на виду. После суда они вернулись в резиденцию, и Слава сразу же завалился спать — он ужасно измучился за дни, проведенные в подземной тюрьме, в цепях и страхе. Когда он раздевался, Мирон увидел синяки по всему его телу — не от пыток, от побоев, но он все равно скрипнул зубами от ярости. Утешало лишь то, что виновные уже понесли наказание. Никто не имеет права трогать его шамана. Никто на свете. Слава завернулся в стеганое шелковое одеяло и проспал целые сутки. Мирон большую часть этих суток провел с ним рядом, изредка отлучаясь, чтобы дать распоряжения Яну и Мамаю — ветераны отряда приняли на себя большую часть обязанностей, которые раньше выполнял их командир. Это было странно, но в то же время закономерно: ни один правитель не занимается делами лично, его задача — найти надежных людей, которые будут воплощать его волю. Пока что все распоряжения Мирона касались вопросов безопасности: усиление военной силы, сбор и подсчет оружия, конфискованного у горожан, успокоение города в целом. Толстяка Пиэма Мирон назначил интендантом по гуманитарным вопросам. Следовало убедиться, что все пережитые городом потрясения не сказались на запасах продовольствия, реквизировать запасы съестного в городе и не допустить голодного бунта. А еще Мирон ждал со дня на день, что у стен города появятся войска беспокойного соседа, с которым цапался Хайд. А заодно и солдаты Святого Престола. В общем, дел было невпроворот, но все равно Мирон большую часть того дня провел, сидя в роскошном бархатном кресле с бокалом бренди и глядя на спящего Славу, скрутившегося в клубок на огромной, старомодной кровати с тяжелым пыльным балдахином. Вечером следующего дня, вернувшись в спальню после очередного совещания со своими ставленниками, Мирон увидел, что постель пуста. Смятое одеяло валялось в ногах кровати, на простыне остался отпечаток тела. У Мирона бухнуло в груди: первой мыслью было, что Слава опять сбежал. Но, конечно, ничего подобного — мимо охраны, нашпиговавшей резиденцию, сейчас и мышь не проскочит. Слава просто вышел на террасу, примыкавшую к спальню, такую же огромную, как сама спальня, уставленную фигурными каменными кадками, в которых росли ранние весенние цветы. У перил стояла мраморная скамейка и круглый столик для вина. Слава сидел на скамейке боком, откинувшись головой на парапет балкона, и смотрел на город поверх стены сквозь толстые столбики балконного ограждения, словно сквозь тюремную решетку. Мирон подошел и встал рядом с ним, положил ладони на холодную поверхность парапета, слегка погладил его пальцами. С террасы поверх стены открывался вид на часть города. Его города. — Мой город, — сказал Мирон. — Надо же. До сих пор не верится. — Мне тоже, — глухо ответил Слава. И, помолчав, добавил: — Сколько домов на самом деле ты заминировал? — Три. Больше не успели, да и динамита у нас было немного. Похоронил заломил за него совершенно конскую цену, пришлось отдать ему внедорожник. Только грузовик у нас и остался, как раз хватило, чтобы все перевезти. Ну да теперь с тачками проблем не будет, у Хайда тут в гараже дохрена машин на все случаи жизни. Броневик даже есть. — Как вы вообще сумели проникнуть в город? — Как обычно, — усмехнулся Мирон. — Мои парни — мастера скрытного проникновения в неприступные фортификации. А Гимед совсем не такой уж неприступный, по ночам стены вообще не охранялись. Ребята лазали туда по одному, проносили динамит на себе. Нашли пару домов без охраны, заложили бомбы на чердаках. Только с ратушей пришлось повозиться, но она была обязательным пунктом программы. В любом городе ратуша — это символ. Я хотел напугать их, парализовать страхом за свой город, чтобы убить волю к сопротивлению. А поскольку у них нет лидера, то хватило просто эффектного жеста. — Просто эффектного жеста, — повторил Слава, взглянув наконец на Мирона. Он был бледен, раскидистые листья цветка в кадке рядом бросали на его лицо огромные кривые тени. — А ты у нас любитель эффектных жестов, да, Мирон