Шаман императора

Бог, в которого Мирон не верил и во имя которого чуть не казнили Славу, каким-то парадоксальным образом все же оказался на их стороне. С того момента, как Мирон начал свой крестовый поход, все давалось ему с удивительной легкостью. У него ушли годы на то, чтобы собрать, сплотить и обеспечивать делом отряд из двадцати пяти человек. Теперь в его власти оказался целый город на тысячу жителей, а все возможные препятствия и осложнения устранялись волшебным образом сами собой. Мирону нравилось думать, что это его личный шаман принес всю эту удачу. И будет приносить ее впредь, если только останется рядом. А он останется. Город быстро привык к новому феодалу. Мирон выбрал из числа горожан самых опытных, хватких и разумных людей, сумел заинтересовать их — на кого-то надавил, кого-то обаял, — и в конечном итоге получил достаточно крепкий городской совет, который решал все насущные дела, кроме военных вопросов и безопасности. Мирон назначил нового первосвященника, выяснив через своих советников, кто из прислужников Корнелиуса находился с ним в тайной конфронтации и давненько метил на его место — ведь в любом городе есть такие. В результате правоверные горожане получили открытые церкви и ежедневные проповеди, в которых прославлялась мудрость нового феодала и осуждалось избыточное рвение прежнего первосвященника. Город успокоился. Город пал к его ногам. Буйный сосед, с которым Хайд воевал годам, охотно вступил с Мироном в союз. За это пришлось отдать ему те самые территории, что составляли суть давнего спора, но Мирон легко пошел на такую уступку. Кроме того, несчастный отец был искренне благодарен Мирону за то, что тот отомстил за убийство его дочери, избавив при этом от прямой конфронтации со Святым Престолом. У этого хитрого типа оставалось еще много дочерей — горе горем, а воевать с церковью было самоубийством, на что он деликатно намекнул Мирону во время переговоров. В ответ Мирон заверил, что и сам не собирается воевать с инквизиций, что первосвященник Корнелиус вершил суд слишком скоро и совершенно несправедливо, что придворный шаман Мирона никогда не занимался некромантией, а лишь изгнал из Анны демона, что церковью вовсе не запрещено… И так далее, и так далее — Мирон умел лить мед в уши тем, кого хотел склонить на свою сторону. Знал, где нужен кнут, а где пряник. В итоге он получил спокойствие на своих границах и сильного союзника, который обещал поддержать его в неизбежных объяснениях с представителями инквизиции. Те, впрочем, не спешили заявляться к воротам Гимеда. Как Мирон и предполагал, у них имелись более важные дела. И он по полной использовал эту фору — договариваясь, льстя, угрожая, наращивая свои силы день ото дня. Всего через два месяца армия в его подчинении выросла до пятиста человек, что сполна отображало его стремительно возросшее влияние. И пока для всех этих свершений Мирону даже не понадобилась Славина тварь. Пока что. Слава перестал убегать от нее, но и она его больше не преследовала. Как-то раз он признался Мирону, что уже и не вспомнит, когда проводил на одном месте дольше недели, не считая их зимовки. А теперь он, похоже, мог наконец-то осесть. Это его и радовало, и тревожило одновременно. Иногда, особенно в объятиях Мирона, Слава становился совершенно безмятежен, засыпал у него на плече, по-детски сопя и улыбаясь во сне, так светло и обворожительно, что Мирон с огромным трудом сдерживался, чтобы не начать неистово целовать его чуть приоткрытые, мягкие розовые губы. Он стал чаще смеяться, особенно когда Мирон наконец разрешил ему выходить в город (разумеется, с приставленной тайной охраной, о которой Слава ничего не знал). Сперва от него на улицах шарахались, но после того, как он изгнал демона из жены одного из членов совета, которую считали буйнопомешанной и держали под замком, отношение к нему изменилось. Слава посетил местную психбольницу и обнаружил, что по меньшей мере десять человек, заключенных в ней, не больны, а тоже одержимы. Он вылечил их всех. Красный, оранжевый, лиловый дым покидал скорчившиеся тела людей и возвращался в свой мир через разрыв в пространстве, который мог видеть только Слава — а здесь, в этом мире, оставались изможденные, недоумевающие жертвы и их плачущая от счастья родня. Больше никто