Шаман императора

В первый раз Мирон очнулся в машине, подпрыгивающей на ухабах. Он открыл глаза, но ничего не увидел: лицо плотно обтягивала ткань мешка, натянутого на голову. Руки были скованы наручниками за спиной. — Слава, — прохрипел Мирон. И тут же получил удар в живот — судя по его силе, тем самым тяжеленным ботинком на толстой подошве, который успел увидеть, прежде чем отключился. Он попытался увернуться от удара, задыхаясь так, что толстая ткань мешка втянулась в рот. Через секунду ботинок опустился Мирону на горло, полностью перекрыв дыхание. — Не дергайся, сука, — сказал чей-то голос над его головой. Абсолютно незнакомый голос. Мирона затопило абсурдным облегчением. Он не знает похитителя, это не кто-то из его людей. Он бы не вынес еще одного предательства. Хотя оно, может, и впрямь случилось — об этом ему наверняка уже не узнать. В резиденции феодала полно людей, и не только его старой гвардии. Кто угодно мог подослать шпика в его дом — любой член городского совета, новый первосвященник, кто-то из горожан, все еще втайне поддерживающий мракобеса Корнелиуса… Мирон слишком расслабился, уж чересчур легко ему все далось. Он потерял бдительность. Позволил себя так запросто наебать. А значит, кто бы его ни предал — в этом прежде и больше всего вина самого Мирона. В голове метались панические мысли о Славе. Мирон пытался набрать воздуха в грудь, чтобы снова позвать или хотя бы спросить, где он. Но жесткая подошва давила ему на горло, пока он не стал терять сознание. В конце концов он опять вырубился. И во второй раз пришел в себя уже в подземной камере. Она была крошечной, больше напоминающей карцер. Абсолютно никакой мебели, даже матраца или соломы. В углу дырка в полу — туда, видимо, предлагалось отливать. Стоял непроглядный мрак, который рассеивала тусклая полоска красноватого света, просачивающаяся под дверью. На Мироне по-прежнему были наручники, но мешок с головы исчез. Опираясь плечом о стену, он кое-как поднялся на ноги, подошел к двери и ударил в нее ногой. — Эй! Кто-нибудь! Я требую встречи с вашим начальством, немедленно! Надо отдать ему должное, голос Мирона прозвучал жестко и властно, что совершенно не соответствовало его жалкому положению. Но он чувствовал, что если признает хотя бы перед самим собой, в какой оказался жопе, то окончательно утратит над собой контроль. «Слава, — безостановочно билось в его голове, — ебаный Славка, что с тобой? Что он с тобой сделал?» «Он» — это, разумеется, инквизитор, представившийся по-мирскому Анатолием. Абсолютно никаких сомнений, что это похищение — или, точнее, тайный арест, — его рук дело. У инквизиции достаточный опыт в таких делах, чтобы провести арест абсолютно чисто и бесшумно. Мирон не раз слышал о таких случаях — инквизиция далеко не всегда устраивает показательные расправы, гораздо чаще люди просто исчезают в неизвестном направлении. И никто о них больше ничего не слышит. Правда, люди Мирона знают, что он встречался с эмиссаром Понтифика перед своим исчезновением — как минимум, знает Мамай. Это может дать им надежду. А может и не дать. Если люди Мирона не знают, откуда конкретно этот церковник и куда он увез арестантов, они ничего не смогут сделать. А может, их просто купили. Или они мстят Мирону. Как Диляра. Если начистоту, разве он знает хоть кого-то из них на самом деле? Разве хоть кто-то из Злых Голубей был ему другом? Никто. Разве что Охра, но Охра давно вышел из игры. Теперь он осел где-то и зажил тихой, мирной и счастливой жизнью с человеком, которого любит. С человеком, которого ему вернул Мирон. И Слава. Мирон не знал, сколько прошло времени. К нему никто не приходил, и он скоро бросил бессмысленные попытки дозваться охрану. С него сняли ботинки, и он был босиком, так что приходилось постоянно мерить холодную камеру шагами, иначе от соприкосновения с каменным полом начинали леденеть пальцы на ногах. А еще — Мирон осознал это только теперь — исчез его амулет, маленький красный камень, который он пятнадцать лет носил, не снимая. Наверное, они решили, что эта вещь дает Мирону какую-то колдовскую силу, и сорвали, когда он вырубился. Время шло, Мирону хотелось есть, пить, отлить, дыра в полу казалась издевательством, потому что со скованными за спиной руками он не мог приспустить штаны, и оставалось только скрежетать зубами и слушать попискивание крысы в углу. Поначалу эта крыса Мирона не беспокоила, слишком заняты были его мысли другим, главным образом тревогой за Славу и мучительными подозрениями в адрес своих людей. Но в какой-то момент, метаясь по камере, он наступил на что-то теплое и скользкое, после чего раздался оглушительный злобный писк, и во мраке совсем рядом с его ногой громко клацнули зубы. Мирон понял, что наступил босой ногой на крысиный хвост, и отскочил назад — одновременно в отвращении и страхе. Если крыса решит впиться в его босую ступню, он даже не сможет эту дрянь отодрать от себя. От этой мысли на его спине выступил холодный пот. Он попятился, вжался спиной в противоположный угол и долго стоял так, прижавшись к ледяным камням и слушая злобный писк крысы из другого угла. Наконец снаружи раздались тяжелые шаги, потом грохот отодвигаемого засова. Мирона выволокли в коридор. Тюремщиков было двое, оба с бритыми головами и в длинных черных рясах, перепоясанных кобурой. Мирон жадно взглянул на эту кобуру, но с руками за спиной не было никакого шанса завладеть чужим оружием. Один из тюремщиков снял с пояса короткую дубинку. Мирон не успел ничего сказать или сделать, не дал никакого повода, когда конец дубинки уперся ему между лопаток и прошил разрядом тока все его тело. — Пошел! И Мирон пошел на подкашивающихся ногах, полуослепнув от боли и долгого пребывания во мраке. Ему казалось, он начинает догадываться, что это за место, но мысль была такой ужасной, что он гнал ее от себя изо всех сил. Новая камера, в которую его втащили, оказалась гораздо просторнее и светлее первой. Но на этом ее преимущества заканчивались. Почти все свободное пространство было уставлено орудиями пыток такого чудовищного вида, что у Мирона при одном взгляде на них к горлу подкатила тошнота. Вся его