Янович? Целый спектакль устроил с этим судилищем. Публичная казнь. Помилование первосвященника. Изгнание Диляры. — Они все получили по заслугам. Корнелиуса я бы вообще пристрелил, как собаку, но он мне нужен в качестве заложника в переговорах со Святым Претсолом. — Ты все просчитал, да? — Ну, насколько успел, действовать пришлось быстро… — И страшно доволен собой, — перебил Слава. — Это же именно то, к чему ты и стремишься. Власть. Сначала только один город, потом, возможно, земли вокруг него. Уже продумал, как будешь вести переговоры с соседями? — Слава, слушай… — А дальше — больше. Если сумеешь договориться и заключить союз, станешь наращивать силы. Надо будет — подольстишься, надо — предашь. И вот у тебя в руках уже не один город, а целый феод. А если что-то пойдет не так, то есть ведь убойный козырь в рукаве — моя тварь. Славин голос звенел от напряжения и… злости? Мирон положил ладонь ему на плечо. Слава сбросил ее и встал. — Она приходила? — внезапно догадался Мирон. — Да. Приходила. Когда я сидел в их ебаном подвале в цепях. Мне было страшно. Я ее звал, хотел, чтобы она пришла. Хотел… не знаю, просто выбраться оттуда. — И как ты от нее защитился? — Никак. Она еще слишком слаба после столкновения с тобой. Сказала, что может забрать меня к себе, но я видел, что заставить меня она не в состоянии. Я просил ее появиться, а она попросила меня с ней уйти. По доброй воле. И мне хотелось, но… в последний момент я все-таки испугался. И не пошел. — Ты же знал, что я обязательно приду за тобой? Я бы тебя не бросил. — Знал… Мирон, сколько мы знакомы? Пару месяцев? Моя тварь со мной много лет. И она всегда приходит. Приходит из-за меня самого, а не потому, что ей нужно что-то, что у меня есть. Мирон непонимающе смотрел на него какое-то время. Потом вспыхнул от гнева. — Ты что, до сих пор считаешь, что я хочу тебя просто использовать?! — А разве это не так? Вот посмотри мне в глаза, Мирон и скажи, положа руку на сердце: это не так? Ты с самого начала хотел заполучить шамана, который умеет общаться с демонами. Хотел принудить меня подчинить этого демона — подчинить для тебя, чтобы ты использовал его в своей игре. Ты нихуя не знаешь про астральный мир, про разрывы в пространстве, не понимаешь, с чем имеешь дело, как это все работает. Блядь, я сам это не до конца понимаю, хотя живу… живу, по сути, на два мира. Но это невозможно объяснить тому, кто никогда там не был. А если бы и было возможно, то ты не захочешь слушать. Ты вбил себе в голову идею о своей исключительности, о мировом господстве, и это единственное, что тебя на самом деле интересует. Если бы не моя тварь, ты бы забил на все хуй и бросил меня подыхать на костре инквизиции. Скажешь, не так?! Слава почти кричал ему в лицо. Он высказал сейчас Мирону больше, чем за последние несколько недель. Видать, и впрямь накипело. Его скулы стали острыми, губы — плотно сжатыми, в глазах горела враждебность. И что-то похожее на паранойю. — Ты правда в это веришь? — как можно мягче спросил Мирон, изо всех стараясь сохранять спокойствие. — Что все только ради твоей твари? — Других причин нет. — Есть. В глубине души ты это сам знаешь. Просто сейчас слишком на меня злишься. — А, ну еще тебе нравится меня в жопу ебать, — зло сказал Слава. — Моя жопа и моя тварь — вот все, что тебе надо. Мирон перевел дыхание. Нужно было что-то сказать, как-то погасить эту внезапную вспышку агрессии и непонимания. Он тщательно подбирал слова, но заговорить не успел. Слава резко отвернулся от него и выскочил с террасы. — Слава, стой! — Мирон шагнул за ним — и остановился на пороге, глядя, как Слава рыщет в поисках своей одежды; сейчас на нем была только рубашка и подштанники, в которых он проспал целые сутки. — Что ты делаешь? — Ухожу. Я от тебя ухожу, Мирон Янович. Заебал. — А тебе не кажется, что это немного неблагодарно? — спросил Мирон, наконец начиная закипать. — Я захватил целый город с помощью двух десятков человек и блефа, это была