не косился Славе вслед и не делал тайком пальцами «рожки», отводящие сглаз, когда он проходил по улице. И хотя кое-кто еще сторонился его, почти никто больше его не боялся, а воспоминание о том, что они хотели убить его, вызывало в людях сожаления и стыд. Мирон тщательно поддерживал и культивировал эти настроения, рассылая своих шпионов по кабакам с приказом заводить соответствующие разговоры и сеять соответствующие настроения. Теперь гимедцы сами встали бы на защиту Славы, если бы инквизиция явилась к воротам с требованием отдать его под суд. Слава был этому рад. Ему нравилось приносить пользу. Обычно он делал это за деньги, но больше потому, что ему нужно было на что-то жить. Он попытался спасти невесту Хайда безо всякой корысти, просто потому, что мог это сделать — так же он действовал и теперь, и ему было от этого хорошо. Но, к сожалению, скоро в городе закончились одержимые, и Слава опять погрустнел. Он стал реже выходить из резиденции феодала, снова, как во время зимовки, мог часами простаивать у окна или на террасе, вглядываясь в пустоту со щемящей тоской. Мирон знал, о ком — или о чем — он тоскует, но не знал, как ему помочь. Иногда помогала нежность, иногда грубость; порой Мирон мягко уводил как будто полупьяного, с поплывшим взглядом Славу с террасы, укладывал на постель, часами гладил его напряженное тело и легко целовал, пока напряжение его не покидало и он не засыпал. Иногда не пытался увести, а подступал сзади, просовывал ладони ему под рубашку и начинал ласкать, сжимая соски, покусывая шею, вжав пахом в перила и уперевшись членом ему в зад. Слава вдыхал полной грудью и замирал, блестящими глазами глядя на горожан, ходивших внизу за стеной резиденции, которым достаточно было поднять голову, чтобы их увидеть. А иногда Мирон хватал его за загривок, силой тащил в спальню и швырял на кровать. Связывал ему руки, вжимал лицом в подушку, стискивал за горло и жестко, грубо вытрахивал из него эту тоску, эту тревогу. Даже если видел, что Славе больно, потому что бывали такие дни, когда только боль могла заглушить то, что съедало его изнутри. Мирон никогда не знал заранее, какой именно подход понадобится в этот раз. Не было никаких признаков, никаких подсказок, Слава вовсе не стремился упростить ему задачу. Мирон полностью полагался на свою интуицию, и ни единого раза она его не подвела. Потому что независимо от того, ограничивался ли Мирон легкой лаской и поцелуями, или душил связанного Славу, зажав ему рот рукой — после этого Слава всегда расслаблялся и засыпал с ним рядом, доверчиво вжавшись в его тело своим. А значит, думал Мирон, своим предчувствиям можно верить. Между ними существовала какая-то связь — возможно, через Славину тварь, возможно, через что-то другое. Они никогда не говорили об этом. Иногда слова попросту лишние. Однажды Мирон задержался на заседании городского совета в ратуше, где он занимал почетное место председателя, имея право вето на любое решение горожан. Он вернулся за полночь, Слава обычно к этому времени уже спал. Но сейчас в спальне горел свет. Войдя, Мирон от неожиданности запнулся за порог и чуть не упал. Мягкий ковер на полу исчез, кровать оказалась сдвинута вперед, к центру спальни, и обведена меловым кругом. Слава лежал на кровати внутри этого круга, выгнув спину дугой, упираясь в подушку теменем, а в изножье кровати — пятками, натянутый, как тетива. Его руки бешено дергались, выгибаясь в локтевых суставах в обратную сторону — такого не случалось с той самой первой ночи в лесу, когда Мирон увидел его припадок впервые. Сейчас с ним снова был такой же припадок, и судя по тщательности подготовки, Слава вызвал его сам, намеренно. В воздухе разливался запах жженых трав, которые он курил, чтобы усилить транс. Его глаза были широко распахнуты, залитые пеной губы безостановочно шевелились, выплевывая обрывки слов и звуков, которые Мирон уже слышал раньше. Мирон сразу же понял, что именно делает Слава: он призывал свою тварь. Защитился от нее кругом, чтобы она не смогла схватить его, и приманивал, требовал, чтобы она явилась к нему. Заклинал. Мирон кинулся к нему — и словно налетел на каменную стену. Он не мог переступить границу белого круга. Он громко выкрикнул Славино имя, но Слава, конечно, не услышал — его трясло