наглость и бравада мгновенно испарились, захотелось заорать от ужаса, начать выкрикивать униженные мольбы и клясться сказать что угодно, все, что они хотят от него услышать. Но он подавил этот малодушный порыв, загнал так глубоко, как мог, и отстраненно, словно наблюдая со стороны, смотрел, что будет дальше. А дальше его подтащили к одной из жутких конструкций и силой усадили в высокое деревянное кресло с кандалами для рук и ног. Руки закрепили на подлокотниках, а ноги почему-то оставили свободными. И это было плохо. Закончив, тюремщики ушли. Мирон остался один, если не считать десятка адских агрегатов, составлявших ему компанию. В довольно щедром свете керосиновых ламп он мог рассмотреть их все. Тут были довольно современные устройства, вроде стола с генератором для пытки током, и были совсем древние, архаичные, вроде «железной девы» — большого металлического ящика в форме человеческого тела, утыканного изнутри тонкими кольями, — и механической дыбы. Мирон пытался закрыть глаза, не смотреть; он знал, что инквизиция использует демонстрацию своего щедрого пыточного арсенала для устрашения, и подавляющему большинству арестантов хватает уже одной демонстрации, чтобы на все согласиться, во всем признаться и все подписать. Мирон и сам ощущал неистовое желание поддаться этому искушению. Он все-таки закрыл глаза и сидел, сжимая прикованные к креслу кулаки и слушая барабанную дробь своих собственных зубов. Но как ни странно, в его случае время произвело обратный эффект, чем тот, на который рассчитывал дознаватель. Мирон заставлял себя дышать медленно, концентрировал волю, загонял страх все глубже, и постепенно паника улеглась. Скорее всего, он здесь умрет, но в его силах по крайней мере сдохнуть с достоинством. А еще — по возможности облегчить участь Славы. Мирон не будет вопить и унижаться ради спасения собственной шкуры, но если он хоть как-то может помочь Славе, то сделает это. Ну вот, у него появилась цель. У него появился план. А большего и не надо. Дверь пыточной открылась, и снова вошли уже знакомые Мирону тюремщики в рясах. Они вели Славу. Живого и невредимого, судя по тому, что он шел на своих ногах, хотя и тоже со скованными руками. — Слава Богу! — выдохнул Мирон. Слава посмотрел на него, но ответить не смог: во рту у него была черная ткань, всунутая между зубами и повязанная, как удила. Славу отвели к противоположной от Мирона стене и приковали к ней цепью. А потом связали ему ноги, и так оставили, прежде чем уйти. — Славка, — сказал Мирон, смаргивая подступившие к глазам слезы облегчения, как бы тупо это ни казалось в их положении. — Блядь, ты живой. — Ты тоже, — невнятно ответил Слава. Кляп был завязан не туго, и Слава мог говорить сквозь него — нечетко, но достаточно разборчиво, чтобы его можно было понять. Значит, его тоже собираются допрашивать, только зачитывать свой шаманский речитатив с этими удилами он не сможет. Что ж, вполне умно. Вот именно сейчас им бы пришлась очень кстати Славина тварь, если бы он мог ее вызвать. Но он не мог. Мирон недвусмысленно приказал ей убраться и больше не появляться никогда. Вдвоем им дали побыть недолго. Как только тюремщики вышли, в камеру вошел человек, с которым Мирон говорил в своей резиденции совсем недавно. Только теперь интеллигентные очки пропали, и не было видно татуированных рук — их скрыли длинные просторные рукава черной монашеской рясы. — Приветствую вас в благословенных стенах монастыря святого Ромула, — без улыбки и без издевки сказал Анатолий. — Благодарю, что нанесли мне ответный визит. Мирон с трудом удержал стон, да и Славины глаза широко распахнулись от страха. Худшие опасения подтвердились. Орден святого Ромула был известен как оплот инквизиции, ее «карающая длань» — в той же мере, в которой фигура Понтифика считалась ее «огненным сердцем». Монахи-ромульцы были самыми свирепыми, фанатичными и изобретательными убийцами, ходившими под знаменем Святого Престола. Пыточные камеры в подземелье их монастыря занимали много этажей, были забиты всеми существующими орудиями пыток, какие когда-либо изобретал человек. А во внутреннем дворе монастыря была устроена специальная «кремационная яма», где сжигали трупы тех, кто умер в подвалах от пыток, и еще живыми — тех, кто умудрился эти пытки пережить. По слухам, иногда тех и других — вместе, свалив живых и мертвых в один костер. — Оставьте Мирона в покое. Он ничего не сделал. Из-за повязки во рту слова прозвучали невнятно, но Славин голос был таким ровным, что Мирон вздрогнул от удивления. Анатолий взглянул на Славу и с сожалением покачал головой. — Сделал, к сожалению, вполне достаточно, чтобы здесь оказаться. Он нанес Святому Престолу столько оскорблений, что и половины хватило бы, чтобы немедленно отправить его на костер. Как и тебя, Слава. Но все мы умные люди и понимаем: раз вы здесь, значит, у инквизиции остаются некоторые вопросы, на которые можете ответить только вы двое. Он подошел к одному из столов и стал задумчиво перебирать лежащие там инструменты, как художник выбирает краски для очередного шедевра. До Мирона наконец дошло, что этот ублюдок даже не вызвал палача. Похоже, ему нравится пытать людей собственноручно. — Хочу заметить, — проговорил Анатолий, не глядя на своих пленников и продолжая задумчиво перебирать орудия пыток, слегка поглаживая их кончиками пальцев, — что вы, Мирон Янович, не должны себя ни в чем винить. Вы, наверное, думаете, что если бы не заупрямились и позволили мне поговорить со Славой, то не оказались бы здесь. Ничего подобного. Я был намерен арестовать вас, как только вошел в Гимед. И ничто, подчеркиваю, ничто не смогло бы мне помешать. Я всего лишь хотел сначала поговорить с вами обоими в неформальной обстановке, посмотреть, что вы оба из себя представляете, чтобы лучше понимать, как затем вести с вами разговор на моей территории. Ведь хотя человек и не расслабляется в неформальной беседе с инквизитором, то все равно выдает достаточно сведений, которые потом можно успешно использовать при допросе. Вот вы, Мирон Янович, человек очень самолюбивый. Вы собственник. И у вас огромные амбиции. Но в то же время вы осторожны