блядски рискованная операция! Снял тебя с костра, прямо с ебаных дров, которые уже успели полить керосином. Самого маленького «спасибо» я за это не заслужил? — Ты это сделал не ради меня! Прекрати хоть самому себе-то врать! И этот цирк с судом устроил тоже не для меня, а для того, чтобы потешить твое тщеславие, твое блядски раздутое эго. Ты никого и ничего, кроме себя, не знаешь и знать не хочешь. Поэтому и Диляра так вызверилась. Все видят, что ты такое, но ей одной хватило смелости и глупости открыто выразить протест. И вот чем это кончилось. Мирон растерянно моргнул. Слава что, оправдывает Диляру? — Она же тебя сдала. — Да, сдала. На ее месте я бы сделал то же самое. Ты свихнулся на мне и моей твари, забил хуй на интересы и потребности твоих людей, которые верно служили тебе годами. Потом появится новая возможность, новый инструмент, и ты точно так же забьешь хуй на меня. Поэтому лучше я уйду сейчас, пока это не произошло. Может, моя тварь и утащит меня в бездну рано или поздно, но уж лучше так, чем подохнуть ради имперских амбиций великого Оксимирона. Слава уже успел целиком одеться. Его обвиняющая речь не предполагала никакого ответа, это была не попытка диалога, а бескомпромиссные выпады, не допускающие возражений. Он просто вылил на Мирона ушат говна и собрался свалить в закат. Но так не будет, Слава. Славик. Славочка. Так это не сработает. Мирон шагнул к Славе и взял его под локоть. Жестко. — Стоять, — сказал он тоном, которым отдавал приказы своим солдатам в бою. Слава застыл. Мирон знал, как эта интонация действует на людей — пусть даже всего на несколько секунд. Это заставило Славу наконец посмотреть ему в лицо — бешено блестящими, болезненно яркими глазами. Мирон не отпускал его взгляд и молчал. Прошла минута, две. И Слава наконец отвел глаза — первый. — Ты же прекрасно знаешь, что я никуда тебя не отпущу, — сказал Мирон, негромко, четко, внятно и так же безапелляционно, как говорил сам Слава минуту назад. — Зачем эта сцена, истерика? Чего ты добиваешься? — Ничего. Пусти. — Нет, не пущу. Ты в опасности там, снаружи. Сперва твоя тварь, а теперь еще и инквизиция. Пока я жив, ты шагу не ступишь за стены этого города. И даже этого дома, пока бесишься и остаешься в таком неадеквате. — И что ты сделаешь? — с вызовом бросил Слава. — Запрешь меня? Свяжешь опять? — Если понадобится. Слава прищурился. С силой дернул локоть, вырываясь, но Мирон его удержал. — Пусти. — Нет. — Да иди ты нахуй! Мирон промолчал. Слава, бледный от ярости, с силой толкнул его в грудь. Он был выше Мирона ростом и крупнее сложением, но худой и нетренированный, а Мирона закалили битвы, он и не таких в бараний рог скручивал. Он даже не шелохнулся от толчка Славы, надвинулся на него и перехватил его руки за запястья. — Не заставляй меня применять силу. И не дерись со мной. Ты проиграешь. — Нахуй с тобой драться? Просто порчу на тебя нашлю, — прошипел Слава, судорожно стискивая кулаки в его хватке. — Ты не умеешь. А умел бы, не стал бы. Ты хороший. Добрый. Умный. Красивый. Чудесный. Вот почему я за тобой пришел и вытащил тебя. И никому больше не дам в обиду. — Да, просто запрешь для себя-любимого и будешь ебать. — С твоего разрешения — да, буду. Почему бы и нет? Слава выматерился и рванул руки. Мирон удержал его, но с некоторым трудом. Слава рванулся снова, извернулся и вдруг предательски пнул Мирона ногой в голень, довольно болезненно. Мирон чуть не упал, больше от неожиданности, чем от боли, но сцепил зубы, удержался на ногах и резко вывернул руки, швыряя Славу на кровать. Слава упал навзничь, тут же приподнялся на локтях, тяжело дыша. Черные пряди упали ему на лоб и нос, но он не пытался их поправить. Только сверлил Мирона взглядом, полным ярости и той потусторонней тоски, которую Мирон слишком часто в нем видел, и которая беспокоила его гораздо больше Славиной ярости. Ярость — простое человеческое чувство, понятное, управляемое. А то, по чему Слава тоскует, Мирон никогда не сможет ему