в конвульсиях, подкидывало на кровати. Мирон стоял, сжимая кулаки, глядя на него в беспомощной ярости. Зачем? Слава, блядь, зачем ты это снова делаешь?! Неужели не можешь без нее жить? Неужели тебе недостаточно меня?! И тварь явилась. Мирон смотрел, как она материализуется на террасе — едва видимая, полупрозрачная, похожая на рассеянные в воздухе миллиарды черных брызг. Постепенно брызги скапливались, притягивали друг к другу, образуя человеческую фигуру, и Мирон внезапно понял, что эта фигура изображает самого Славу. Не касаясь пола эфемерными ногами, тварь медленно переместилась в спальню и остановилась у границы круга, напротив Мирона. Кровать с конвульсивно содрогающимся Славой стояла прямо между ними. Мирон смотрел на Славину тварь, а Славина тварь смотрела на него — Славиными глазами, сотканными из брызг черной воды. Слава наконец прекратил содрогаться, рухнул и обмяк, словно разом лишившись всех костей в теле. Речитатив заклинания оборвался. Мирон видел его приоткрытые, растрескавшиеся от напряжения губы, с которых на подбородок тонкой струйкой стекала кровь. — Зачем ты сюда пришла? — глухо спросил Мирон у черного Славиного двойника. — Он не пойдет с тобой. Он не слышал, как тварь говорит, просто не был на это способен. Но откуда-то знал, что именно она ответила. — Он сам позвал тебя? Да, знаю. Но не для того, чтобы ты его забрала. Это просто… как наркотик для него — знает, что нельзя, но не может остановиться. Все время говорит себе, что это в последний раз, только попробовать и все… Он не хочет тебя, не хочет идти с тобой. А если бы и захотел, я его не отпущу. Тварь угрожающе колыхнулась, черные брызги поплыли в стороны, фигура стала терять очертания. Мирона не защищал белый круг, но тварь не пыталась к нему приблизиться. Наверное, помнила, чем это кончилось для нее в прошлый раз. Мирона накрыло нестерпимым желанием проверить, что будет, если он прикажет ей служить ему. Пусть он и не слышит ее голос, но ведь она-то слышит его приказы. И потом, можно общаться с ней через Славу, тот будет переводить Мирону слова твари. Все это можно сделать прямо сейчас. То самое, о чем он так упорно думал еще с прошлой осени… Той самой осени, когда они оказались вместе заперты в белом веревочном кольце, посреди ночного леса и беснующейся бури. Славу били судороги, а Мирон придерживал его голову, повернув на бок и не давая ему подавиться собственным языком. Это было… ужасно. Да, это сблизило их, связало навсегда, но все равно это было ужасно. Противоестественно. Мирон не хотел, чтобы Слава снова проходил через это. Даже ради его амбиций. — Уходи, — глухо сказал он. Безгласный, беззвучный вой твари чуть не разломал ему голову изнутри. Фигура окончательно превратилась в черное облако, а потом чернота поблекла и растворилась. Мирон приказал ей уйти, и она ушла. Он был ее хозяином. Пусть даже не заставлял ее себе служить. Мирон осторожно занес ногу над белой линией — и больше не почувствовал преграды. Слава держал стену своими заговорами, пока оставался в трансе, а сейчас он потерял сознание. Мирон подошел к кровати, сел с ним рядом, вытер розовую пену с его искусанных губ. Славины веки дрогнули. Он приоткрыл глаза, посмотрел на Мирона сонным, непонимающим взглядом человека, из которого только что изгнали демона. — Она здесь? — пробормотал он. — Нет, — сказал Мирон. — Здесь только я, Славик. Слава нахмурился. — Но… она приходила? — Никто не приходил. Ты все силы потратил, даже сознание потерял. Тебя кидало по всей кровати. Не делай такое больше с собой. Это бессмысленно. Ее нет. Славины потемневшие глаза наполнились болью. Потом он тяжело вздохнул и сомкнул веки. — Я… так старался… — Знаю. Ты неисправим. — Я думал… — Тихо, — Мирон накрыл ладонью его растрескавшиеся губы. Потом, когда он отнимет руку, то увидит на ней Славину кровь. — Тебе надо отдохнуть. Спи. Я здесь. * * * — Ты никогда не задумывался, что хаос и тьма не обязательно равнозначны злу? Они лежали на кровати, обведенной белым защитным крутом, оба голые, на сбитой простыне, впитавшей их сперму. Мирон задумчиво поглаживал пальцами Славино запястье с еще не сошедшим следом от веревки. Не сегодняшним, более давним — несколько дней назад они трахались очень жестко, Слава сам этого хотел и даже требовал, заставив