и дипломатичны, когда чувствуете, что игра идет не на вашем поле. — Я сказал вам все, что мог сказать, — проговорил Мирон, стараясь смотреть на лицо Анатолия, а не на его руки, поигрывающие пыточными инструментами. — И ни единым словом не солгал. — Я вам верю. Действительно верю. А вот Славе — к сожалению, нет. Жаль, что мне не удалось заранее поговорить с ним до ареста, хотя теперь я понимаю, что это ничего бы не дало. Он очень закрытый человек, намного более закрытый, чем вы, Мирон Янович. Уверен, вы и сами ничего о нем не знаете. Это была чистая правда, и все же Мирон презрительно усмехнулся — просто не смог удержаться. Анатолий, разумеется, заметил эту улыбку. И повернулся к нему. — Откуда он родом? Мирон хотел ответить — и застыл. А действительно, где Слава родился? Он никогда не говорил. — Кто его родители? Они еще живы? Почему он покинул дом? На что жил до встречи с вами, ведь одними экзорцизмами много не заработаешь, а шарлатанским промыслом Слава никогда не занимался? Кто научил его обращаться с его силами? Как он умудрялся годами избегать внимания инквизиции, учитывая уникальность его дара? Вы ничего этого не знаете, Мирон Янович. А ведь он ваш любовник. Анатолий взял со стола какой-то предмет, длиной с половину руки. Верхняя часть предмета была шире нижней и представляла собой несколько сходящихся вместе выгнутых металлических пластин, под которыми торчала головка винта. — Знаете, что это такое? Называется «груша», но мне больше нравится название «цветок греха». Оно более поэтичное. Если немного покрутить винт, смотрите, что будет… Он покрутил, и стальные пластины стали медленно расходиться в стороны — как лепестки распускающегося цветка. Только каждый лепесток был сделан из остро заточенной стали. — Как вы можете догадаться по форме, этот инструмент вводится в естественные человеческие отверстия. У женщин — обычно в вагину, у мужчин — в анус. Есть варианты поменьше размером, для ноздрей и рта. Кстати, насчет рта, — Анатолий как ни в чем не бывало положил «грушу» на стол и взял другой инструмент — металлическую дугу с единственным длинным шипом, торчащим вертикально. — Это «вечное молчание». Вставляется в рот, шип пробивает язык и нижнюю десну, выходит наружу через подбородок. Используется, когда заключенный больше не может или не хочет ничего сказать по существу дела, но продолжает оскорблять Святой Престол или пытается читать заклинания. Перед сожжением этот предмет уже не извлекают — нет смысла, да и физической возможности тоже. Мирон молчал. Нужно было что-то ответить на это, показать, что он не боится — но он боялся, так боялся, что ощущал предательскую тяжесть в мочевом пузыре. Слава тоже притих и сидел в своем углу тихонько и смирно, как посаженная на цепь собака. — Сложность заключается в том, — не дождавшись от них никакой реакции, продолжал Анатолий, — что к Славе я эти инструменты применить пока не могу. Необходимо, чтобы он сохранял силы и рассудок. Но относительно вас, Мирон Янович, подобных ограничений нет. Поэтому с вас и начнем. Остановившимся, непонимающим взглядом Мирон смотрел, как Анатолий кладет обратно на стол «вечное молчание» и берет что-то новое, гораздо более крупное и громоздкое. Инквизитор подошел к Мирону и опустился перед ним на колени, словно собираясь помолиться. Но время для молитв еще не пришло. Пришло время для пыток. Анатолий надел на босые ноги Мирона пару спаянных вместе железных поножей. Сталь плотно охватила ноги — она оказалась не ледяной, а довольно теплой, нагретой руками Анатолия. И Мирону не требовалась лекция о названии и назначении этого инструмента. Мирон о нем слышал и раньше. «Железные сапоги». Немного наклонив вперед голову, он увидел торчащий сбоку винт, при повороте которого у него начнет плющиться плоть и дробиться кости. — Стойте! Не надо! Пожалуйста, остановитесь! — выкрикнул Слава. Анатолий не оглянулся. Действуя неторопливо и тщательно, он закончил закреплять «сапоги» на ногах Мирона, а тот слишком оцепенел от неверия в происходящее, чтобы хотя бы попытаться оказать сопротивление — впрочем, изначально бессмысленное. Анатолий чуть подвернул винт, самую малость, так что железные пластины сдвинули и плотно сжали ноги Мирона, пока еще не причиняя боли, но уже вминаясь в его плоть каждым миллиметром беспощадного железа. Затем Анатолий выпрямился и посмотрел на Славу. — Мы с тобой долго говорили, Слава, я предупреждал тебя, что возможен такой исход. Я сразу сказал, что тебе лично ничего не грозит, пытать тебя я не буду. Потому что, честно говоря, не имею понятия, чем это может обернуться. Такой исключительно сильный шаман, даже не имея возможности читать заговоры, может одной силой мысли вызвать катастрофу, если его довести до черты. Поэтому я сразу тебе сказал, что если ты не бросишь свое упрямство, я буду пытать Мирона. Я тебе это говорил или нет? — Слушайте… — Слава всхлипнул, отчаянно закусил свои чертовы удила, которые ужасно ему мешали и не давали нормально говорить. А ведь слова — это все, чем он мог сейчас защитить себя… себя и Мирона тоже. — Слушайте, я же все сказал, я все сказал, про духов, про демонов, про тварь, про… — Твоя так называемая «тварь» — отдельная, очень любопытная тема. Мы к ней обязательно вернемся. Но сейчас меня интересует другое: каким образом ты воскресил мертвую девушку в Гимеде, и как тебя убедить повторить такое здесь. Для меня. И как ни ужасно было их положение, Мирон в эту секунду от изумления приоткрыл рот. Не может… да быть такого не может. Неужели это просто еще один ебанутый мракобес?! Он тоже, как и Корнелиус, считает Славу некромантом? И что он имеет в виду, говоря, что это нужно «повторить для него»? — Слава не воскрешал мертвых! — крикнул Мирон, и его голос гулко прокатился под сводчатым потолком пытошной, скатившись вдоль бурых от крови стен. — Блядь, я же говорил вам еще в Гимеде! Это был просто демон! «Сонный дух»! — Да, именно так его Слава и назвал, — кивнул Анатолий, взглянув на Мирона — и Мирон увидел в его глазах странный блеск, которого не замечал там раньше. — И, как я вам уже говорил, я тщательно изучил все имеющиеся документы и исторические