дать. Только заставит забыться на время… Если Слава позволит. Мирон медленно двинулся на него. Слава попятился, заработал руками, отползая по кровати назад. Он все так же лежал навзничь, оперевшись на локти, запрокинув голову, смотрел так же зло… но дышал тяжело, его грудь вздымалась, щеки порозовели. И он не пытался больше вскочить с кровати. Мирон внезапно заметил отчетливую выпуклость в его паху под штанами. Было очень тяжело сдержать улыбку — одновременно победную и облегченную. Но он сдержал. Не сводя глаз со Славиного лица — такого красивого, такого напряженного и злого, вызывающего, возбужденного, — Мирон протянул руку и не глядя распутал и стащил со столбика кровати шелковый шнур, который поддерживал занавеску. Шнур был довольно толстый, но крепкий, мягкий и скользкий на ощупь. Мирон перебрал его в пальцах, слегка потянул, не сводя со Славы взгляда — одновременно жесткого, подавляющего и вопросительного. Славин взгляд на мгновение стал непонимающим. Потом он вспыхнул. На бледные щеки наполз румянец. Слава сглотнул и нервно мотнул головой. — Нет… — Нет? — тяжело переспросил Мирон, кладя шнур на ладонь, сгибая пальцы и медленно протягивая шелковистую веревку через кулак. — Точно? Его голос звучал низко, глубоко и как-то гортанно, так что Мирон сам его не узнал. Слава облизнул губы. В его бирюзовых глазах все еще полыхал гнев, но… теперь не только гнев. Как бы он ни злился, какие бы обвинения ни швырял Мирону — он сам прекрасно знает, что именно между ними происходит. Главное не то, с чего все это началось, а то, к чему привело. И чем, возможно, закончится. Слава вдруг резко выбросил вперед обе руки, сложив их в запястьях перед собой, и протянул Мирону. В лице все еще горел вызов, и этот взгляд в сочетании с недвусмысленным жестом, олицетворяющим абсолютную покорность, выглядел забавно и… блядь, очень возбуждал. Очень. Мирон накинул шнур на протянутые запястья, не давая Славе времени передумать. Обмотал несколько раз и затянул, закрепив узел так, что Слава не смог бы до него дотянуться зубами. На запястьях у него еще темнели синяки от цепей, в которых он просидел несколько дней кряду, и Мирон постарался не слишком давить витками шнура на эти места. Получилось не грубо, но крепко. Он толкнул Славу в грудь, заставляя откинуться на кровать. В мгновение ока оседлал, схватил за стянутые запястья и вздернул их над его головой, вжимая в подушку. Слава под ним выгнул спину, как норовистая лошадь. Мирон саркастично дернул уголком рта. — Что? Слезть с тебя? — поинтересовался он, с силой вжимая Славины руки в кровать над его головой. Слава молчал и тяжело дышал, буравя его своими невозможными глазищами. Мирон нагнул голову и целомудренно поцеловал его в уголок рта. Слава дернул головой, потом рванулся и вцепился зубами в его нижнюю губу, прокусив до крови. Мирон охнул от неожиданности, дернулся всем телом, кровь хлынула из порванной губы на подбородок. — Вот же сука! — выдохнул он. Слава улыбнулся и слизнул его кровь со своей нижней губы. Он лежал с запрокинутыми над головой руками, хотя Мирон больше его не держал. И вдруг резко развел колени в стороны. Мирон выругался, бегло стер с подбородка кровь. Значит, хочешь пожестче, Славик? Да не вопрос. Мирон стащил с него штаны, в два движения порвал на груди рубашку. Но стаскивать ее до конца не стал, задрал к голове и натянул Славе на лицо и связанные руки, обматывая их лохмотьями разодранной ткани. Слава дернулся и издал протестующий звук. Его горло под белой тканью, натянутой на лицо, возмущенно вздрагивало. Мирон, плохо соображая, что делает, потянулся и положил ладонь на его дергающийся кадык. Славина шея была такая длинная, такая нежная. Уязвимая, как он сам. Мирон погладил впадинку между ключицами большим пальцем и туже натянул ткань на Славиной голове. — Тише, — сказал он. — Тише, Славик. Слава застыл. Мирон держал ладонь на его горле, внимательно вслушиваясь в его хриплое тяжелое дыхание, клокочущее в груди и