Мирона как можно туже связать ему руки. Пришлось потом смазать его запястья антисептиком, но следы до сих пор не прошли. И сейчас, нежно входя в него и очень бережно целуя его растрескавшиеся губы, Мирон смотрел на эти следы и думал о том, что внутри Славы живет какая-то неодолимая тяга к саморазрушению, которая пугала Мирона не меньше, а то и больше, чем Славина тварь. — Смотря что подразумевать под злом, — слегка хмурясь, ответил Мирон. — Не говори ерунду. Зло — это зло. Война, мракобесие, убийства невинных. — Война — это всегда только инструмент, Слава. Чтобы разрушить прежнее и на обломках возвести новое. Иногда это новое будет лучше старого. И спасет больше, чем убьет. — Демагогия, — поморщился Слава. — Двойная мораль. Я совершенно не об этом говорю. Ты можешь чем угодно оправдывать свои преступления — это понятно, у человека есть потребность находить благовидные объяснения своим поступкам. Никто не считает себя подлецом. — Так по-твоему, я подлец? — Ну, не знаю. Ты подорвал два дома, чтобы меня спасти. Там могли быть люди. Дети. И я уверен, невинных ты тоже убивал. А все твои пафосные речи об их защите — всего лишь политика. — Ну спасибо, Славик, — проговорил Мирон, переставая гладить его запястье. Слава приподнял подбородок, серьезно заглядывая ему в лицо снизу вверх. — Я же тебя не упрекаю. И вообще речь не о тебе. Я про мою тварь. — Опять про тварь, — вздохнул Мирон. — Да, опять. Где я, там она, Мирон, даже теперь, она всегда будет идти со мной в комплекте. Нравится тебе это или нет. — Я уже понял. И… принял. — Это хорошо. Я просто говорю о том, что, возможно, да почти наверняка, она вовсе не сосредоточие зла. Когда в самом начале я попросил ее не убивать людей вокруг меня, она сразу же согласилась. Понимаешь, для нее люди — как для тебя трава. Ты идешь по лесу и топчешь палую листву ногами, просто потому, что это — тропа, а у тебя есть цель. Ты же не думаешь о том, что убиваешь листья. Так и она. Слишком иная, чтобы нам сострадать. — Но даже если она не зло, ты все равно боишься попасть ей в лапы. Сам говорил. Слава на минуту задумался. Потом негромко сказал: — Не совсем так. Она хочет, чтобы я пошел с ней в ее мир. Туда, откуда она родом. Я там никогда не был, но когда пространство рвется, перед самым ее появлением, я… в общем, пару раз как бы заглядывал на ту сторону. И то место… оно не создано для людей. Как ты думаешь, Мирон, я сумасшедший? — Нет, — быстро сказал Мирон, слишком быстро. Слава слабо усмехнулся, и он неохотно добавил: — Ну, может, немножко. Как все шаманы. — Нет, не все. Большинство шаманов — я не про шарлатанов, конечно, — способны видеть и слышать духов. Но моя тварь — не дух. В отличие от духов, она не может прийти в наш мир и остаться здесь. Если бы могла, то преследовала бы меня постоянно, а скорее, просто вселилась бы в меня и на этом угомонилась. Но она так не может. Этот мир так же чужд ей, как ее мир чужд для меня. И она просто время от времени рвет пространство и пробирается сюда. Ее цель — утащить меня туда с собой. Потому что жить здесь она не сможет. А я не смогу жить там. — Ты же говорил, она не хочет тебя убивать. — А я и не умру там, скорее всего. Это-то самое паршивое. Слава не в первый раз пытался объяснить Мирону такие вещи, и каждый раз кончалось тем, что начинал говорить загадками. А на некоторые вопросы вообще не отвечал — то ли из упрямства, то ли потому, что в человеческом языке попросту нет для этого слов. — Если она настолько иная, Слава, то не имеет никакого значения, зло она или добро. Она будет убивать не со зла, а исходя из своих потребностей, и ты не объяснишь ей, в чем она не права. Так есть ли разница, как это называть? Зачем ты так стараешься впихнуть ее в свои человеческие представления о морали? Тебе от этого легче? Слава удивленно взглянул на него. Моргнул в замешательстве и протянул: — Может быть… блин, может, ты и прав. Знаешь, я ведь отчасти себя утешаю этим. Что она не злая. И что, может, не надо ее так уж опасаться. — Надо. Надо, Слава. И, пожалуйста, перестань ее призывать. Это хрен знает, что такое. Тебя так колбасило, когда я вошел… И твой ебаный белый круг — он почему-то и на меня действует тоже. Я просто не мог подойти к кровати и тебе помочь. Что, если бы ты себе