записи об этой сущности. И знаете что, господа? Во всех источниках сказано, что «сонный дух» — это одно из названий смерти. Повисло молчание. Мирон растерянно посмотрел на Славу. Слава поймал его взгляд и отчаянно замотал головой. — Нет, — сказал он, пытаясь говорить медленно и внятно. — Нет, это не была смерть. Девушка была жива. Летаргический сон. Люди… они… иногда впадают в летаргию по естественным причинам. А это была неестественная причина. Дух из другого мира. — Голубой, — сказал Мирон. — Я его видел. Он был голубой. И он… он приятно пахнул. Анатолий какое-то время молчал. На миг у Мирона шевельнулась надежда. А потом инквизитор наклонился и повернул винт на «железных сапогах». Мирон содрогнулся всем телом и закричал. Не столько даже от боли, сколько от неожиданности, шока и понимания: началось, вот оно, о Господи, и правда началось, его пытают, ему дробят ноги «железными сапогами», и никто его не спасет. — Это был «сонный дух» из астрального мира! — закричал Слава сквозь повязку по рту, сглатывая, зажевывая слова. — Маленький, несмышленый ребенок! Он случайно провалился в наш мир через прореху в пространстве, не понял, где оказался, и спрятался в первом теле, на которое наткнулся! Он был напуган! Боялся выйти из убежища! Я убедил его, что ему не грозит никакая опасность, открыл для него двери обратно, и он просто ушел! Вот и все! И все!!! Не мучайте его! — Ты его убедил? — прищурился Анатолий. — Так ты не изгоняешь их силой? — Нет. Силой никогда. Просто уговариваю… они же сами ничего не понимают… они не знают, как тут оказались и как им попасть обратно, я просто им помогаю… Слава плакал. Слезы струились по его щекам, впитывались в черную ткань во рту, и ему приходилось их глотать вместе со слюной. — Не мучайте его. Не надо, — еле ворочая языком, так что слова едва можно было разобрать, повторил Слава. — Он ни в чем не виноват. Я сам… сам решил ее вернуть. Я ошибся. Надо было дать ей умереть. Анатолий выпрямился, отпустив винт, и из груди Мирона вырвался полный облегчения вздох, опасно похожий на рыдание. Он и сам был готов вот-вот пустить сопли, блядь. Все это было слишком ужасно. Слишком несправедливо. Анатолий подошел к Славе, взял его за волосы, подняв голову и заставив смотреть себе в лицо. А потом отвесил тяжеленную пощечину, от силы которой Слава повалился на пол. Мирон инстинктивно рванулся всем телом — и глухо взвыл, когда железные пластины вгрызлись в ноги. Они удерживали его на месте надежнее любых цепей. — Не тебе решать, кому жить, а кому умереть, шаман, — сказал инквизитор голосом таким же металлическим, как его страшные игрушки, поблескивающие вокруг. — На это воля Господа. А Святой Престол — проводник Господней воли. Орден же святого Ромула — правая рука Святого Престола. Понимаешь, что это значит? Понимаешь?! Он опять сгреб Славу за волосы и поднял, заставив встать на колени. Изо рта у Славы текла струйка крови. Взгляд стал мутным. — Понимаю, — прошептал он. — Хорошо. Слушай. Слушай меня очень внимательно. Ты, кажется, сам не осознаешь, а что способен, но уясни: то, что ты называешь «сонным духом», на самом деле было смертью. Раз ты изгнал ее один раз, значит, сможешь сделать это снова. Так? — Так, — по-прежнему шепотом ответил Слава, зачарованно глядя в склонившееся над ним безусое лицо с аккуратной бородой. — Была одна женщина. Она умерла. Не очень давно, прошло всего две недели. Ее не похоронили. Я как знал, как чувствовал, что не нужно торопиться, что вот-вот появится кто-то, кто сможет все исправить. И Господь направил меня на верный путь. Направил к тебе. Его голос становился все более громким и страстным, а потом упал до интимного полушепота. От благожелательной безмятежности не осталось и следа. Мирон ловил лихорадочный блеск в глазах Анатолия, и до него медленно доходило, что вообще, нахуй, тут происходит. Но это осознание вовсе не добавляло им шансов на спасение. Скорее наоборот. — Она здесь, недалеко. На нижних уровнях подвала достаточно холодно, пока что я устроил ее там. До тех пор, пока ты ее не вернешь. А когда ты ее вернешь, я отпущу вас обоих. И тебя, и твоего любовника. Ты ведь любишь его? — Люблю, — ответил Слава, не отрывая глаза от лица инквизитора. Он никогда не говорил этого самому Мирону. Да и сейчас — говорит ли правду, или продолжает послушно повторять сумасшедший бред их мучителя? — Ну вот. А я люблю ее. Ты не хочешь, чтобы я мучил твоего Мирона. А я хочу, чтобы вернулась моя Мирослава. Мирон, Слава, Мирослава, интересное совпадение, правда? Еще один знак Господний, что все это не случайно. Что это Он привел тебя ко мне, и через тебя дарует мне чудо воскрешения. Слава слушал и кивал. Хотя наверняка не хуже Мирона понимал, что это полный бред. Зато картина наконец окончательно прояснилась. Анатолий арестовал их не в качестве представителя инквизиции, никто не отдавал ему такой приказ. Святому Престолу насрать на Гимед, на первосвященника Корнелиуса и местечковые разборки феодалов. Но один из влиятельных инквизиторов, фанатичный монах-ромуалец, решил использовать эту историю в своих целях. В своих безумных, извращенных, больных целях. У него была любовница, она умерла две недели назад, и он свихнулся на идее, что ее можно вернуть из мертвых. Неудивительно, что все попытки Славы и Мирона отрицать саму такую возможность доводили его до бешенства, до желания пытать их, наказать за то, что они отнимают у него последнюю надежду. И если они продолжат гнуть свое, то он запытает их обоих. Сперва Мирона, а потом и Славу. — Я понял, — сипло сказал Слава. — Понял. Я… ошибся. Да. Теперь я понимаю. Анатолий резким движением сорвал тряпку с его рта, и она повисла на Славиной шее. — Что ты сказал? — В-вы правы. Если прошло всего только… две недели… то может, это действительно «сонный дух». Как именно это случилось? — Она болела, — пристально глядя на него, сказал инквизитор. — Лихорадка. Около трех недель. Потом наступил кризис, но она его… она не справилась. — Это не лихорадка, это тело отторгало демона! — живо подхватил Слава. Господи, подумал Мирон, что он делает? Зачем укрепляет этого психопата в его безумных