в горле, прямо под ладонью Мирона. Потом опустил взгляд ниже, на его обнаженный пах. У Славы крепко и сильно стояло, член истекал смазкой и чуть заметно подрагивал. Отпустить его руки, ослабив натяжение ткани на лице, или отпустить горло? Выбор был непростым. В конце концов Мирон убрал руку со Славиных запястий, и когда Слава замотал головой, пытаясь сбросить с лица тряпку, которая еще недавно была его рубашкой. строго шикнул. Слава замер. Осторожно придерживая его рукой за горло, Мирон скользнул ладонью ему в пах, обвил основание члена. Слава громко застонал и подкинул бедра ему навстречу. Мирон стал ласкать его член — неспешно, и только основание, не трогая ни головку, ни уздечку, поглаживая ствол и легонько похлопывая по мошонке. И — не убирая руки с его горла. Слава стонал, не переставая, втянутый живот мелко вздрагивал, на груди выступили капельки пота. Мирон слизнул их, вырвав из Славиного горла длинное гортанное «о-о-о-х». Его член темнел все сильнее, и когда стал совершенно багровым, Мирон нагнулся, взял его в рот и сладко, нежно втянул губами набухшую головку. — Блядь! — глухо выкрикнул Слава под натянутой на его голову тканью. Но не попытался больше стащить ее с лица, и не опустил задранные над головой руки. Мирон сосал ему, слушая лучшие в мире звуки, которые издавал его шаман — томные, растерянные, протестующие, упоенные… Когда Слава был уже на грани, Мирон выпустил его член изо рта, выпрямился и сунул Славе руку под ягодицы, надавливая на копчик и заставляя прогнуться в талии. Нащупал пальцем жадно приоткрытую дырку, вставил до второй фаланги. Слава внутри пульсировал жарко, голодно. Мирон протолкнул в него еще один палец и стал нежно трахать, другой рукой легонько поглаживая и дразня твердо стоящий член. Слава подавался тазом навстречу движениям руки Мирона, его стоны становились все громче, все отчаяннее. И когда они достигли пика, Мирон опять накрыл ладонью его горло. И сжал, чувствуя бешеное биение Славиного пульса своей кожей. Слава захрипел, его подмахивающие движения стали конвульсивными. Мирон следил за ним очень внимательно, перекрывая ему воздух ровно настолько, чтобы он едва мог дышать, но не стал задыхаться по-настоящему. Провел по самой грани, заставляя довериться себе, заставляя отбросить все его параноидальные — хотя и не вполне безосновательные — опасения и страхи. Дело было вовсе не в Славиной твари, давно уже не в ней. Просто они никогда не говорили об этом, и Мирон только теперь понял, что зря. К счастью, для некоторых вещей слова и не нужны. Мирон вытащил пальцы из Славиной задницы, пристроился к нему сзади и наконец ввел в него член. Слава охнул, и Мирон предупреждающе стиснул пальцы на его горле. И потом стал трахать его, медленно и жестко, нежно и властно, любя его и забирая себе целиком. Славино тяжелое, спертое дыхание, утрудненное тканью на лице и рукой Мирона на горле, стало еще чаще, и наконец он кончил, выстрелив высокой белой струей прямо в живот Мирона. Мирон разжал руку, выпуская его горло, сорвал ткань с его лица, чтобы увидеть раскрасневшиеся щеки, мутный взгляд, припухшие губы. В которые он вжался своим ртом, вдыхая Славин обессиленный стон — и вливая ему в зад свою сперму. Когда послеорагзменная волна спала у обоих, Мирон осторожно распутал шнур на Славиных запястьях, поцеловал каждое по очереди и вытянул его ослабевшие руки вдоль тела. Потом еще раз поцеловал, и Слава жадно ответил, забросив чуть подрагивающую, но неожиданно крепкую руку ему за затылок. — Я никогда не смогу от тебя отказаться, — сказал Мирон. — Да ты и сам этого не хочешь. Ведь не хочешь? — Какая разница, чего я хочу, — пробормотал Слава, крепче сжимая его загривок и сильнее притягивая к себе. Но разница была. Была. Они оба прекрасно это знали. Просто некоторые люди — как болотные огоньки, созданные для того, чтобы убегать и оставаться непонятными. А другие люди — охотники за болотными огоньками, которые никогда не оставят попытки их поймать.