язык откусил? Или шею свернул? Слава какое-то время молчал. Потом проговорил, казалось бы, безо всякой связи со словами Мирона: — Я знаю одно: она не зло, но она — хаос. А ты, Мирон Янович, совсем другой. У тебя есть цель, есть план, ты знаешь, откуда ты пришел и куда идешь. Четко осознаешь и фиксируешь свои промежуточные цели. Ты в последнее время стал такой довольный собой, даже умиротворенный. Ты не злоупотребляешь свалившейся тебе в руки властью, потому что давно о ней мечтал и заранее знал, как станешь ее использовать. Ты очень разумен. Ты — порядок. Но ты не добро. Порядок не всегда равен добру, так же как хаос не равен злу. — Для тебя это так важно? Чтобы я был добрым? — Не знаю. — Тебе недостаточно, что я просто добр к тебе? — Не знаю, — повторил Слава. Он поднял руку с темнеющим на запястье следом от веревки, рассеянно почесал бровь. — Я понимаю, о чем ты говоришь, — сказал Мирон. — Правда? Я сам, кажется, не очень… — Правда. Ты пытаешься сказать, что есть хаос и порядок, сила и безволие, и что они не коррелируют с моралью, и тебя это очень беспокоит. А знаешь, почему это тебя так беспокоит? Потому что у тебя нет цели. Цель дает ориентиры. Она дает понимание направления. И уже это направление становится осью, на которой ты сам располагаешь свои внутренние этические взгляды. Поэтому мы с тобой вряд ли сойдемся в определении доброго и злого. Но сила и порядок — это вещи не сферические в вакууме, в отличие от морали. Это вещи объективные. В тебе есть сила, но нет порядка, нет понятия о направлении. У меня есть направление, и я черпаю силу у других, чтобы двигаться по моему пути. Я умею собирать вокруг себя сильных, но бесцельных, чтобы наполнить их хаотическое метание смыслом. Это суть порядка. И суть империи. Той самой, которая «империя всего». — А как ты себе представляешь наше будущее? — вдруг спросил Слава. — Ты — император, а я при тебе — кто? Твой придворный шаман? Официальный фаворит? Коронованный принц-консорт? Тайная шлюха? Он усмехался, но усмешка была… нехорошей. Говоря словами Славы, она была недоброй. В ней не было тепла. Мирон наклонил к нему голову и бережно поцеловал его презрительно искривленные губы. — Шаман императора. Разве так уж плохо звучит? — Ты хочешь, чтобы я служил твоей цели. Жил ради твоей мечты. — А почему бы и нет, раз уж у тебя нет своей собственной? Слава слегка вздрогнул и закрыл глаза. Мирон накрыл его щеку ладонью, продолжая целовать, и постепенно упрямо стиснутые губы разжались. Так всегда было: Слава мог упрямиться, мог злиться, мог прятаться в своей непостижимой тоске, словно в коконе — но потом скорлупа неизменно давала трещину. Он не мог этому противиться. Они целовались, лежа в постели над городом, распростертым у их ног, посреди бурлящего потока жизни. Жизни как стремительного броска из одной бесконечности в другую; из бездны до рождения — в ту тьму, что в конце всего. И их обоих не страшила ни та, ни другая. * * * — Мирон, к тебе посетитель. Это… Мамай запнулся. Мирон поднял на него глаза от отчета интенданта по продовольствию. Как оказалось, власть не то что над миром, а всего лишь над одним городом порождает кучу бумажной волокиты. — Я же приказал меня не беспокоить, Илья. Без исключений. — Это эмиссар Понтифика. Вроде бы. Он так говорит. И документ показал. Мирон выпрямился в кресле и взглянул Мамаю в лицо. Шутит, что ли? Не похоже. — На твоем месте я бы его принял, — нервно сказал Мамай, и Мирон медленно кивнул. — Проводи в приемную. Я сейчас спущусь. Вот так и получилось, что когда Святой Престол все же вспомнил об Оксимироне, грубо и дерзко поправшем церковную власть в отдельно взятом городе, то прислал не до зубов вооруженную армию и не делегацию переговорщиков, а одного-единственного эмиссара. Который внешне походил на инквизитора не больше, чем Слава походил на шамана. Войдя в приемную, Мирон первым делом подумал, что произошла какая-то ошибка, и вместо церковника в зал для аудиенций проник посторонний. Этот посторонний был одет не в рясу, а в самые обычные джинсы и рубашку с расстегнутым воротником. Закатанные по локоть рукава обнажали густую вязь татуировок на предплечьях. Гладко выбритая голова, аккуратная бородка без усов, очки в тонкой золотистой оправе, поблескивающей на солнечном