мечтах? — Две недели, это немного, это наверняка летаргия, то есть я практически уверен… — Только что ты говорил, что это невозможно, — холодно напомнил Анатолий. — Что это всего лишь «сонный дух». — Да какая разница, как это называть? По вашему описанию симптомы у них совпадают. Значит, я могу попытаться с ней, так же, как с той… Слава сбивался, торопился, срывался на тараторку, как и всегда, когда сильно нервничал. Мирон слишком ясно понимал, что он делает: попросту пытается выиграть время. Не допустить еще одного поворота винта, который перестанет просто сжимать ноги Мирона и начнет перемалывать его мышцы и кости в фарш. Анатолий снова взял Славу за волосы и запрокинул ему голову так, что кожа туго натянулась на кадыке. — Ты же понимаешь, что обмануть меня не сможешь? Она или воскреснет, или нет. Если нет, мы вернемся сюда и продолжим разговор. Слава не мог кивнуть, только приоткрыл рот и прохрипел «да». Анатолий его отпустил. Посмотрел на Мирона — тусклым, бесконечно подозрительным взглядом параноика. И, ни слова больше не сказав, вышел из камеры. * * * Мирон сидел на ледяном каменном полу, уперевшись в стену спиной и скованными руками, и считал в обратном порядке от тысячи к одному. Если сбивался, начинал сначала. В первые четыре или пять раз его хватило всего на пару десятков, потом дело пошло лучше. Спустившись к семи сотням, Мирон стал беззвучно шевелить губами: так было проще не сбиться. Семьсот восемьдесят три, семьсот восемьдесят два, семьсот семьдесят… Блядь. Стоп. Сначала. Он понимал, что это если и не безумие, то уже подкрадывающаяся его тень — так, как к Славе подкрадывалась потусторонняя тварь, стремившаяся утащить его за собой в преисподнюю. На самом деле любого человека от преисподней отделяет совсем немного — всего лишь адская боль, полная безысходность и осознание неизбежной смерти. Чтобы не думать об этом, чтобы отталкивать безумие, как прежде отталкивал от Славы тварь, Мирон считал в уме. Чтобы не думать о боли в ногах, которых он не мог потрогать и которые не мог даже осмотреть в кромешной тьме. Чтобы не думать о Славе и о том, что сделал с ним Анатолий, когда у Славы ничего не вышло. Стояла чудовищная, могильная тишина, как будто Мирон был единственным узником инквизиторских подземелий. Хотя наверняка это не так. Но ощущение полного, оглушающего одиночества терзало его не меньше, чем тупая боль в ногах. Он сомневался, что они сломаны: инквизитор успел повернуть винт всего один раз, и Мирон даже смог вернуться в камеру на своих ногах, хоть их и простреливало болью от ступней до бедер при каждом шаге. Но нет никаких сомнений, что Мирона вот-вот снова потащат в пыточную. И тогда уж доведут дело до конца. А там в ход пойдут и другие орудия — «груша», «вечное молчание», «железная дева»… Так. Стоп. Прекратить. Тысяча. Девятьсот девяносто девять. Девятьсот девяносто восемь. Девятьсот девяносто семь… Заскрипел засов, и Мирон поднял голову. Темная высокая фигура в красном дверном просвете ступила внутрь, к нему. Ну вот… опять начинается… Но вместо того, чтобы грубо схватить его за плечи и вздернуть на ноги, фигура рухнула перед ним на колени и обхватила горячими пальцами его холодные ступни. — Больно? — выдохнул Слава. Мирон, моргая, непонимающе смотрел в его лицо, которого почти не различал. Но это совершенно точно был Слава — его длинные пальцы, испуганно, бережно и нежно ощупывающие ступни Мирона. Немного неловко, потому что это было не особо-то удобно делать в наручниках. Но ему теперь хотя бы сковали руки спереди. — Мирон? Ты меня слышишь? — Слышу… Славик. Так… приятно, когда ты так делаешь. — Не болит? — Не сильно. Мирон выдавил довольно идиотскую улыбку. Он ни о чем не думал. Почему Слава здесь? Они убегают? Почему он тогда в наручниках? Не важно. Слава здесь, и они оба живы. Пока что. — Дайте воды, — повернув голову к двери, отрывисто сказал Слава. — И еды какой-нибудь тоже. Мы оба тут уже несколько дней и… — Кормить не приказано, — прогудел невидимый тюремщик из коридора, и Слава все так же резко бросил: — Я сам слышал, инквизитор приказал дать нам все, что мы попросим! Мне что, пожаловаться ему на вас? Тюремщик что-то проворчал и с грохотом захлопнул дверь. — Да вы с этим психом, я смотрю, поладили, — сказал Мирон — и закашлялся, безуспешно попытавшись рассмеяться. Слава взял его скованными руками за локоть, потянул на себя, отодвигая от ледяной стены. Мирон устало опустил голову ему на плечо, уткнулся лбом в горячую шею. Как хорошо. Слава здесь, он цел и даже бодро срется с охранником. Все будет хорошо. Обязательно. — Я боялся, что он тебя искалечил, — сказал Слава чуть дрогнувшим голосом. — Но вроде бы ноги не сломаны. — Да какая разница, Славик. Мы отсюда не выйдем. Слава не ответил. Отстранил от себя Мирона, повернул к себе спиной, стал ощупывать его скованные за спиной руки. Выругался себе под нос, и Мирон обессиленно усмехнулся. — Ты себе руки в кровь изодрал… Зачем? — Да? — удивился Мирон. — Я не помню. Вырваться хотел, наверное. К тебе хотел. Смешно, да? — Нет, — сказал Слава и сел с ним рядом, вжавшись в него всем телом. Они сидели так молча, прижавшись друг к другу, пока опять не заскрипела дверь. Тюремщик выступил из тени, со стуком поставил на стол кувшин и плоскую тарелку с двумя кусками хлеба. Снова грохнула дверь. — Может, поедим? — робко предложил Слава. — Я не хочу. Воды бы только выпил. Слава поднес к его губам кувшин. Воды было много, и Мирон пил жадно, так, что стекало по подбородку на грудь. Потом опомнился, вспомнив, что не он один тут уже черт знает сколько времени сидит на сухой голодовке. Слава тоже напился и отставил кувшин в сторону. К хлебу он не притронулся. Тоже, наверное, кусок в горло не лезет. — Расскажешь? — спросил наконец Мирон. Голос звучал хрипло, несмотря на то, что он только что смочил ободранное криками горло. — Да нечего рассказывать. Он отвел меня в склеп под землей. Глубоко, мы спустились этажей на пять или шесть. Она там просто лежит на камнях. — И что? — И что? — переспросил Слава. — И ничего. Уже пошло разложение. — А… понятно. Мирон долго молчал. Слава снова привалился к нему всем