свету. Мужчина повернул голову на шаги Мирона, ступил вперед и приветливо улыбнулся. — Здравствуйте, Мирон Янович. Благодарю, что согласились выделить мне время. К вам трудно попасть на прием, очередь на неделю вперед. Голос звучал мягко и вкрадчиво, а улыбка была бесконечно обаятельной. Мирон недоверчиво взял протянутую руку, и мужчина энергично пожал ее. — Кто вы такой? — спросил Мирон. — Зовите меня Анатолием, без официоза. И, пожалуйста, никаких «святых отцов» и «высокопреосвященств». Как вы можете судить по моему внешнему виду, я здесь неофициально, в качестве частного лица. — Частное лицо с документом от Понтифика? — нахмурился Мирон. Анатолий виновато развел руками. — Сами понимаете, нужно же было иметь при себе какое-нибудь доказательство моих полномочий. Не предложите мне присесть? И выпить? — Да, разумеется. Что будете? — О вашем бренди уже ходят легенды, как и о ваших подвигах, — усмехнулся Анатолий, без малейшего стеснения разваливаясь в кресле, на которое ему указал Мирон. — Я думал, священнослужители не употребляют алкоголь. — Если очень хочется, то можно. Особенно когда ты в штатском и не при исполнении церковных обязанностей. Мирон налил им обоим, и они выпили, но не чокаясь и без тоста. Мирон выдерживал паузу. Поведение инквизитора было предельно странным. Мирон никогда не видел, чтобы служитель церкви вел себя таким образом, так говорил и так выглядел. Хотя он вообще старался сталкиваться с церковниками как можно реже. У Мирона было пару объяснений подобной экстравагантности посланца Понтифика, но он пока придержал их при себе. На торгах всегда проигрывает тот, кто озвучивает условия сделки первым. — Надеюсь, первосвященник Корнелиус в своем заточении получает иногда немножечко бренди, — сказал наконец Анатолий, посмаковав напиток какое-то время, и Мирон мысленно поставил галочку напротив одной из своих гипотез. — Он не просил. Но вообще он ни в чем не нуждается. Его кормят три раза в день, выводят на прогулку и раз в неделю позволяют помыться. — Вы очень добры, — равнодушно сказал Анатолий, закрывая тему отца Корнелиуса так же внезапно, как поднял. — А вы тут, я смотрю, неплохо устроились. И я имею в виду не только лично вас и ваших Злых Голубей. Ваше правление, конечно, длится пока недолго, но за три месяца можно уже делать определенные выводы, и горожане на вас не жалуются. — Кому не жалуются? — уточнил Мирон. Анатолий снисходительно улыбнулся. — Вы же не думаете, что вас тут бросили на произвол судьбы? Святой Престол не всегда может быстро отреагировать на происходящие. Мир велик, беспорядки происходят постоянно повсюду, а войско церкви, увы, исчислимо, и имя ему далеко не легион. Но мы наблюдаем, и при необходимости принимаем меры. «То есть Гимед нашпигован шпиками инквизиции, — мысленно перевел Мирон с дипломатического языка на прагматичный. — Чего и следовало ожидать». — На самом деле я ждал вас, святой отец. — Анатолий, пожалуйста. — Да, простите. Но, должен признаться, ожидал явления представителей инквизиции в мой город в несколько ином виде. Мирон нарочно выделил интонацией слова о «своем городе», и Анатолий оправдал его ожидания, ответив так же многозначительно: — Ваш город, хотя и предпринял несколько опрометчивых действий, все же не натворил ничего такого, чтобы превращать его в кучку пепла. Что, кстати, вполне могло произойти, если бы охота на ведьм, спровоцированная не в меру ретивым первосвященником Корнелиусом, вышла из-под контроля. Вы это предотвратили, хотя и довольно неоднозначным способом. Но порой цель оправдывает средства, не правда ли? Дело принимало довольно интересный оборот. Мирон ожидал, что за нападение на церковников его предадут анафеме и объявят еретиком, но, очевидно, в ситуации присутствовали какие-то неизвестные ему факторы. Вероятно, отец Корнелиус уже был на плохом счету у Понтифика, может, как раз из-за своего чрезмерного рвения — неистовые фанатики больше вредят церкви, чем укрепляют ее авторитет. А может, у отца сожженной Корнелиусом девушки были связи в высших кругах инквизиции. Как ни крути, выглядело так, что Мирону все это может попросту сойти с рук. И это казалось ему подозрительным. — Вероятно, Святой Престол желает выслушать мою версию того, что случилось в Гимеде. — Святой Престол на это