телом, и от этого было так удивительно хорошо, несмотря на заломленные руки, гудящие ноги и осознание скорой гибели. — Слава, как ты выкрутился? — Как сумел. Стал читать заговор. Пытался вызвать… ну… ее. — Твою тварь? — Ага. Сейчас она бы нам очень не повредила. — Я и сам про это думал, — со вздохом признался Мирон. — Надо было ее хватать за хвост, пока рядом была. А я… не знаю, испугался, наверное. — И правильно испугался. Знаешь, Мирон, что меня самого пугает сильнее всего? То есть пугало… раньше… — Ну? — То, что ты ее совсем не боишься. Мою тварь. Когда она появляется рядом, ты напряжен, но в целом спокоен. Это неправильно. Она слишком чуждая, чтобы… — Ты ведь и сам ее не боишься. — Да ладно. До усрачки боюсь. Мирон усмехнулся в темноте обкусанными губами. Повернул голову, нащупал щекой Славино темя и вжался в него, закрывая глаза. — Тварь, значит, не пришла. А что Анатолий? — Расстроился, конечно. Я сказал, что стараюсь изо всех сил, да он и сам видел — меня там трясти начало, судороги, ну, знаешь, как со мной бывает. Вроде его это убедило, что я действительно стараюсь. И я сказал, что он прав, это и правда всего лишь одержимость. — Зачем?! — А что нам терять? Что еще мне надо было ему сказать? Что он держит в подвале гниющий труп, который по всем человеческим и божьим законам надо просто с миром похоронить? Он бы убил меня на месте. — И что ты ему сказал? — Что это «сонный дух», но не маленький, как был у Анны, а взрослый и сильный. Что он крепко уцепился за жертву и не хочет ее отпускать. И что мне не хватает сил с ним сразиться всерьез. Потому что я ослабел от голода, стресса… ну, всякое такое. — Ты убедил его, что тебе нужно просто набраться сил, и тогда ты воскресишь его женщину? — Ну, вроде того. Не прямо так, но он сделал из моих слов именно такие выводы. А я и не спорил. — Так почему ты, блядь, здесь? Надо было потребовать перевести тебя в нормальные условия. — Я и потребовал, — сказал Слава и теснее вжался в него всем телом. Мирон беззвучно перевел дыхание. — Ты идиот. — Ох, да брось. — Нет, правда. Он мог перевести тебя наверх. Выпустить на воздух. Ты мог бы сбежать и… — Не мог бы, Мирон. Он никогда не выпустит меня наверх. Ни меня, ни тебя. Он пытается заниматься некромантией. Понимаешь? Тем, что церковь считает ересью. Если кто-нибудь узнает об этом, ему самому не поздоровится. В лучшем случае он лишится сана, а в худшем — его самого отправят в пыточную. И он это знает. Нам отсюда не выйти. И поэтому я… Слава замолчал. Повернул голову, ткнулся в щеку Мирона губами. Теплыми. — Поэтому я лучше проведу это время здесь с тобой. Сколько его там осталось, — прошептал он. Мирон вжался затылком в стену и крепко зажмурился, так крепко, что заныли глазные яблоки. Блядь. Сука. Ебаный в рот. Мать твою… — Это я во всем виноват. — Прекрати. — Нет, я. Я тебя захватил в самом начале, силой заставил со мной остаться. Втянул в свои ебаные игры. Без меня ты не оказался бы в Гимеде, не оживил бы ту проклятую девчонку и… — Я бы давно ушел от тебя, если бы действительно этого хотел, — сказал Слава почти холодно. — Или ты думаешь, у меня нет никакой собственной воли? Думаешь, ее нет ни у кого из тех, кто за тобой пошел? Ни у Яна, ни у Мамая, ни у Охры? Ни у Диляры? Они, по-твоему, ебаные марионетки в твоих руках и не больше? И я в том числе? — Нет. Блядь, Слава, конечно же нет, я… — Так нехуй перекладывать всю ответственность на себя одного. Ты не единственный, кто делает выбор. Твои долбанные амбиции привели нас в эту яму в той же мере, что и моя тварь. — Твоя тварь, — повторил Мирон. — Она приходила к тебе в Гимеде. Недавно. Когда ты обвел кровать меловым кругом. И я приказал ей убраться навсегда. Сказал, что не позволю… не отдам ей тебя. Слава долго молчал. Потом глухо ответил: — Я знаю. — Знаешь? — Конечно. И… все не так, Мирон. Не совсем так. Ты не все знаешь. До сих пор. Я не хотел… не мог тебе сказать. Мне казалось, это навредит… или просто разобьет тебе сердце. Мирон, поведя плечами, стряхнул с себя Славины руки и сел прямо. Слава отстранился от него. Теперь они сидели во мраке рядом, но уже разделенные чем-то невысказанным. Чем-то, что продолжали друг от друга скрывать. — О чем ты, блядь, говоришь? — Твой амулет. Ты ведь даже не заметил, что потерял его, да? — Я не потерял, с меня его сорвали эти ублюдки… Или нет? — секунду подумав, спросил Мирон. Он не мог видеть, кивает ли Слава или качает головой. Поэтому просто ждал ответа. — Это я снял его с тебя. Пару дней назад. Когда ты уснул после секса. — Зачем? — только и смог спросить Мирон. — Потому что в этой вещи заключено зло. Мирон вдруг почувствовал, как в нем волной поднимается ярость. После муки, боли, стыда, вины, отчаяния это оказалось даже приятно. — Какого хуя, Слава? Опять твоя волынка про добро и зло? Тебе пять лет, что ли?! Хватит верить в ебаные сказки! — Это не сказки, — упрямо сказал Слава. — Это бехелит. Красный бехелит. Когда я только его увидел на тебе, то решил, что это подделка. Их очень много, сотни и тысячи, многие попадаются до сих пор на ярмарках у шарлатанов. Я решил, что это одна из них. Невероятно, чтобы он оказался настоящий. — Да кто настоящий, что ты вообще несешь?! — Бехелит. Камень, который ты носил на шее. Точнее, это совсем не камень, просто он так выглядит. Но на самом деле он живой. Пару дней назад, когда ты уснул, а я дремал у тебя на груди, я вдруг увидел, что он открыл глаза. И смотрит. Смотрит на меня. У него голубые глаза. У Славы перехватило дыхание. Он дышал тяжело и сипло. Потянулся к кувшину, схватил его и опрокинул в рот, жадно допивая остаток воды. Потом отбросил, и кувшин покатился в угол, вызвав злобный писк притаившейся там крысы. — Красный бехелит — артефакт, призывающий в наш мир Длань Господа. Никто не знает точно, что это такое. Но, скорее всего, Первый Апокалипсис, открывший врата для демонов в наш мир, был вызван именно пробуждением красного бехелита. Это сосредоточие разрушения, насилия, смерти и зла. И власти. У бехелита всегда есть хозяин, который носит его при себе, обычно в виде амулета. Когда бехелит пробуждается, он наделяет своего хозяина властью над миром. И превращает в демона. Император Гриффит владел бехелитом. И к тому времени, когда стал императором, давно уже перестал быть человеком. — Это просто легенда, — сказал Мирон, хотя убийственная уверенность в голосе Славы начинала его по-настоящему пугать. — Нет, не просто легенда. Люди могут придумывать, заблуждаться или врать. Но мне про все это рассказала моя тварь. Она знает, что такое бехелит, и знает про Длань Господа. Правда, подробно объяснить не смогла. Я только знаю, что это что-то по-настоящему плохое. Хуже моей твари, Мирон, хуже инквизиции, хуже всего, что мы можем вообразить. Когда бехелит пробуждает Длань Господа, мир умирает. А хозяин бехелита становится чудовищем. — Если твоя тварь об этом знала… — начал Мирон. Стройная картина, сложившаяся в его голове в последние месяцы, внезапно раскололась на сотни осколков, и теперь они бешено перемешивались, складываясь в новую… и Мирон не знал, ужасает она его или потрясает. Или восхищает. Слава кивнул — глаза Мирона достаточно привыкли к темноте, чтобы это разглядеть. — Тогда на поле боя, когда тварь завладела телом Креппа, она дотянулась до твоей груди. Ее прикосновение прожгло одежду, она случайно коснулась бехелита. И сразу поняла, что это такое. И кто такой ты. — Хозяин бехелита? — Да. С другим бехелит не уживется. Просто не позволит себя надеть. Ты говорил, что украл его из хижины шаманки, где он просто висел в связке других амулетов. Она скорее всего просто не знала, что это такое, ей в голову не приходило его надеть — бехелит отталкивал ее, не допускал даже мысли его использовать. Если ты не хозяин, ты его не наденешь. — Ты пытался? Слава осекся. Потом виновато сказал: — Ну… да, не удержался. Хотелось проверить. Вдруг это все-таки подделка. Но я не смог его надеть. Шнурок сжался, и я просто не сумел просунуть через него голову. А когда посмотрел на сам камень… он опять открыл глаза, и рот тоже, и… он на меня кричал. Требовал, чтобы я оставил его в покое и вернул хозяину. Это было так жутко, ты представить себе не можешь. — И что ты с ним сделал? — Выбросил. В канализационную трубу. — Блядь, Слава… — Я даже не знал, поможет ли это! Бехелит всегда возвращается к хозяину, всегда его находит. Я думал, ты однажды будешь мыть руки, и он упадет тебе из крана прямо в ладони. Может, так и случилось бы, и он просто… просто не успел. — А если бы успел? Он мог бы нас сейчас спасти? Ты говорил, что он дает власть. — Не сам бехелит. Власть дает Длань Господа. Если хозяин бехелита согласится принести жертву. — Какую жертву? — Не знаю. Но точно ничего хорошего. — Ты говоришь, Гриффит стал императором, уже будучи демоном. Но ведь есть полно его изображений того времени, он выглядит как человек. — Выглядит, — повторил Слава. — Не имеет никакого значения, как он выглядит. Перед тем, как захватить Мидланд, он больше года провел в подземной темнице. Его страшно искалечили. Перерезали сухожилия, вырвали язык. Но ты нигде не найдешь упоминаний о том, что император Гриффит был калекой. Он был, судя по портретам, охуенным красавцем и потом еще десятилетиями сводил с ума и женщин, и мужчин. — Так он что, заключил сделку? — Думаю, да. Точно никто не знает. Да я и не хочу об этом ничего знать, Мирон. Это зло. Это тьма, такая тьма, которую нельзя впускать в свою душу. Иначе это будешь уже не ты. — Гриффит был в тюрьме, — сказал Мирон. Он пропустил мимо ушей почти все зловещие предупреждения, о которых твердил Слава. Четко услышал только одно слово: власть. — Как и мы. Его пытали. И бехелит его спас. Так выходит? — Не знаю. Вроде бы бехелит пробуждается сам собой при определенных условиях. — Каких именно? — Да какая теперь разница… — Каких именно, Слава? — Ну… вроде бы, хозяин должен дойти до крайней степени отчаяния. И страстно желать любой ценой избежать своей участи. Мирон секунду смотрел на него в темноте. Потом откинулся назад, к стене. И сипло расхохотался страшным, каркающим смехом, от которого ему скрутило нутро. — Ну так посмотри вокруг! — крикнул он. — Посмотри вокруг, Славик, если разглядишь хоть что-то в этой ебаной яме! Как раз сейчас идеальные условия, как думаешь? А?! — Мирон, не надо… я же говорю, цена слишком… — Насрать на цену! Мы могли спастись! Могли бы! Если бы ты не вбил себе в голову, что имеешь право выбирать за меня мою судьбу! — А ты сам-то лучше, что ли? — заорал вдруг Слава в ответ, с силой толкая его в грудь обеими руками. — Ты за меня, что ли, нихуя не выбирал?! От неожиданной силы толчка Мирон повалился на спину — и громко ахнул от прострелившей в ногах боли. Слава на миг застыл, потом бросился к нему, неловко хватая за воротник скованными руками. — Прости, прости. Господи. Прости меня, я… — Да забей, — кашляя, прохрипел Мирон. Слава помог ему снова сесть прямо. Потом взял его лицо в ладони, обняв дрожащими пальцами. И виновато поцеловал в губы. — Прости меня, — шепотом повторил он. — За то, что я сделал. Я просто не сомневался, что это правильно. Что эта хрень тебя погубит. Погубит нас. Ты так сильно хотел власти, что бехелит точно пробудился бы рано или поздно. Я просто не мог… не мог позволить этой твари тебя забрать. — Зашибись, — с трудом улыбнулся Мирон. — Выходит так, что у каждого из нас своя собственная тварь. И мы с завидным упорством отгоняем их друг от друга. Значит, квиты. Слава опять поцеловал его в губы. Быстро и лихорадочно, и Мирон невольно потянулся к нему, продлевая поцелуй. Даже здесь, даже сейчас, не было ничего слаще Славиных поцелуев. Слава вскинул руки над головой и опустил их позади шеи Мирона. Положил ладони на его затылок, притягивая к себе ближе, и Мирон почувствовал, как цепь от наручников на Славиных запястьях врезается ему в шею. — Славик… — начал он, но Слава не давал ему сказать и слова, упрямо затыкал рот поцелуями, так торопливо, словно утекали их последние минуты. Хотя ведь так оно и было. Разве нет? Слава перекинул левую ногу через вытянутые ноги Мирона. Сжал коленями его бедра и подтянулся вперед, вжимаясь в Мирона грудью и не прекращая целовать. Мирон застонал и слабо заерзал — скованные руки, зажатые между поясницей и спиной, неприятно