надеется. Но сразу хочу вас уведомить, что это не официальное расследование. Понтифик лишь уполномочил меня выслушать вас и сложить собственное впечатление обо всех этих досадных событиях. От этого будут зависеть наши дальнейшие действия. Мирон беззвучно вздохнул — и начал свой долгий рассказ. Тщательно обдуманный и подготовленный за те три месяца формы, которую он получил благодаря внутренним интригам Святого Престола. Так что каждое слово было на своем месте, каждый нюанс был преподнесен и оттенен соответствующим образом. Мирон презирал церковников, но ему было опасно с ними ссориться, и он слишком хорошо это понимал. Анатолий слушал внимательно, даже сочувственно, задавал вопросы, но не слишком много — это походило на обычную беседу, а не на дачу показаний и тем более допрос. Время от времени инквизитор рассеянно почесывал свое татуированное предплечье, и было сложно не цепляться за него взглядом; татуировки, как заметил Мирон, изображали лица демонов, и было более чем странно видеть такие узоры на теле церковника. Вероятно, он один из раскаявшихся грешников — тех, из кого выходят самые лютые инквизиторы. — Что ж, в целом картина мне ясна. Действительно произошло выдающееся событие, сродни чуду, которое можно трактовать двояко. А отец Корнелиус, ввиду своего чрезмерного энтузиазма, давно и хорошо известного Святому Престолу, а также ввиду своей… скажем так, недалекости, хватил через край. Ваш рассказ полностью соотносится с теми сведениями, которые у нас уже есть. И я склонен предположить, что, действительно, не было в Гимеде никакой некромантии. Было лишь изгнание духа из одержимой женщины, что само по себе не является проявлением ереси и не карается церковным законом. Мирон с трудом удержал вздох облегчения. Но что-то в аккуратной формулировке инквизитора ему все-таки не понравилось. — Так я могу надеяться, что вы передадите Понтифику… — Я сказал, что склонен предположить, Мирон Янович. Полной уверенности у меня все еще нет. В этом деле по-прежнему не хватает некоторых деталей. И чтобы окончательно сделать заключение — я надеюсь, абсолютно благоприятное для вас и вашего города, — мне необходимо поговорить с тем, кто стал невольным зачинщиком всех этих беспорядков. Версия горожан мне известна, версия отца Корнелиуса очевидна, вашу версию я только что выслушал. Теперь мне нужна его версия. Его. То есть Славы. Этого следовало ожидать, но все равно у Мирона тревожно засосало под ложечкой. — Хотите поговорить с моим шаманом? — С вашего разрешения. Как мне известно, он практически не покидает этот дом, а если и покидает, то под охраной, которую вы, впрочем, тщательно от него самого же прячете, — Анатолий понимающе улыбнулся. — Птице в клетке безопаснее, чем на воле, но не все птицы способны это принять. — Он не в клетке, — сказал Мирон резче, чем следовало. — Он со мной по доброй воле. — Он с вами по доброй воле — что, Мирон Янович? Живет? Служит? Спит? Мирон не шелохнулся. Инквизиция не одобряла однополые связи, но почти все священники, находясь под гнетом целибата, так или иначе занимались сексом с мужчинами. Об этом знали все. И в нынешнее время за такое уже не сжигают на кострах. За некромантию и ересь — сжигают, за гомосексуализм — нет. — Все перечисленное, — без улыбки ответил Мирон. — Но это не имеет никакого отношения к вам и к Святому Престолу. Я вам рассказал все, что было. Ваши шпионы, думаю, рассказали еще больше. Не вижу, что мог бы Слава добавить к этой картине. — Это вы не видите, Мирон Янович, потому что ваш взгляд ограничен узостью вашей природы. Как, впрочем, и мой. Шаманы, особенно такие сильные, как Слава, способны смотреть гораздо шире и дальше. Мне бы очень хотелось все-таки с ним пообщаться. — Вы сами сказали, что он просто изгнал духа из одержимой. А отца Корнелиуса занесло на ровном месте. С чего вдруг такой интерес? — Этот экзорцизм не был заурядным. Девушка умерла, или, как вы утверждаете, казалась умершей. И Слава ее вернул. Такое не встретишь на каждом шагу. — Слава сказал, что это был «сонный дух», который вызывает летаргию. — Да, вы уже говорили. Любопытно. Я изучил записи в главной библиотеке Святого Престола. Понтифик был так любезен, что даже предоставил мне для исследований свою личную библиотеку. Но я не нашел почти никаких упоминаний об этом «сонном духе». — Почти никаких? — уточнил Мирон. Анатолий слегка улыбнулся и качнул головой. — То, что я нашел, относится к церковной тайне. Так что, увы, поделиться с вами не могу. — И вы хотите, чтобы Слава вам рассказал, что там произошло? — Более того, я вынужден на этом настаивать. Мирон закусил губу. Анатолий смотрел на него все так же доброжелательно, даже просяще. Но за мягким блеском Мирон внезапно ясно разглядел в глубине его ясных глаз что-то иное… и то, что он увидел, ему очень не понравилось. — Нет, — сказал он. — Нет? Вы отказываетесь? — Да, отказываюсь. Слава не такой, как вы, и не такой, как я, если уж на то пошло. Юлить и играть словами не привык, — почти грубо сказал Мирон. — Я не знаю, в чем именно вы темните, святой отец, но вам определенно известно больше, чем вы говорите, и нужно от Славы что-то, о чем вы умалчиваете. Я не позволю вам заморочить ему голову. «Между нами говоря, он и так уже заморочен до полупомешательства», — чуть было не прибавил Мирон, но вовремя осекся. К его удивлению — и беспокойству, — Анатолий совсем не выглядел рассерженным или разочарованным. Он неспешно поднялся с кресла. — Благодарю вас за прекрасный бренди, Мирон Янович. Надеюсь, обдумав мою просьбу, вы передумаете. Святой Престол не заинтересован в обострении этого конфликта, мы даже могли бы наладить взаимовыгодное сотрудничество. Людям в этом городе нужна вера — да и не только в этом. При поддержке Понтифика вы можете пойти очень далеко, а в конфронтации с ним рискуете все потерять. Подумайте, пожалуйста. Ведь я прошу всего лишь о встрече со Славой. Полчаса наедине, большего мне не надо. И инцидент на этом будет исчерпан. «Тебе что-то от него нужно, скользкий ты ублюдок. Вот только что? Может быть, его тварь? Ты прознал о его твари? Ну конечно. Про Славины припадки в Гимеде каждая курица знает, только никто не понимает, чем они вызваны. А твои ищейки что-то разнюхали. И ты навострился. Святой Престол тоже не прочь заполучить в свои лапы Славину тварь. Да только вы опоздали, ребятки. Он мой». Вечером за ужином Мирон долго молчал, не зная, стоит ли рассказывать Славе о странном визите церковного эмиссара. Слава тревожно поглядывал на него с другого конца стола. Они ели теперь только вдвоем, в большой столовой, за длинным столом при свечах. Славино лицо через такое расстояние казалось темным, и порой в неверном мелькании теней напоминало лицо твари, которая приняла его облик, стоя с другой стороны кровати напротив Мирона. — Что случилось? — спросил наконец Слава. — Ничего, — резко ответил Мирон. — Ешь. Ему самому не понравилось, как это прозвучало. Птица в клетке… А что, если этот ублюдочный церковник прав? Мирон сердито отмахнулся от этой мысли. Он знает, как для Славы будет лучше. Не потому, что Мирон умнее или опытнее — далеко не факт, — а потому, что связь между ними, созданная Славиной тварью, давала Мирону знание, которое нельзя объяснить рационально или облечь в слова. И поэтому он просто знал, что вежливый, улыбчивый инквизитор по имени Анатолий, этот обаятельный молодой человек с аккуратной бородкой и татуированными руками, опасен для Славы. Может, еще больше опасен, чем его проклятая тварь. Думая обо всем этом, Мирон автоматически засовывал пищу в рот и отпивал из бокала, не задумываясь о вкусе. Хотя даже если бы и задумался, вряд ли бы почувствовал что-то подозрительное. Просто в какой-то момент, уже доев и собираясь встать из-за стола, он понял, что тело странно отяжелело. Веки налились свинцом, ноги стали ватными. Мирон посмотрел на Славу, хотел что-то сказать — и обнаружил, что язык не слушается. И по остановившемуся, полному недоумения и страха взгляду Славы он понял, что и Слава испытывает то же самое. «Сука… как он… его шпики… в доме…» Мысли тоже стали ватными и неповоротливыми. Мирон сжал непослушными пальцами угол стола, из последних сил попытался подняться, толкнуть вверх ставшее неподатливым тело. И тяжело осел вниз, сквозь слипающиеся веки видя, как Слава тоже сползает со стула на пол. Будто сквозь толсты слой ваты, он услышал рядом чьим-то тяжелые шаги. Увидел рядом со своим лицом две ноги в ботинках на грубой подошве. Но так и не успел понять или даже подумать о том, кому они могут принадлежать.