вдавливались в спину. — Что… ты… ну что ты, Славик… — Хочу тебя, — пробормотал тот. — Да, здесь. Да, сейчас. — Ох, блядь… боюсь, у меня не встанет… — Не понял?! Мне что, обидеться? Покусывая уголок его рта, Слава сильно и требовательно потерся пахом об его пах, и Мирон протяжно застонал. — Услышат… — Плевать, — Слава наконец оторвался от его рта, крепко сжимая ему затылок ладонями. Его дыхание обжигало Мирону губы. — Я сказал инквизитору, что это ты даешь мне силу. Что я не сумел бы воскресить ту девушку, если бы ты не был рядом. Поэтому он и позволил снова тебя увидеть. — Что ты ему еще наплел? Про целительную силу ебли? — В том числе. Мирон вымученно усмехнулся. Несмотря на неудобную позу и болящие ноги, было так здорово ощущать тяжесть Славиного тела на своих бедрах, его дыхание на своих губах, его руки на своей шее. Даже здесь. Даже сейчас. — Нам попался какой-то исключительно странный инквизитор. — Это да. Ты заметил его татуировки? Я видел такие когда-то один раз, давно. Так помечают своих членов в секте Тысячеглазого Демона. Он был еретиком. И почему-то попал не на костер, а на самую верхушку инквизиции. — Наверное, хорошо умеет пытать людей, — пробормотал Мирон. — Это ценный навык. Слава снова его поцеловал. Мирон вздохнул ему в рот. Он и правда побаивался, что не сумеет возбудиться, но, ха-ха, кого он обманывает? Даже если бы ебаный инквизитор перемолол ему ноги в труху, у Мирона бы все равно встало на Славу. От его запаха, вкуса его губ, самого легчайшего прикосновения. Просто от его присутствия рядом. За всю свою жизнь Мирон никогда, никого так сильно не хотел. Во всех смыслах этого простого слова. Хотел. Славе пришлось повозиться, чтобы снять штаны с себя и с Мирона скованными руками, но у него получилось. Наручники сильно ограничивали выбор поз. Мирон нервно усмехнулся, подумав, что Славина — да и его собственная — любовь к связыванию в постели приобрела довольно странную, если не сказать извращенную форму. Было непривычно и неправильно не иметь возможности коснуться Славиной кожи, сжать его в объятиях, бросить, подмять, гладить, ласкать… Но Слава со всем прекрасно справился сам. Повернувшись к Мирону спиной, нашел дыркой его окрепший член. Упираясь сжатыми кулаками в пол между разведенных колен Мирона, стал насаживаться, тихонько постанывая. Их и правда могли услышать, но Мирону внезапно стало на это плевать. На все плевать. На всех инквизиторов и тварей в мире, на все свои прежние цели и мечты, на прошлое, на будущее, на смерть, на страх. Было только это мгновение и их слившиеся тела в окружении полной тьмы. И никогда они еще не сливались друг с другом полнее, теснее, ближе. Слава насаживался, Мирон вскоре стал подбрасывать бедра ему навстречу, тоже упираясь скованными руками в пол для равновесия. Через несколько минут они уже глухо постанывали в унисон, кусая губы, стараясь сдержаться. А потом перестали стараться. Кончая, Слава громко, пронзительно вскрикнул, и в крике не было отчаяния — была победа, был триумф. Как будто в эту секунду он познал нечто бесконечно важное. Важнее, чем жизнь или смерть любого из них. Мирон вышел из него, чувствуя, как по члену стекает сперма, и гадая, много ли ее осталось у Славы внутри. Она останется там — частичка Мирона внутри у Славы — завтра, когда их… Он остановил эту мысль, не додумав. Завтра не существует. Слава одел его и оделся сам, сел рядом. — Есть хочется, — сказал Мирон. — Там нам вроде бы хлеба дали? — Ага. Будешь все-таки? — Да, давай. Ему всегда хотелось жрать после секса, Слава это прекрасно знал. Мирон уловил его слабую улыбку в темноте, и знал, что Слава тоже об этом сейчас подумал. Слава передвинулся ближе к двери, чтобы взять тарелку с хлебом. Потянулся руками — и вскрикнул. — Блядь! Тут крыса! Чуть не цапнула меня, зараза… — Вот сука, — ругнулся Мирон, выпрямляясь. Он уже научился сосуществовать с этой дрянью — он ее не трогал, и она к нему не лезла, но на черный арестантский хлеб все-таки позарилась. И ведь даже пришибить эту тварь нечем… Едва Мирон об этом подумал, Слава схватил пустой кувшин из-под воды и с силой опустил вниз. Мирон вздрогнул всем телом: почему-то ему всегда казалось, что Слава и мухи не обидит, но в этом ударе была какая-то животная, слепая ярость, ненависть ко всему на свете. Крыса пронзительно пискнула, но уже не так яростно, как раньше, скорее отчаянно. Слава ударил ее кувшином еще раз. Писк оборвался. — Есть ты это, наверное, уже не станешь, — тяжело дыша, сказал Слава. — Но хоть по босым ногам шнырять перестанет. — Ну ты даешь, — только и смог выговорить Мирон. Слава какое-то время сидел неподвижно. Мирону почему-то казалось, что он хмурится. Потом он наклонился и тронул еще теплый крысиный трупик рукой. — Слава, блядь, брось ее, чего ты еще… — Подожди. Тут что-то есть. Слава немного повозился в темноте. Потом придвинулся к Мирону чуть ближе. И остановился. — Мне показалось… Он замолчал. — Что? — спросил Мирон. — Нет. Ничего. — Слава, твою мать! Наверное, в его голосе прозвучала прежняя властность — из других времен, другой жизни, не ограниченной этим каменным мешком. И Слава подчинился этой властности, как уже подчинялся раньше. Неохотно протянул руку, показывая что-то Мирону. — Это было на ней… на крысе. Зацепилось за шею. Она так с ним и бегала здесь. Ты бы увидел, если бы так темно не было. Что-то свисало с его пальцев. Что-то маленькое. На шнурке. — Бехелит всегда возвращается к своему истинному хозяину, — еле слышно сказал Слава. — Но ты можешь его не брать. Ты… можешь, Мирон. Секунды тянулись бесконечно. Каждая из них вмещала тысячи несказанных слов. — Надень его на меня, — сказал Мирон. Слава долго сидел неподвижно. Очень долго. Но он знал — и Мирон знал, — что это не его решение, не его выбор. Бехелит всегда возвращается. Не важно, каким именно путем. Мирон наклонил голову, и кожаный шнурок скользнул через нее ему на шею. Маленький красный камень привычно лег в выемку между ключицами. Только сейчас он казался странно холодным. Очень холодным. Слава сидел напротив Мирона, уронив на колени скованные руки. И так тянулось время — в молчании, холоде и мраке.